Текст книги "Луна в тумане"
Автор книги: Генри Лайон Олди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)
«Кто будет писать отчет?»
На преподобного Цудзи было страшно смотреть.
Он вздрагивал, словно лекарь всаживал в него иглу за иглой, вертел головой, как пес, потерявший след, – и оглядывал храм, будто человек, который впервые попал сюда и дал клятву запомнить все до мельчайших подробностей. Взгляд его то и дело обращался к Тысячерукой Каннон – и соскальзывал на красный фонарь, предназначенный для прошений.
Богиня и стражи отвечали монаху молчанием и равнодушием.
– Нет, не чую, – вдруг сказал он. – Его больше нет.
– Кого? – удивился Хизэши. – Если вы про этого бедолагу, так я ж говорю: он умер.
– Духа нет, – объяснил преподобный Цудзи. – Богиня выполнила просьбу. Шаловливый дух покинул несчастного. Храм он тоже покинул, поскольку я не отмечаю его присутствия. Богиня снизошла…
Ничего себе снизошла, подумал я, глядя на безгласный труп. Врагам моим такое милосердие!
– Он должен был прийти в себя! – не унимался монах, ломая руки в отчаянии. – Он не мог умереть! Если дух покинул его, собственная душа вашего друга должна была очиститься, а разум просветлеть. Если же отлёт духа убил его, я могу допустить лишь одно…
– Что? – выдохнули мы.
Преподобный Цудзи взмахнул посохом:
– Это значит, что души вашего друга уже не было в теле. Тело оживлял только пришлый дух, и с его уходом тело стало просто телом, – опустевшим сосудом, обычным мертвецом. Души в нем не было еще тогда, когда мы стояли в его спальне…
– Немыслимая глупость! – отрезал я.
– Как это не было души? – поддержал Таро. – Да, он вел себя неестественно, но душа! Куда же она делась, я вас спрашиваю?
– Я не знаю, – печально отозвался монах.
– Кто будет писать отчет? – деловито поинтересовался Хизэши. – Состав преступления отсутствует, души не по части полиции. На меня не рассчитывайте!
– Это не фуккацу, – поспешил отмазаться и я. – Убийства не было, перерождения тоже. Все живы, вернее, кое-кто мертв, но без применения насилия. А где там была душа, куда улетел дух, – не по нашему ведомству.
– Ну, не знаю, – возразил подлец Хизэши. – Дух в теле был? Был. Человек был живой? Живой. Дух улетел, человек неживой. Натуральное убийство, как по мне. С косвенными признаками фуккацу. Кто просил Каннон, чтобы дух улетел?
– Я всего лишь просил, – громче, чем следовало, выкрикнул монах. – Хотите сказать, что я убийца? Тогда почему моя душа еще при мне? Будь я убийцей, душа бы покинула меня, а чуждый дух занял бы ее место! Нет, я жалкий проситель, а дух из тела изгнала благая Каннон. Это она…
Преподобный Цудзи подавился словами. Лицо его стало багровым, как панцирь вареного рака. Кажется, лишь сейчас до него дошло, что обвинить Тысячерукую Каннон в убийстве, находясь в ее храме, – не лучшая идея. А уж если, повинуясь закону будды Амиды, шаловливый дух захватил бы бессмертное тело богини милосердия, изгнав ее собственную душу…
Не думаю, что нам понравилось бы новое милосердие.
Гэра-гэра-варау!
Нет, такое даже вообразить страшно.
– Я напишу, – буркнул Таро, прекращая наш спор. – Какое там фуккацу! Богиня как богиня, монах как монах. И тело как тело, ничего особенного. И вообще…
Он оскалился по-волчьи. Таким я видел его впервые.
– …и вообще, законы простолюдинов не писаны для князей, а законы людей – для богов и будд. Оставьте тревоги! Я напишу такой отчет, какой надо, и передам в курьерскую службу, начальнику покойного. Там он ляжет в бамбуковый футляр и о нем забудут навсегда. Эй, преподобный, вы мне поможете? Без ваших свидетельств не обойтись.
Монах кивнул:
– Да, конечно. Все, что в моих силах!
Все, что в его силах, подумал я, глядя на красный фонарь. Сказать по правде, я уже сто раз пожалел, что преподобный Цудзи принюхался, удивился и зашел в дом Таку Миуры, а не прошел мимо. Живой Таку, даже лишенный рассудка, был бы гораздо предпочтительней мертвого.
Выходной день был безнадежно испорчен.
Впрочем, грех жаловаться, – сейчас в храме лежал кое-кто, для кого выходной был испорчен куда сильнее моего!
У выхода я обернулся. Вероятно, это были последствия утренней чрезмерной выпивки, но мне почудилось, что красный фонарь налился дурной кровью, как бывает с человеческим лицом от хохота или гнева. Веревочки с записками, обращенными к милосердию богини, превратились в сальные волосы, бумага в нижней части фонаря лопнула, сделавшись разинутым ртом, наружу вывалился длинный клок, нет, язык, он вывалился и затрепетал, дразнясь; две круглые дыры вверху обернулись глазами, вылезли из орбит; я помнил эту пугающую гримасу, я отпрянул, когда она исказила лицо Таку Миуры, забившегося в угол спальни со свечой в руках; и статуя громовика Рэйдена, моего небесного тезки и покровителя, уже приподняла колотушку, готовясь разить без промаха и пощады…
Нет, чепуха.
Ничего такого. Фонарь как фонарь, статуя как статуя.
Надо меньше пить.
Глава третья
Герой и его семья
1«Мы уже всё знаем!»
Всю дорогу до дому меня донимали пчелы.
Вились, жужжали, лезли в лицо. Я им что, цветок?! Меня медом обмазали? Хорошо хоть, не мухи. А то еще хуже бы про себя думал.
Я щурился, ускорял шаг, сворачивал на одну улицу, на другую, в попытках оторваться от роя. Руками не отмахивался, чтобы не злить преследователей, но удержаться было трудно. Потеха, если смотреть со стороны!
Может, их запах саке приманивает?
О пчелах-пьяницах я не слышал. Так мало ли о чем я не слышал? Например, о шаловливых духах, кто занимает чужое опустевшее тело, а потом покидает его по приказу Тысячерукой Каннон. Дух, как ты попал в тело Таку Миуры? Куда делась душа самого Миуры?
Не пахнет ли здесь фуккацу?
В храме я поспешил заявить, что фуккацу не было. Но, возможно, фуккацу имело место до того? Когда безымянный дух вошел в Миуру?!
Мысли путались от событий, жары и последствий выпивки. Моя бедная голова гудела, как пчелиный улей. В какой-то момент даже подумалось: пчелы вылетели из нее, а теперь пытаются попасть обратно.
Вот же глупость несусветная!
Я остановился так резко, что водонос, шедший следом, едва на меня не налетел. Все, хватит! Что бы ни произошло, и душа Таку Миуры, и дух, занявший ее место, покинули Чистую Землю. Если дух ухитрился изгнать душу Миуры из его тела, карма не заставила себя долго ждать: с духом в итоге произошло то же самое. Если преступление имело место, воздаяние уже свершилось. В любом случае, факт фуккацу не подтвержден, заявления нет, свидетелей нет…
– Господин! Может, чашку мятной воды с юдзу[18]18
Японский лимон.
[Закрыть]?
Вода была кислой и ароматной, с терпкими нотками.
Ф-фух! Полегчало.
* * *
А дома меня уже ждали.
Стояли посреди двора и смотрели на пьяницу и бездельника. Залил глаза с утра, а теперь мается похмельем! Сейчас всё выскажут, без стеснений. И поделом!
– Надо бы тебе умыться, – нарушил молчание отец.
– Я тебе чай заварю, – подхватила матушка.
– Я сейчас! Я мигом! Вот и столик под навесом…
Это О-Сузу.
– Я помогу! Только ворота закрою…
Это Каори.
– Я и сам могу… – оторопел я.
Куда там! Каори вихрем промчалась мимо меня к воротам. О-Сузу принялась накрывать стол, матушка занялась чаем, а отец потащил воду от колодца к корыту. Он что, боялся, что я сам не донесу? Вид у меня был еще тот, но не настолько же, чтобы решить, будто взрослого сына ноги не держат?
Или настолько?!
Я разделся до пояса. Долго, с наслаждением плескался, а отец обливал меня из черпака. Головная боль утихала, я начал слышать отца:
– …разносчик рыбы рассказал. Он от разносчика пирожков услыхал…
Ух-х, хорошо!
– Еще!
– …вскрылось гнездо разврата и нечестивых ритуалов. Такое творили – страшно вслух произнести!
– Ритуалов? Нечестивых?
– …призывали духов. Как бы даже не демонов! Вступали в сношения с мертвыми… Тьфу, мерзость! На окру̀гу порчу навели: сна лишили, с ума свели. А служба Карпа-и-Дракона в лице дознавателя Торюмона Рэйдена…
– В чьем лице?!
– …разоблачила! Совместно с полицией. И святого монаха привели, нечисть изгнать. Судейского чиновника, и того не забыли, – дабы сразу для суда всё оформить. Потому как, – отец воздел к небу указательный палец, – предусмотрительность! Второе имя моего сына!
Он вручил мне полотенце. Я принялся растираться, пытаясь собраться с мыслями. Служебной тайны я не выдам, если расскажу всё как есть. Дело в любом случае не по нашей части, а город, похоже, и так полнится слухами. Пусть лучше семья узнает правду из первых рук, чем будут внимать небылицам.
Приняв решение, я оделся и проследовал под навес.
К чаю О-Сузу выставила пирожные из красных бобов с тертыми каштанами, желе из водорослей, паровые рисовые колобки моти и соевый тофу. Завидев меня, служанка заговорщицки шепнула:
– Вы герой, хозяин!
– Герой?
– Настоящий герой древности! Я от разносчика тофу узнала, а он – от разносчика зелени…
Я проклял всех разносчиков вместе и по отдельности.
– …вы, хозяин, изобличили самурая, который был вовсе и не самурай! Разбойник и развратник! Другой самурай хотел его задержать, бился с ним, не рассчитал удара… Вот беда-то!
Мое лицо только поощрило болтливость служанки:
– Разбойник фуккацу скрыл, тело старое спрятал и стал жить-поживать в самурайском доме. У дружков деньги выманивал, невинных девиц соблазнял. Вот вы, хозяин, и дознались, и явились, и во всем его обвинили. Он – за плеть, но куда разбойнику против вас?! Тут и полиция примчалась, и судейские, и монах на всякий случай!..
Подошла матушка с подносом, и О-Сузу умолкла.
– Мы всё знаем! – воскликнула матушка.
Ага, кто б сомневался!
– Приходил разносчик суши, он слышал от разносчика слив и яблок…
Чего у нас в Акаяме только не разносят!
– …соседи дом так и прозвали: дом Буйных Духов! Один дух в самурае жил, уже давно, а другие тоже хотели воплотиться. Они просто подходящего человека найти не могли, потому что не во всякого вселиться можно.
– Не во всякого, – подтвердил я.
– Буйные духи войти могут только в пьяницу и буяна. Вот одержимый и созывал приятелей по вечерам, устраивал попойки. Только пьяницы пили, горланили песни, а после засыпа̀ли. Буйства им не хватало для вхождения духов! Лишь одержимый не падал без чувств, – дух в нем позволял ему выпить больше всех и держаться на ногах…
Я аж заслушался!
– …и тогда мой храбрый сын вызвал одержимого на состязание: кто кого перепьёт. А как хмель свалил дурачину, – это я не про тебя! – дух из тела вышел вон. А в доме прятался монах, он духу дорогу назад и закрыл…
Матушкина история была лучшей. Выходит, я не пьянствовал, а сражался с буйным духом на чашках саке – и вышел победителем! Теперь сразу понятно, почему герой приплелся домой, едва волоча ноги, и от героя за десять дзё[19]19
Дзё – японская мера длины, 3,03 м. 10 дзё – это 30,3 м.
[Закрыть] разит перегаром!
Интересно, семью Комацу тоже побаловали историями, где главным героем был их сын-полицейский? А семью Кисиды? «И тогда судебный секретарь вызвал одержимого на состязание, купив столько саке, что впору утопиться…»
Будет несправедливо, если вся слава достанется мне одному.
– А разносчик пирожных, – влезла Каори, видя, что осталась не у дел, – говорил совсем не так! Ему поведал разносчик пряностей, а ему – почтенная госпожа Чихэру, свидетельница и очевидица!
Госпожа Чихэру, значит? Прямо-таки госпожа?!
– …они сто дней… нет, сто ночей не спали! Пошли жаловаться в судейскую управу, а им с порога: «Дураки! Тут в полицию надо!» И пошли с ними в полицию. А в полиции с порога: «Мы сами не справимся, тут святой монах надобен!» И пошли с ними в храм. А монах им: «Мне помощь нужна. Идите не к кому-нибудь, а к дознавателю Рэйдену!» И пошли они…
Где-то я уже слышал эту историю. С другими участниками.
Вот приду на службу, а начальство мне и скажет: «Рэйден-сан, да вы популярная фигура! Театр Кабуки по вам плачет…» Хорошо еще, Широно дома нет: выходной дали только мне. Сидит мой помощник в управе, плавает в бумажном море. А то представляю, какую историю я бы услышал от него!
– …а мой названый братик взял большую плеть, – и малую тоже! – натер их волшебным снадобьем, которое дал ему монах, и вошел в дом, где сидел демон. Днем демон притворялся самураем, а ночью начинал чиновничать…
– Может, бесчинствовать? – предположил я.
– Ага, бесчинствовать! – просияла Каори. – И бился ты с демоном всю ночь, от заката до рассвета, но когда взошло солнце, демон стал слабеть…
– Ба-бах!
Я аж подскочил.
Над соседским садом, отчаянно хлопая крыльями, взлетела стая желто-лиловых голубей, которых не пойми за что называют «зелеными». И чего я дернулся? Должно быть, от усталости. Ну, Ран в стрельбе упражняется. Пора бы привыкнуть. Впрочем, жена обычно стреляла по утрам, устраивая побудку соседским лежебокам.
С чего это она палит в неурочный час?
– Прекрасный выстрел, госпожа!
Чужой голос. Мужской голос.
– Ваше фитильное хинава-дзю – просто прелесть! Давно не встречал такого восхитительного ружья. Ну да я вам уже говорил…
Уже, значит, говорил?!
– Подождите, я быстро, – бросил я родным.
И со всей возможной решимостью отправился на задний двор, где Ран обустроила стрельбище.
2Дядюшка Кэндзиро
Пороховой дым уже рассеялся.
Из последних выцветших прядей, словно из тумана, тающего под солнцем, проступила Ран с ружьем. За ней, ближе к забору, на высокой подставке красовались иззубренные останки разнесенного пулей кувшина. Сосед-гончар взял себе ученика, и результаты его неудач забирала моя жена, используя в качестве мишеней.
Ружье Ран перезаряжала, не глядя. Смотрела же она на худосочного мужчину, старше меня лет на десять. Одежда скромного мышиного цвета – чистая, но поношенная, местами аккуратно залатанная, – шляпа из соломы, через плечо – потрепанная сумка.
– …замечательно сохранилось! Надо же, столько лет… Вы не только отличный стрелок, госпожа! Вы еще и образцово следите за своим оружием! Оно в прекрасном состоянии. Никто бы не управился лучше!
– Вы мне льстите, – Ран из последних сил притворялась скромницей. – Я всего лишь жалкое подобие моей матушки. А она – моей бабушки…
– Семейное искусство, понимаю! О, господин Рэйден!
– Доброго дня, дядюшка Кэндзиро.
– Наидобрейшего!
Этого человека я знал. Почему дядюшка, при его-то молодости?
Сейчас расскажу.
Жил в нашем квартале старьевщик, дядюшка Цукаса. Сколько лет было старику, никто не знал. Кое-кто шутил, что дядюшка Цукаса застал еще Страну Восходящего Солнца. А может, и не шутил.
Как бы то ни было, дело свое дядюшка Цукаса знал хорошо. Что ни делай, человек способен стать мастером. Сломанные, безнадежно испорченные вещи, – чайные столики, сундуки, фонари, зонтики, веера, одежда, обувь, сямисэны и кото[20]20
Кото – щипковый музыкальный инструмент, длинная цитра с подвижными кобылками.
[Закрыть], подставки из орехового дерева и бука – пройдя через руки старика, они преображались и обретали второе рождение.
Желающие приобрести их за умеренную цену выстраивались в очередь. Тем дядюшка Цукаса и жил.
Обитал он в захудалом домишке, там же оборудовал свою мастерскую. Время от времени совершал обход квартала, стучался в ворота в поисках вещей, от которых хозяева хотели бы избавиться за сущие гроши, – и возвращался домой с добычей.
Два или три года назад, уже не помню, у дядюшки Цукасы поселился бездомный ронин по имени Кэндзиро. Поговаривали, что раньше он жил в других местах, даже был женат, но супруга тяжело заболела – и, утратив надежду на выздоровление, покончила с собой, дабы не обременять мужа. Грустная история, да. Вот и Кэндзиро тоже загрустил, отправился странствовать и в итоге осел у нашего старьевщика.
Ноги к тому времени стали отказывать старику, так что помощник пришелся кстати. Дядюшка Цукаса еще некоторое время ковылял по кварталу, бережно поддерживаемый Кэндзиро, и представлял всем своего помощника. А потом за добычей стал выходить один Кэндзиро. Старик сидел дома, чинил разный хлам и учил ронина премудростям своего ремесла.
Искусства? Ну, не буду спорить.
Вскоре старик умер: заснул и не проснулся. Хорошая смерть, лёгкая. Думаю, дядюшка Цукаса ее заслужил.
Помощник стал наследником. К нему перешли и дом, и дело, и прозвище «дядюшка Кэндзиро», несмотря на молодой возраст. К нему перешел и талант – старье, выходя из-под его рук, оборачивалось вещами, полезными в хозяйстве.
Короче, насчет Кэндзиро можно было не тревожиться. Вне сомнений, зашел к моему отцу забрать одежду, какая сносилась, а тут Ран с ружьем. Вещь редкая, старинная – ружье, а не моя жена! – любой заинтересуется.
Кэндзиро никогда не отличался завидным здоровьем. Но сегодня он выглядел хуже обычного. Лицо приобрело землистый цвет, под глазами набрякли синюшные мешки. В самих глазах – лихорадочный блеск, будто у старьевщика жар.
– С тобой все в порядке? – спросил я. – Сходил бы к лекарю, а?
– Благодарю за заботу, господин. Я здоров. Устал очень: срочный заказ, работал всю ночь.
– Тогда идем пить чай. Восстановишь силы!
– Тысяча благодарностей! Мне, право, неловко…
– Тем не менее, я настаиваю…
Он согласился с третьего раза. Достойный человек, да.
– А ты, Ран? Уверен, все истории ты уже выслушала. Не хочешь ли теперь послушать мою?
– Я зарядила ружьё. – Ран колебалась. – Его нельзя оставлять заряженным.
Это, значит, поставить новую мишень. Прицелиться, выстрелить. Почистить ружье после выстрела. Просто пальнуть в забор было недостойно Ран.
– Ничего не случится, если ты выстрелишь после чаепития.
– Слово мужа – закон. Я подчиняюсь.
Стараясь не хихикать, Ран тщательно загасила фитиль и поставила ружье в стойку на веранде. По дороге моя жена все оглядывалась. Словно опасалась, что оружие само разожжет фитиль и примется палить почем зря.
3«Просто взял и умер?»
– …и что, ничего не украли?
Это спросил отец, когда я описал разгром в доме Таку Миуры.
– Кажется, нет. Хизэши всё осмотрел. Что не разломали, лежало на своих местах. Хотя точно сказать не возьмусь.
– Иногда погромом пытаются скрыть кражу.
– Думаю, это не тот случай.
Семья с неодобрением косилась на отца. Ишь, перебивает! Семья жаждала продолжения. Кто я такой, чтобы спорить с семьей?
– И тут мы обратили внимание на хозяина дома…
Все слушали, боясь пропустить хоть слово. Все слушали по-разному. Отец хмурился, складки на его лбу проступили резче. Матушка переживала, ахала: «Страсти-то какие!» Ран была невозмутима, только сжала кулаки так, что костяшки стали белыми. Каори подалась вперед, аж дышать забыла. Еще чуть-чуть, и названая сестренка сама бы нырнула головой вперед в ужасный дом на улице Ширакава.
Вот О-Сузу, та была разочарована. Где фуккацу? Где злобные разбойники и соблазнённые девицы? Где, спрашивается, поединки, аресты, допросы с пристрастием?!
Что же до дядюшки Кэндзиро, то от горячего чая, закусок, а больше всего от моего рассказа, он заметно ожил. Не сиделось ему на месте. Щеки пылали болезненным румянцем, глаза блестели пуще прежнего.
– И что? – не выдержал он. – Одержимый не сказал ни единого слова?! Кроме дурацкого «гэра-гэра»?!
– Ни единого, – подтвердил я.
И осекся. Ни единого разумного слова, вот ведь закавыка. Мне уже встречались люди, одержимые духами, – служба такая! – и все они изъяснялись более-менее внятно, по-человечески. А тут «О-ё, гэра-гэра-варау! Доки-доки!». Это что же получается? В Таку вселился дух-безумец?!
– Увы, – я развел руками. – Таку Миура умер в храме Каннон, ничего нам не сказав.
– Просто взял и умер?! – старьевщик был недоволен. – Испустил дух, и всё?
– Испустил дух?
Я криво ухмыльнулся:
– Очень точно подмечено!
– От чего же он умер?
– От того, что неведомый дух покинул его тело. А собственной души Миуры в теле не оказалось. Дядюшка Кэндзиро, тебя так взволновала эта история?
– Еще бы! Разве ваш рассказ может оставить кого-то равнодушным? Меня с детства увлекали истории про духов и призраков. Хотя я полагал, что всё это сказки. Но смерть Миуры – чистая правда, ведь так? Мог ли я не прийти в волнение?!
– И на этом конец? – вмешался отец.
– Да, конец. Если не считать того, что город теперь полнится самыми безумными слухами. Каждый разносчик бегает и пересказывает, словно он – старая нищенка Чихэру во плоти!
– Чихэру? Она стала нищенкой?
Я с удивлением уставился на отца:
– Вы ее знаете?
– Это может быть и другая Чихэру, – в отцовском голосе сквозила неуверенность. – Сейчас ей должно быть за семьдесят. Малорослая, сухощавая, нос крючком…
– Да, – подтвердил я. – Именно так она и выглядит
– Лет сорок назад, – отец сдвинул брови, вспоминая, – Чихэру жила с дядюшкой Цукасой. Я имею в виду, жила в его доме.
– С моим сенсеем? – изумился Кэндзиро.
– С ним. Он тогда был не слишком стар, и учеников не имел. Они с Чихэру не были женаты, но жили, как супруги. Лет пять или шесть, уже не помню.
– И что потом?
– Чихэру сбежала от Цукасы.
– Он ее бил? Обижал? Выгнал?!
– Никто не знал, почему. А Цукаса не говорил. Теперь она, выходит, нищенка…
Кэндзиро пялился на отца с откровенным недоверием. «Сорок лет назад? – кричал его взгляд. – Вы, уважаемый, слишком молоды, чтобы хорошо помнить события того времени!» Ну да, новый старьевщик был не в курсе истории нашей семьи. Отец-то помнить не мог, а вот бабушка, которая в один малопрекрасный день стала моим отцом, – та, конечно же, помнила.
Вместе с рассказом завершилось и чаепитие. Съели все, что было на столе, – истории о духах возбуждают аппетит. Мне же перепал один рисовый колобок, и всё. Беда нам, сказителям!
Лягу спать голодным, если матушка не побеспокоится.
Десять раз поблагодарив нас за гостеприимство, дядюшка Кэндзиро заторопился домой. Отец попросил его задержаться и вскоре принес тючок одежды и одну сандалию без пары. Старьевшик осмотрел вещи, вручил отцу пару медяков и сложил добычу в сумку. Торговаться не стали. Такое случалось нечасто.
В воротах Кэндзиро обернулся.
– Госпожа Ран, ваше ружье… Думаю, я бы смог найти на него покупателя. Он даст хорошую цену, очень хорошую! Вы не пожалеете.
– Ружье не продается, – отрезала Ран.
– Прошу простить мою бестактность. Но если вы передумаете…
Он встретился глазами с Ран и сбежал, не закончив фразу.
Вскоре раздался оглушительный грохот выстрела: моя жена вспомнила, что надо разрядить ружье.
* * *
Проснулся ни свет ни заря.
Небо на востоке едва начало сереть, двор тонул в предутренней мгле. До уборной я брел по колено в тумане. В голове таяли обрывки сна. Вот же чепуха! – мне приснился красный фонарь, нет, фонарище в храме Тысячерукой Каннон. Бесчисленные веревочки, свешиваясь с него, шевелились щупальцами медузы.
Фонарище подмигивал мне, – уж не знаю, чем.
Как бы то ни было, из дому я вышел на добрый час раньше, чем обычно, отправившись прямиком на улицу Ширакава. Ворота дома Таку Миуры были приоткрыты, а зияющий дверной проем жилища и вовсе приглашал: заходи кто хочет, бери что хочешь! Я опасался, что соседи уже успели этим воспользоваться – чего добру пропадать? – и ошибся.
Разгром никуда не делся, но из вещей, вроде бы, ничего не исчезло. Впрочем, то, за чем я пришел, вряд ли заинтересовало бы кого-нибудь, кроме меня. Раскрыв холщовую сумку, я со всем возможным старанием собрал останки искалеченного фонаря – сон, что называется, в руку! – и покинул дом несчастного курьера.
На службу я явился вовремя.
