Текст книги "Луна в тумане"

Автор книги: Генри Лайон Олди

Единственным хорошим моментом, какой я мог найти в сложившейся ситуации, было лишь то, что фуккацу все-таки имело место, и не один раз. А значит, я мог продолжать дело попрыгунчика с чистой совестью, не передавая его в полицию.

Если, конечно, это было чем-то хорошим. Продолжать-то я мог. Как его завершить, это дело?!

– Суга – герой! – Исиба хрипло расхохотался. – Суга – храбрец! Мне же тебя в пример ставили! Суга торговался, как лев! Вырвал льготы из пасти чудовища!

Он взмахнул недоеденным пирожком:

– Суга – стальное сердце! Дом Исиба ему и в подметки не годится! А Суга – мерзавец и трус. Собачье дерьмо ты, Суга. Зачем ты вообще все это затеял, болван?

– Долговые обязательства, – объяснил Суга, багровый от стыда. – Дела шли скверно, я влез в долги. Со мной должны были расплатиться несколько знатных самураев, заложивших свой рис под кредит, выданный им. Это покрыло бы мой долг перед правительственными складами, но самураи тянут с выплатой. Что, если они вообще откажутся платить?

– Подай жалобу, – дал совет Исиба. Похоже, он разбирался в делах такого рода. – Должников вызовут в Высшее судебное присутствие.

– И что? Им напомнят о долге чести и накажут домашним арестом.

– Могут и ссылкой пригрозить.

– Могут. Но пока суд да дело… Срок на носу, а мне не расплатиться при обычных обстоятельствах. Вот я и подумал…

Он шмыгнул носом.

– Я его отговаривал, – вздохнул дедушка. – А он ни в какую! Я же, как вам известно…

– Подчиняетесь старшему в семье, – закончил я.

– Да, – дедушка вздохнул еще раз, горше горького.

– А если, – я замялся, – старший прикажет вам снять печать?

Улыбка дедушки Тацуи резала острей бритвы:

– Вы имеете в виду, что будет, если я получу приказ покончить с собой? Такой приказ, какой отдает господин верному самураю?

– Да, – твердо ответил я. – Хорошо, вы не самурай, и все же… Вот вам велят снять печать или, к примеру, выйти наружу в солнечный день. Вы подчинитесь?

Я чуть не откусил свой бойкий язык. Снять печать – еще ладно, это освобождение. Для дедушки – от опостылевшего существования; для тех невинных душ, что заточены в нем – от цепей и решеток. Но сгореть под солнцем? Что это значит для плененных душ? Они освободятся с гибелью Тацуи – или сгорят вместе с ним?!

Я искал ответ, как монетку, оброненную ночью, и не находил его.

– Нет, я не подчинюсь, – прервал мои терзания попрыгунчик. – Кто бы ни отдал приказ, я откажу в повиновении. Вы верно заметили, я не самурай. И дело даже не в этом. Я не в состоянии добровольно – или по приказу – наложить на себя руки. Это исключено.

И он, демонстрируя загробное чувство юмора, потряс передо мной своими вытянутыми руками.

– Такой приказ невыполним, Рэйден-сан. Я могу только не сопротивляться, если это сделает кто-нибудь другой. Но я благодарен вам за стремление помочь ничтожному мертвецу.

Кто-нибудь другой, подумал я. Вот уж спасибо!

– Но можно ли вас… э-э…

– Вы хотите сказать, можно ли меня убить?

– Можно ли вас освободить, – я обошелся двусмысленным оборотом, – не снимая печати?

Тут и начался театр во всей красе. Ну, вы знаете, со мной такое бывает.

* * *

Сцена затемнена, редкие фонари выхватывают из мрака контуры актеров, детали их внешности и костюмов. Все лица раскрашены гримом Кабуки, кроме дедушки Тацуи, который носит маску Но.

Рэйден (повышая голос):

 
Чем убивают кён-си?
Как убивают кён-си?
Есть ли способ, помимо печати?
 

Дедушка Тацуя:

 
Надо взять семь семян унаби,
семь игл лекаря
или семь медных гвоздей.
Если приколоть семена мне на спину
на путях движения Ци,
в семи особых точках,
покойник обретет покой.
 

Рэйден делает жест в сторону Суги Такуми.

Рэйден:

 
Семь игл в семи точках?
Не вы ли говорили мне об этом?
Целитель Наката, сказали вы,
моя спина, сказали вы,
семь лечебных игл в семь важнейших точек.
О, я помню!
Вы что, труп, малопочтенный Суга?
Что за лекарь вас лечил?
Впрочем, вы умолчали про семена,
чудесные семена унаби.
 

Суга:

 
Умоляю о прощении, бью челом!
Соврал я про лекаря,
испугался, не знал, что сказать.
Вспомнил про дедушку, про семена унаби,
вот и объявил вам сдуру:
семь игл, семь точек!
Простите негодного!
 

Рэйден (задумчиво):

 
Семена надо взять,
иглы надо вонзить,
надо знать, куда их вонзить,
вонзивший иглы станет убийцей.
О, закон будды Амиды!
Чем еще убивают кён-си?
Как еще убивают кён-си?
Есть ли способ, помимо семян и печати?
 

Дедушка Тацуя:

 
Возьмите шелковый шнурок,
тройной шнурок из драгоценного шелка,
купленного в Ханчжоу.
Сделайте отвар из чернил, что черней ночи,
добавьте кровь курицы, не знавшей петуха,
и пепел от сожженного амулета —
не печати, о нет! —
другого амулета, чья тайна мне известна.
Пропитайте шнурок отваром,
дайте высохнуть,
возьмите в руки.
Меня можно удавить таким шнурком,
повесить на нем,
и покойник обретет покой.
 

Рэйден:

 
Шнурок надо купить,
отвар надо сварить,
амулет надо сжечь,
вас надо повесить.
Повесивший вас станет убийцей.
О, закон будды Амиды!
(делает круг по сцене)
Чем еще убивают кён-си?
Как еще убивают кён-си?
Есть ли способ, помимо шнурка, семян и печати?
 

Дедушка Тацуя:

 
Меч из персикового дерева,
вырезанный умелым резчиком,
или неумелым резчиком,
или кем угодно.
Ударьте меня таким мечом,
вонзите его в меня,
рубите и вонзайте до тех пор,
пока покойник не обретет покой!
 

Рэйден:

 
О ужас, ужас, великий ужас!
Мои руки дрожат, ноги подкашиваются,
все члены охватила слабость!
Что я наделал,
нет, что я чуть не наделал!
Кисточка для туши,
сделанная из персикового дерева,
в футляре из той же древесины,
подарок гейши Момоко.
Я вонзил ее в вас, словно кинжал,
вонзил раз и два,
и вы отшатнулись, схватились за раны!
Если бы я ударил еще раз,
если бы я бил и бил,
я бы стал убийцей,
попал прямиком в ад,
и меня терзали бы демоны преисподней!
Но что ваши души,
пять ваших собственных душ,
четыре невинных и одна виноватая?
О нет, они бы не перешли в мое тело!
Должно быть, они остались бы в вас,
Тацуя-сан,
в дважды мертвеце,
скованные печатью, не находя выхода!
Какой опасности я чудом избежал!
Едва не стал убийцей!
(рыдает, дрожит всем телом)
Чем еще убивают кён-си?
Как еще убивают кён-си?
Есть ли способ, помимо шнурка, семян,
меча и печати?
 

Он выходит на авансцену, гасит последние фонари.

Рэйден (в полной темноте):

 
Нет, довольно.
Боюсь, не хочу, не спрашиваю.
Что делать?
Не знаю, не ведаю, язык отсох.
 

Дедушка Тацуя:

 
Вспомнил, вспомнил!
Копыта черного осла!
Ими можно забить меня до смерти,
если отрезать их у осла на скотобойне,
предварительно умертвив его ударом молота,
и привязать к ним лохматую веревку…
 

Рэйден:

 
Копыта черного осла?
Копыта дохлого осла?
Дохлого осла уши и хвост?
Хватит! Довольно!
 

Через всю сцену бежит служитель в черном, закрывая занавес.

Глава шестая
Мясо с душком

Я вертел в пальцах футляр из персикового дерева. Подарок гейши спас мне жизнь – и едва не отнял ее. Нанеси я еще пару ударов – и отправился бы прямиком в ад. Или не отправился бы?

Клянусь, я не рискнул бы проверять.

Вопросы жгли огнем. Переместился бы дух дедушки Тацуи в мое тело? Или печать не пустила бы его наружу? А остальные души, заточенные в дедушке? Может, все они остались бы заживо погребенными в окончательно мертвом теле – гнить и мучиться до скончания веков?

На это никто не мог дать однозначного ответа: ни я, ни дедушка, ни даже святой Иссэн.

Разумеется, я все рассказал старому настоятелю. Только ему, даже господин Сэки пока что был не в курсе. Старшему дознавателю я сообщил, что продолжаю дознание, поскольку дело оказалось непростым. Мой скупой доклад начальство не удовлетворил, но господин Сэки не стал браниться, лишь потребовал:

– Отчет начинайте готовить прямо сейчас, по ходу дознания. И чтобы по завершении он сразу лег ко мне на стол!

– Да, Сэки-сан!

Отчет? Он был практически готов. Я мог в любой момент закрыть дело. Почему я этого не делал?

Я знал, что случится дальше.

Дознание завершено, преступники изобличены. Далее господин Сэки с чувством глубокого удовлетворения передаст материалы дела в суд. «И где же преступники? – спросит судья, ознакомившись с делом. – Сидят в тюрьме, ждут приговора? Что? Под домашним арестом?! Немыслимая глупость! Неслыханное пренебрежение требованиями закона! Арестуйте их немедленно и доставьте в тюрьму! А дознавателю Рэйдену объявляем служебное взыскание…»

Взыскание я как-нибудь переживу. Торюмон Рэйден уже не тот глупый мальчишка, что готов был по любому поводу вспороть себе живот.

Какое наказание определит суд Суге, меня вообще не волновало. Что заслужил, то и получит.

Но дедушка Тацуя…

Судья не станет долго думать. Дедушку выведут на солнце, и дело с концом. Дальше случится все то, о чем я мучительно размышлял, спрашивал самого Тацую – и не находил, не получал ответа. Души, запертые в теле мертвеца, – они сгорят? Не сгорят? Кстати, тюремщик, кто выведет дедушку на солнце, уж наверняка бегом отправится в преисподнюю – ни за что ни про что.

Допустим, мне удастся убедить судью в опасности скоропалительного решения. Что тогда? Суд, приговор, наказание. Какое? Остров Девяти Смертей? Чтобы дедушка, не в силах сдержаться, вскоре высосал жизнь – а заодно и души! – из ссыльных, кому не повезет оказаться рядом? Хорошо, предположим, Тацую сошлют на крохотный безлюдный островок…

Замуруют в подземелье?

От голода кён-си может умирать долго – годами, десятилетиями, веками. Это сказал мне сам Тацуя. Умирать, но так и не умереть до конца. Необитаемый остров, свежая кладка на месте входа в подвал – с одной стороны, никакого фуккацу для судьи или каменщика; с другой стороны, вечные мучения для Тацуи и тех, кто заперт печатью в темнице его тела.

Это ад. Настоящий ад.

Закрыть дело, положить отчет на стол начальству – а дальше пусть суд решает! – было бы проще всего. Я обязан был это сделать. Я не мог это сделать.

Как мне потом с этим жить?

Время шло. Тучи над головой сгущались, ответственность ложилась на плечи неподъемным грузом. Я ходил, придавленный им к земле. Даже дома это заметили, хоть я старался не подавать виду. Меня ни о чем не расспрашивали, но мне старались всячески угодить. Не раздражали, лишний раз не беспокоили.

Даже Ран!

Вся надежда была на помощь святого Иссэна.

Первой, кто встретил меня в обители, была Кома-ину, яростным лаем уведомив старика о моем приходе. Настоятель выслушал мой рассказ с огромным интересом – не припомню, чтобы мне удавалось когда-нибудь так увлечь его. Выслушав, старик возжелал немедленно увидеться с кён-си.

Собака увязалась за нами, не желая расставаться с обожаемым благодетелем. В итоге всю дорогу я следил за ней, особенно когда вредная тварь замолкала. Именно в такие моменты она норовила подкрасться и тяпнуть меня за щиколотку.

Семья Суга встретила нас, как божественных вестников. Ну хорошо, не нас, а святого Иссэна. Я шел к нему довеском – незначительным и необязательным. Похоже, домочадцы тоже рассчитывали, что монах решит все их проблемы. Я поглядел на эту болезненную радость, понял, как выгляжу со стороны, и мне это не понравилось. Считать шкуры не пойманных барсуков – последнее дело.

В сопровождении Суги старик спустился в погреб – и пропал.

Нет, не в том смысле. Тацуя его и пальцем не тронул, даже не пытался. Святой Иссэн пропал для всех окружающих, прочно обосновавшись в погребе и с головой уйдя в увлекательные беседы с хозяином жилища. Старик там даже трапезничал – родня таскала ему еды на десятерых! – и ночевал!

Сперва я опасался за настоятеля. Вдруг дедушка Тацуя проголодается? Не сможет себя сдержать?! Вдруг рядом не окажется Суги, который мог бы остановить кён-си?! Опасения оказались напрасны. Дедушка проникся к Иссэну такой горячей симпатией, что даже Кома-ину могла бы ему позавидовать, и вел с монахом преприятнейшие беседы. Он как-то обмолвился, что это лучшее его времяпровождение с момента смерти и воскрешения. Когда в запале дружеского спора он легонько хлопнул гостя ладонью по плечу, я едва не бросился на дедушку с персиковым футляром наперевес, спасая настоятеля, но ничего не случилось.

Вообще ничего.

То ли Тацуя прекрасно владел собой, то ли на святого Иссэна его убийственные касания не действовали.

Я рискнул оставить эту парочку наедине. И когда вернулся на следующий день, терзаемый опасениями, словно душа грешника – яростными демонами, то застал обоих в добром здравии, оживленно беседующими в прежних позах. Казалось, они не прерывали разговора с момента моего ухода.

Не исключаю, что так оно и было.

Создавалось впечатление, что эти двое – давние друзья, встретившиеся после долгой разлуки. И дружба их уходит корнями в глубь веков, в прошлые воплощения. Так ли уж это было невозможно? Когда имеешь дело с любознательными святыми и бодрыми мертвецами, ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

На третий день старик вспомнил, что хорошо бы наведаться в обитель. Я сопроводил его, а по дороге постарался расспросить, что ему удалось узнать. Есть ли способ упокоить кён-си, не отправившись при этом в ад? Можно ли освободить заключенные в нем души?

Увы, меня ждало разочарование. Настоятель ничем не мог мне помочь. Да он и слушал меня вполуха. Он спешил, торопился, рвался покончить с храмовыми обязанностями и поскорее вернуться в погреб.

– Это живой свидетель становления Чистой Земли! – восклицал он. – Он старше закона будды Амиды! Он – сама История! Я не прощу себе, если упущу такую возможность!

Насчет «живого» я бы, честно говоря, поспорил. Вместо этого я деликатно напомнил старику, что кроме свидетельств истории, неплохо бы получить от Тацуи какие-нибудь дополнительные сведения, которые позволили бы нам решить небольшую насущную проблему.

– Вот потому, – ответил монах с нескрываемой грустью, – я и тороплюсь узнать как можно больше. Вы, Рэйден-сан, вне сомнений справитесь с этой задачей. Тацуя упокоится с миром, и бесценный источник знаний будет навсегда утерян.

Мне бы его уверенность!

У нас с собакой теперь было много общего. Кома-ину бегала по двору и саду дома Суги, и я шлялся по двору, не находя себе места. Кома-ину благосклонно принимала подачки от детей и даже позволяла себя гладить; я тоже не отказывался, когда меня приглашали к столу. Собака злобно лаяла и рычала, едва я приближался к новому убежищу ее благодетеля, и я, каюсь, отвечал ей дурными словами.

В погреб псина не совалась. Чуяла мертвеца.

Когда в очередной раз собачонка попыталась вцепиться мне в ногу, я пнул ее от души – и промахнулся. Кома-ину отбежала к забору и принялась, оскалив клыки, крыть меня на чем свет стоит.

– А скажи-ка мне, Широно-сан, – спросил я, глядя, как Кома-ину захлебывается лаем с безопасного расстояния, – нет ли у тебя знакомых, кто предпочитает «лечебную кухню»?

– А давайте, Рэйден-сан, – откликнулся Широно, берясь за рукоять деревянного меча, – я лучше тресну ее разок? Прямо сейчас подманю и тресну.

Тот боккэн, что сломался в тупике при ударе об дедушку Тацую, Широно уже успел сменить на новый, точную копию сломанного.

– Вот и будет нам «лечебная кухня»! Из тушки я приготовлю мясной горшочек с луком и квашеными бобами, а шкуру мы продадим на корпуса для сямисэнов. Я знаю музыкантов, с которыми можно иметь дело. Выручим деньжат, купим саке!

И он подмигнул мне:

– Что скажете?

– Злой ты человек, – вздохнул я. – Великий грешник. Будь на моем месте святой Иссэн, погнал бы тебя к Ступе поминовения собак и кошек, каяться и молиться. Ты думал, я хочу съесть эту вредную собачонку? За кого ты меня принимаешь?

– А к чему тогда лечебная кухня? – Широно расхохотался. – «Оленина хороша для рожениц, лисье мясо исцеляет чирьи, а кабанятина лечит болезни внутренних органов!»[12]12
  Кусуригуи – «лечебная кухня» – предполагала употребление в пищу мяса, запрещенного указами сёгуна. Запреты соблюдались кое-как, главное было не афишировать кулинарные предпочтения.


[Закрыть] Я решил, что вы хотите славно пообедать!

– Зря ты так решил. Мне надобно, чтобы ты сходил, если знаешь куда, и принес мне свежий кусок красного мяса. Если получится, так и с кровью.

Я подумал.

– А можно и не очень-то свежий, – уточнил я. – Можно даже с запашком. Ты меня понял?

– Хотите подлизаться к этой собачонке? – глаза Широно стали треугольными, брови полезли на лоб. – Она вас все равно не полюбит, это уж точно!

– И не надо, – отмахнулся я.

Широно управился на удивление быстро. Похоже, знакомые ему любители «лечебной кухни» обитали неподалеку. В правой руке мой помощник нес бумажный сверток, держа руку на отлете. Местами сверток промок, из него сочилась вязкая бурая жидкость.

Я потянул носом. О да, душок налицо!

То, что нужно.

– Вовремя успел, – похвастался Широно. – Они думали в уксусе вымочить, а потом решили, что только даром уксус переведут. Выкидывать собрались, а тут я.

Он подбоченился свободной рукой:

– Даром отдали!

– А теперь, – велел я, забирая сверток, – поймай-ка мне эту брехливую тварь.

И крикнул вслед, видя, что помощник берется за боккэн:

– Целой и невредимой!

Я ничего не стал объяснять, а Широно – спрашивать.

Нырнув в дом Суга, он вскоре вернулся с покрывалом цвета дубовой коры. Пока Широно отсутствовал, Кома-ину в возбуждении бегала взад-вперед, строго выдерживая расстояние в пять шагов, разделявшее нас. Лаять собака прекратила, лишь ворчала и косилась на меня. Она без сомнения учуяла мясо и теперь разрывалась между желанием заполучить лакомство – и тем, что желаемое находится в руках ненавистного Торюмона Рэйдена.

Когда Широно направился к ней с покрывалом в руках, Кома-ину попятилась. Однако удрать не спешила: от рук этого человека явственно пахло всё тем же тухловатым мясом, а в списках собачьих врагов Широно, в отличие от меня, не значился.

Может, он тоже благодетель?

Широно наступал, собака отступала, пока не уперлась задом в забор. Тогда Широно присел на корточки и дружелюбно протянул руку вперед. Кома-ину вжалась в доски забора так, словно намеревалась просочиться в щель. Ничего не происходило, и в конце концов, не в силах устоять перед искушением, собака потянулась к протянутой руке.

В тот же миг Широно быстрым движением накинул на нее покрывало. Подхватил, обмотал, спеленал. Сверток в его руках бился, трепыхался и брыкался так, словно Широно поймал не собаку, а крохотную лошадь. Жертва насилия захлебывалась истошным лаем, но к счастью, плотная ткань глушила звук – иначе мы имели бы все шансы оглохнуть.

– Отличная работа, – похвалил я. – За мной.

И направился к погребу.

Под землей обнаружилось целое собрание народа. Там были не только дедушка Тацуя и святой Иссэн, но также Суга с женой – та принесла мужчинам рис с овощами и холодный «чай» из обжаренных зерен ячменя. Забыв о еде и беседах, все в изумлении воззрились на нас. Ну да, входят два самурая, каждый со свертком: из одного капает и воняет, другой лает и вырывается.

Это я не про самураев. Это я про свертки, если что.

Выигрышная сцена для комедии. Впрочем, мне было не до смеха. Мне не нравилось то, что я собирался сделать. Но другие варианты мне нравились еще меньше.

– Всем выйти, – приказал я без объяснений.

Никто не посмел ослушаться. Даже святой Иссэн, хоть и был не только моим наставником, но и моим начальником.

– Тацуя-сан, вы останьтесь.

Мог бы и не уточнять. Сейчас день.

Подождав, пока за ушедшими людьми опустится крышка люка, я обернулся к Широно.

– Выпускай.

Широно развернул покрывало, встряхнул – и на пол выпала Кома-ину, оскорбленная до глубины души. В замкнутом погребе стало так шумно, что хоть уши затыкай! Крутнувшись пару раз вокруг себя, псина забилась в угол, дрожа всем телом.

– Ложитесь, Тацуя-сан.

– Зачем? – удивился кён-си.

– Выполняйте, что я говорю, и не задавайте вопросов.

Тацуя лёг, вернее, упал на спину. Его руки торчали вверх, к потолку, словно дедушка готовился поймать небесный дар, который вот-вот на него упадет.

– Нет, так не годится. Повернитесь набок, лицом ко мне.

– Зачем все это?

– Замолчите!

Он повиновался. Теперь его руки были вытянуты вдоль пола. Я присел рядом на корточки и развернул сверток с мясом.

– Не шевелитесь.

Держа мясо через бумагу, я принялся старательно натирать тухлятиной лоб Тацуи. Вернее, не сам лоб, а бумажную печать с иероглифами. Лента печати уходила под шапку, которая плотно сидела на голове кён-си. Снять шапку? По зрелом размышлении я не стал этого делать. К чему это может привести, я не знал, а рисковать лишнего не хотел.

Едва вонючая кровь, смешанная с мясным соком, попала на бумагу, как та стала набухать, делаясь толстой и пористой. Печать всходила, словно тесто; при этом она впитывала кровь, как губка. Изменения встревожили меня, но я продолжил свою работу, морщась от усилившегося запаха.

В углу заскулила Кома-ину.

– Что вы творите?! – не выдержал Тацуя. – Это отвратительно!

– Молчать!

Промокшая обертка прорвалась, расползлась. Пальцы погрузились в скользкую плоть. Я боялся, что меня стошнит. Ладно, уже все готово. Печать набухла и сочилась не хуже куска мяса. Очертания иероглифов слегка расплылись. Лоб Тацуи был измазан той же дрянью, везде прилипли мелкие волокна мяса.

Тацуя лежал без движения.

Я встал, в два приема оторвал провисший кусочек мяса, а остальное бросил Широно.

– Оставь нас.

Широно повиновался. Я ничего не имел против его присутствия, но кто-то должен был вынести мясо из погреба. Когда помощник выбрался наружу и закрыл за собой люк, я обернулся к собаке и помахал в воздухе оставшимся кусочком лакомства.

– Хочешь? Знаю, что хочешь.

И бросил мясо собаке:

– Лови!

Из моих рук Кома-ину ничего бы не взяла. А так – поймала на лету и мигом проглотила. Облизнулась, потребовала взглядом: еще давай, злодей!

– Обойдешься.

Я отступил назад. Поднял покрывало, вытер руки.

И принялся ждать.

Кома-ину не покидала спасительный угол, но вскоре запах сделал свое дело. Собака выбралась из убежища и настороженно, боком, готовая в любой миг отпрыгнуть, начала приближаться к Тацуе. Запах мяса манил, запах кён-си отпугивал. Я опасался, что дедушка не выдержит и вскочит. Нет, он лежал смирно, как мертвый.

Как мертвый, да.

Рядом с кён-си горел бумажный фонарь. По мере того, как собака подбиралась ближе, ее тень на стене росла. Тень походила на льва, какими их вырезают в виде храмовых статуй.

Лев подбирался к добыче.

Наконец Кома-ину лизнула лоб Тацуи: раз, другой. Осмелев, принялась в упоении лизать лоб и печать. Сперва я не понял, что вижу, но вскоре уверился: иероглифы печати расплылись, истончились, выцвели.

Печать задрожала. В первый миг я решил, что это Тацуя трясется, как в лихорадке. Нет, кён-си оставался неподвижен, дрожала только печать.

Что-то происходило.

Что?

В отличие от меня, Кома-ину этот вопрос нисколько не волновал. Уголок печати отклеился, и собака, опьяненная пиршеством, какое после постной монастырской кухни она и вообразить не могла, с ворчанием вцепилась в печать зубами.

Рывок!

Печать осталась в собачьей пасти.

Отскочив назад, Кома-ину принялась, увлеченно чавкая, поглощать добычу. Я же, не отрывая взгляда, смотрел на дедушку Тацую. Печать сорвана! Сейчас должно что-то произойти…

Ничего не происходило.

Чего я ожидал? Что кён-си задергается, как в припадке? Испустит стон? Последний вздох? Рассыплется прахом? Превратится в сморщенную мумию? И в воздухе мелькнут призрачные тени освобожденных душ?

Ну хоть бы сквозняк подул!

Ничего.

Кома-ину перестала чавкать. В погребе воцарилась мертвая тишина. Мертвая? Просто тишина, в ней не было ничего зловещего. И знаете что? Я с облегчением выдохнул, уверившись: я все сделал правильно.

И пропустил момент, когда тело дедушки Тацуи изменилось.

Он лежал на спине, лицом вверх. Руки опали, безвольно вытянулись вдоль тела. Ногти? Обычные, коротко подстриженные. Лицо Тацуи, вне сомнений, было лицом покойника, мертвого человека лет пятидесяти, но умершего сегодня, а не сто с лишним лет назад. Черты заострились, и тем не менее они дышали спокойствием и умиротворением.

Сейчас Суга Тацуя был заметно похож на Сугу Такуми. Не брат-близнец, но семейное сходство было несомненным.

Одежда!

Исчезли долгополый халат, шапка с гребнем и «ушами». Заодно исчезла и коса. Тацуя был облачен в кимоно старомодного покроя. Такие я видел только на картинах. Что-то с его одеждой было не так. Что именно?

Я не сразу сообразил.

Живые запахивают кимоно направо. Кимоно Тацуи было запахнуто налево, как обряжают мертвецов для захоронения. Да, подумал я снова. Все правильно.

Так и должно быть.

* * *

У входа в погреб собралось все семейство, а также святой Иссэн и Широно.

– Готовьте похороны, – велел я.

Из-под земли раздался возмущенный лай.

– Чтоб тебя! Достаньте кто-нибудь оттуда эту псину!

– Вам надо вымыть руки, господин, – еле слышно сказала жена Суги. – Я принесу воды и полотенце.