Текст книги "Луна в тумане"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

2
Любимцы, мерзавцы и изменники

Молельный домик, куда нас привели после возглашения имени, к моему удивлению оказался точной копией чайного домика в веселом квартале Акаямы, – только, разумеется, без певичек. Украшения вольного толка тоже отсутствовали, их заменяла одна-единственная статуэтка будды Амиды высотой в две ладони, вырезанная из старой криптомерии. Будда стоял в стенной нише и без особого интереса смотрел на пришельцев, нарушивших его уединение. Две крошечные спальни с заранее постеленными тюфяками и подушками, комната побольше, где, видимо, обитателям домика предлагалось молиться или трапезничать, открытый наружу коридорчик, даже скорее веранда с высокими перилами, – вот, собственно, и все жилище.

Да, еще: в конце коридора, прямо перед входом в комнату для молений, располагалась стойка для плетей, сделанная из красного дерева. Мы оставили там свое оружие, ясно понимая, что домик и раньше давал приют гостям из нашего сословия.

– Ждите, – повторил самурай, прежде чем сопровождение удалилось. – Никуда не уходите, будьте здесь.

Некоторое время мы ждали молча. Усевшись в углу, даже не подложив себе подушки, господин Сэки с раздражением хрустел пальцами. Я старался быть как можно более незаметным, понимая, что стоит напомнить о себе, – и гнев начальства выплеснется наружу, не разбирая виноватых и невинных.

– Я голоден, – наконец буркнул старший дознаватель. – Как он сказал? Кликнуть служку?

И Сэки Осаму хлопнул в ладоши:

– Эй, кто там?

В коридорчике раздались шаги. Я услышал, как кто-то упал на колени, и дверь в комнату отъехала в сторону. Самурай, открывший дверь, был вовсе не похож на служку. Не вставая, он быстро отполз в сторону и склонил голову в низком поклоне. Следом в комнату быстрым шагом вошел молодой узколицый господин. Его верхнее кимоно, а также «крылатая» накидка были цвета терракотовой посуды с перламутровой отделкой из толченых ракушек. На груди и рукавах одежды – и на спине, в чем я не сомневался – были вышиты черные изображения трех монет: «вечное счастье через богатство».

Тот же знак красовался на знаменах корабля, который забрал из Акаямы святого Иссэна.

Я помнил эти кимоно и накидку. Те одеяния, должно быть, обветшали за истекшие два с половиной года, но то, что я видел, было точной копией прежних одежд, только новенькой. Я помнил их, и понимал, что гость не зря оделся сегодня именно так.

Гость? Хозяин.

Про нас не забыли – к добру, к худу ли! – и хотели это показать.

– Великий господин!

Мы со старшим дознавателем уткнулись лбами в пол.

Не отвечая, сёгун Кацунага хлопнул в ладоши – так же, как мигом ранее это сделал Сэки Осаму. Самурай, ждавший снаружи, быстро внес в комнату раскладной матерчатый табурет, установил его напротив нас и торопливо удалился, закрыв за собой дверь. Сёгун сел, широко раздвинув ноги, и упёр в бедро рукоять круглого веера, который он держал в правой руке.

Так на старых картинах изображали полководцев перед битвой.

– Поднимитесь! – велел Кацунага.

Мы подчинились, сев, как подобает.

– Я не забыл о вас, – сказал сёгун то, что и так было очевидным. – Я просто ждал удачного момента.

– Милость великого господина безгранична, – откликнулся старший дознаватель. – А гнев его страшен врагам.

Сёгун улыбнулся:

– Не будем сегодня про гнев. Рэйден-сан, как вы полагаете, вам будет к лицу чин старшего дознавателя?

Я задохнулся. Старший дознаватель? В Акаяме? В моем возрасте?! Мне не хотелось думать, что это означает по отношению к господину Сэки.

– Не пугайтесь, Сэки-сан, – сёгун был проницателен, хотя на лице Сэки Осаму не дрогнула ни одна жилка. – Во-первых, старшие дознаватели бывают не только в вашем захолустье. Эдо также нуждается в достойных чиновниках Карпа-и-Дракона.

При словах о достойных чиновниках нашей службы сёгун внезапно скривил рот. Сказанное прозвучало как оскорбление, отягченное негодованием: слово «достойные» сочилось ядовитым сарказмом.

Адресовалось это явно не нам.

– Для вас, Сэки-сан, у меня есть другая вакансия. Что вы скажете о перспективе возглавить службу Карпа-и-Дракона? Здесь, в столице? Ваш молодой спутник также останется в Эдо, при моей особе.

Некоторое время господин Сэки молчал. Кацунага не торопил его, давая все обдумать как следует. С самого начала было понятно, что отказа сёгун не примет, но в таких серьёзных вопросах надо соблюдать приличия.

– Умоляю простить меня, – наконец произнес Сэки Осаму, – но это невозможно.

– Почему?

Сёгун снова скривил рот:

– Вы опасаетесь не справиться? Скромность – добродетель самурая, но ей подобает находиться в разумных пределах.

– Дело не в скромности, великий господин. Столичную службу Карпа-и-Дракона согласно традициям должен возглавлять монах. И не просто монах, а прямой потомок святого Кэннё. Именно по этой причине главы столичной службы всегда оставляли потомство, несмотря на монашеские обеты.

Старший дознаватель привстал:

– Если такова ваша воля, я готов принять монашество.

– Так в чем же дело? – нетерпеливо перебил его сёгун.

– Даже став монахом, великий господин, я не стану потомком святого Кэннё. Поэтому я и говорю: это невозможно.

Должен признаться, что я ошалел от перспектив, открывшихся перед нами. Поэтому я пропустил момент, когда раздражительность, таившаяся в Кацунаге, перекипела в открытое бешенство и вырвалась наружу. Сёгун вскочил с табурета и так яростно взмахнул веером, что я отшатнулся самым позорным образом, – мне показалось, что он сейчас ударит меня.

– Потомки святого Кэннё? Эти мерзавцы? Изменники?!

Лицо сёгуна побагровело. Глаза горели, как у одержимого. Сказанное им ранее «Не будем сегодня про гнев…» пошло прахом и развеялось на ветру.

– Как только я поймаю этого негодяя, я велю бросить его в тюрьму! Сослать на остров Девяти Смертей! О, его ждет самая ужасная кара! Его и его приспешников!

От резких взмахов бумага веера лопнула там, где она крепилась к рамке возле рукояти. Сёгун схватил бумагу за отошедший край, рванул, приведя веер в полную негодность. Этим Кацунага не удовлетворился, сломав и рукоять.

Я не удивился бы, начни он рвать ткань табурета.

– О ком вы, великий господин? – спросил Сэки, кланяясь без перерыва. – Кто этот негодяй? Кто посмел разгневать вас?

– Кто же, как не подлец Кэнсё? Вам известно, что он сбежал из Эдо?

– Сбежал?! – ахнули мы хором.

– Да! Самым позорным образом! Изменника ищут, но на поиски уйдет время. А я не желаю ждать. Прямо сейчас, да, незамедлительно…

– Что именно, великий господин?

Кацунага вернулся на табурет. Какое-то время он молчал, успокаивая дыхание, а я с ужасом думал о случившемся. Глава столичной службы Карпа-и-Дракона сбежал? Прячется? Но почему?! И в сложившейся ситуации Сэки Осаму должен занять его место… Не лучшее время для карьеры, однако.

Боюсь, со мной та же история.

Его приспешников, сказал Кацунага, говоря о святом Кэнсё. Кто же эти приспешники? И что они могли замышлять, если дело дошло до побега?

Воображение отказывало.

– Сейчас вы, – бросил сёгун, не глядя в нашу сторону, – документально оформите акт фуккацу. Как положено, по всем правилам! После этого моя милость и ваше повышение в должности войдут сюда и осыплют вас щедротами.

Он опять скривил рот:

– Говорите, вы не потомок святого Кэннё? Не беспокойтесь, Сэки-сан! У меня в замке есть умелые архивариусы, которые без труда найдут среди ваших предков хоть самого будду Амиду. Как вам такое родство?

Будда в стенной нише безразлично улыбался.

3
«Свидетель Кацунага, вы подтверждаете сказанное?»

– Перерожденец, назовите себя.

– Ёсай.

– Это монашеское имя. Вы монах?

– Да.

– Откуда вы?

– Из деревни Цумаго.

В комнате сделалось тесно. Для меня принесли изящный столик на «лапах черепахи», стопку рисовой бумаги и письменные принадлежности – кисти в футляре из хорошо высушенного клена, медную тушечницу и гладкую кипарисовую дощечку. Вопросы задавал господин Сэки, я же исполнял роль писца, с неприятным чувством вспоминая, что обычно писцом при дознавателе был кто-нибудь из Безликих.

– Это деревня-станция на дороге Накасендо?

– Да. Там есть храм Кабуто Каннон, я жил при нём.

– В горах?

– Разумеется. Накасендо означает «центральный горный тракт».

– Не отвлекайтесь. Я знаю, что означает Накасендо. Отвечайте прямо на вопросы. Вы меня поняли?

– Да.

– Храм Кабуто Каннон очень древний. Он еще стоит?

– Да.

Сёгун вернулся на табурет. Обломки веера он швырнул в угол – и теперь, не зная, куда девать руки, нервно обкусывал ногти, нимало не смущаясь вульгарностью своего занятия. Перерожденца, молодого самурая в одежде с гербами клана Ода, привели двое других самураев в таких же одеяниях. Когда перерожденец занял место напротив нас, его спутники, не выходя из комнаты, сели у двери в напряженных позах, словно боялись, что кто-нибудь из нас может причинить вред их владыке.

– Я слыхал о святом Ёсае из храма Каннон. Это вы?

– Недостойный монах не имеет права называться святым.

– Повторяю: это вы?!

– Я Ёсай из храма Каннон.

Да, забыл: с самого начала за поясом сёгуна красовались два меча, длинный и короткий. В свое время я уже видел Кацунагу, вооруженного мечами, – там, в Фукугахаме, все самураи были при мечах, и я в том числе – поэтому, наверное, и не обратил особого внимания на то, что любому другому зрителю показалось бы невероятным.

Самураи свиты тоже воспринимали мечи господина, как должное. Из чего я сделал вывод, что они не в первый раз видят сие зрелище.

– Перерожденец, – Сэки Осаму пока что избегал называть самурая монашеским именем Ёсай, – слушайте меня внимательно. «Если после обретения мною состояния Будды всем существам во всех неисчислимых и непостижимых мирах не свойственно будет…» Продолжите самостоятельно.

– Я…

– Продолжайте!

– «…не свойственно будет, слыша мое имя, простираться на земле, дабы почтить меня с радостью и верой…»

– Достаточно. Что вы только что озвучили?

– Изначальную молитву будды Амиды.

– Хорошо. Вас убил самурай, чье тело вы сейчас носите?

– Да.

– Каким образом?

– Он отрубил мне голову.

– По какой причине?

– Подчиняясь приказу.

– Кто отдал приказ?

Самурай – вернее, как я уже понимал, монах – молчал. Глядел в пол.

– Отвечайте! – грозно рявкнул Сэки.

– По приказу великого господина.

Старший дознаватель повернулся к сёгуну:

– Свидетель Кацунага, вы подтверждаете сказанное?

– Что? – задохнулся сёгун. – Как вы меня назвали?

– Прошу прощения, – Сэки был непоколебим.

Его седые брови, и без того сросшиеся на переносице, были похожи на снеговую тучу, а резкие складки у рта могли соперничать твердостью со старыми шрамами.

– Вы сами велели оформить акт фуккацу по всем правилам. В таком случае вы свидетель, и мы нуждаемся в вашем ответе.

Сёгун долго молчал, укрощая гнев.

У меня дрожали руки. Хорошо хоть кляксу не посадил!

– Да, – наконец сказал Кацунага. – Я отдал такой приказ.

– По какой причине?

– Не ваше дело! Не забывайтесь, Сэки-сан!

– И все же я осмелюсь вновь спросить о причине.

– Этот монах плохо молился. Пренебрегал своими обязанностями. Все, большего вам знать не надо. Пока не надо, а дальше посмотрим.

Плохо молился, вздрогнул я. Его привезли сюда из Цумаго, чтобы он молился, и убили за то, что он молился плохо. Святого Иссэна доставили сюда из Акаямы… Нет, о таком лучше не думать.

Нет!

– Вы записали показания свидетеля? – обратился ко мне Сэки Осаму.

Он говорил громко, отчетливо, демонстрируя, что продолжает следовать правилам допроса. Как ни странно, это не вызвало у сёгуна очередную вспышку гнева, а напротив, немного успокоило его.

– Да, Сэки-сан.

– Очень хорошо. Итак, Ёсай, некий самурай по приказу великого господина отрубил вам голову за нерадение…

– Маэда Хиромото, – внезапно произнес перерожденец. – Я Маэда Хиромото. Нет, не я. Самурая звали…

Он помолчал и добавил:

– Нет, это я.

4
Двенадцать дней

– Что ты говоришь? – вмешался сёгун. – Ты сошел с ума?

– Маэда Хиромото, – твердил перерожденец, как заведенный. – Двадцать восемь лет. Шесть лет службы великому господину.

Сёгун приподнялся с табурета:

– Ты не можешь этого знать! Тебе неизвестно его имя!

– Маэда…

– Тебе неизвестен его возраст! Срок службы!

– Свидетель Кацунага, – перебил их старший дознаватель. – Умоляю о прощении, но вы не можете вмешиваться в допрос. Иначе я не смогу оформить документ о перерождении. Вас, перерожденец, это тоже касается. Свидетель, скажите мне, что должен будет сделать монах Ёсай, если я оформлю подтверждение фуккацу?

Я затаил дыхание. Вопрос не входил в число тех, которые обычно задают при дознании. Он вообще не имел отношения к дознанию! Я посмотрел на мечи за поясом сёгуна – и сразу же отвел взгляд. Этот человек пожертвовал верным самураем, желая…

Желая чего?

Зачем он отдал приказ убить монаха, если знал о законе будды Амиды? О мгновенном переселении души убитого? Смерть не была наказанием, наказанием было другое. Неужели сёгуну хотелось покарать нерадивого монаха, отяготив его чувством вины за гибель безвинного самурая, чтобы он…

– Он продолжит моление, – сухо откликнулся сёгун.

К счастью, он понятия не имел о протоколе дознания.

– В павильоне Анкокудэн?

– Нет, в другом. Павильон Анкокудэн уже занят.

Отяготить его чувством вины, мысленно повторил я. Переживаниями за судьбу молодого человека, погибшего из-за недостаточной старательности монаха. Отяготить, чтобы монах, утвердившись в новом теле, продолжил молиться с бо̀льшим усердием. И на всякий случай его моление, которое уже один раз не дало результатов, решили подкрепить молением святого Иссэна.

– Увы, – с той же сухостью возразил Сэки. – Он не сможет продолжить моление.

– Почему?!

– Самурай Маэда Хиромото не имеет права совершать ритуалы моления, о чем бы оно ни было. Он самурай, не монах.

– Это же монах Ёсай!

– Нет.

– Святой Ёсай! Просто в другом облике!

– Если я подпишу грамоту о фуккацу, этот человек станет самураем по имени Маэда Хиромото. Со всеми правами и обязанностями последнего. Вы сможете приказать ему совершить самоубийство, как вашему вассалу, или оставить на службе, но его молитвы будут иметь такой же вес перед небом, как обычная молитва любого другого самурая.

– Напишите в документе, что он монах Ёсай! Что он святой!

– Это невозможно. Это противоречит законам и правилам.

– Я приказываю вам!

– Это невозможно, великий господин, – повторил Сэки. – Мне очень жаль. Кроме того, этот человек сбивается в показаниях. Говорит то, о чем знать не может. Вы сами только что подтвердили это. Дознаватель Рэйден, когда такое случается?

Я повернулся к начальству:

– В первые день-два после фуккацу. Помрачение рассудка имеет место не всегда, но довольно часто.

– Сколько дней прошло после фуккацу?

Как ни странно, но сёгун ответил на вопрос Сэки, заданный, казалось бы, в пространство, без конкретного адресата:

– Двенадцать дней.

– Двенадцать дней, – эхом отозвался перерожденец.

Брови старшего дознавателя поползли на лоб:

– И у монаха Ёсая, ставшего самураем Маэда, до сих пор нет соответствующих бумаг?! Неслыханное дело!

Ну да, оценил я срок давности. Моление, убийство, перерождение, потом какое-то время на обдумывание ситуации, потом послали за нами и святым Иссэном, дорога тоже заняла время… Стоп! Зачем послали за стариком – понятно. Но зачем понадобились мы? Что, в Эдо некому было провести обычное дознание?

Сёгун сказал, что глава столичной службы Карпа-и-Дракона сбежал. Изменник и негодяй, сказал Кацунага. Почему он сбежал? И куда делись другие дознаватели, если документ еще не подписан?!

В то, что из густонаселенного Эдо сбежала вся наша служба в полном составе, верилось плохо.

Помрачение памяти у перерожденца спустя двенадцать дней после фуккацу было делом невозможным. Небывалым. Противоестественным. С другой стороны, что из происходящего здесь, на территории храма Дзодзё-дзи, – и вообще в Эдо, судя по бегству святого Кэнсё! – можно было назвать возможным и естественным?

Отсутствие документа, заверяющего фуккацу, подумал я. Мир стоит на бумагах с печатями и подписями. Если нет грамоты о перерождении, можно допустить, что помрачение разума, характерное для первых дней после смерти и воскрешения, затягивается на более долгое время, если не навсегда.

Проклятье! Допустить можно все, что угодно!

Но что происходит на самом деле?

– Я не могу подписать акт о совершении фуккацу, – уведомил сёгуна господин Сэки. – Во всяком случае, сейчас. Мне необходимо обдумать ситуацию и провести дополнительное дознание. Если есть еще свидетели, кроме вас, великий господин, я также хотел бы их видеть.

Он наклонился вперед:

– Это, если великий господин все еще хочет получить документ о перерождении монаха Ёсая, оформленную согласно закону. Если же великого господина удовлетворит беззаконный документ, то моя подпись на нем вовсе необязательна. Его может подписать кто угодно из ваших самураев. Простите за дерзость, но его может подписать даже кухарка в вашем замке, если она обучена грамоте.

Я ожидал очередной вспышки гнева. Я ошибся.

Узкое лицо сёгуна вытянулось еще больше. Не говоря ни слова, Кацунага встал и покинул молельный домик. Следом за ним ушли и самураи, захватив с собой перерожденца.

Глава четвертая
Бабочка и демоны

1
Длинные уши

Спустя полчаса нам принесли еду: суп с жареными баклажанами и грибами, соевый творог с подливой из водорослей, а также рис с отварной морковью и редькой. Все было пресным – ни чеснока, ни лука. Соли, и той в обрез. Признаться, я удивился и даже обрадовался, обнаружив в «пище для духовного возвышения», обычной для храмов и монастырей, кусочки вареного кролика.

Сэки Осаму заметил мое удивление.

– Это птица, – мрачно сказал он.

– Это кролик, – возразил я.

И на всякий случай добавил, зная характер начальства:

– При всем моем уважении.

Раньше я не распознал бы вкус кролика. Но за последние два года я успел попробовать многое из того, чего не пробовал раньше.

Это я про еду, если что.

– У него длинные уши, – буркнул господин Сэки.

– Да. Это что-то значит?

– За длинные уши монахи называют кролика птицей. Во всяком случае, так делают монахи в богатых храмах, куда приезжают молиться высокопоставленные особы. Это позволяет безбоязненно включить крольчатину в «монашеский» рацион приезжих мирян. А случается, и не только мирян.

Я не знал, шутит господин Сэки или говорит правду, но на всякий случай постарался запомнить. Если одного малозначащего признака достаточно, чтобы превратить бегающего в летающее, а запретное – в дозволенное, то следует быть внимательнее к мелочам, ибо они могут оказаться причинами великих перемен.

Наевшись, я со стыдом уведомил начальство, что мне надо облегчиться, да так, что невтерпёж. Срамной посудины в домике не нашлось, из чего я сделал вывод, что низменные потребности удовлетворяются в другом, специально отведенном месте, и отправился на поиски.

Долго бродить не пришлось. Тропинки меж богато украшенными павильонами, клумбы с осенними цветами и деревянные, покрытые лаком статуи, возвышавшиеся то поодиночке, то группами, заслуживали всяческого внимания, но мне сейчас было не до них. Свое нетерпение я подчеркивал громким, почти неприличным кряхтением и ругательствами сквозь зубы.

Издаваемые мной звуки предназначались для двух самураев, сопровождавших меня в отдалении. Место для облегчения я нашел довольно быстро, и все прошло наилучшим образом, но главное, я узнал, что за нами наблюдают, хотя и не препятствуют перемещению по храмовой территории.

Впрочем, когда я проходил мимо павильона Анкокудэн, где сейчас молился святой Иссэн, – о чем бы он ни молился, я желал старику всяческого благоденствия! – самураи ускорили шаг и наверняка догнали бы меня, захоти я войти в павильон.

Остановили бы? Не пустили внутрь?

Проверять это я не стал и прошел мимо запретного места.

Когда я возвращался назад, из Анкокудэн выбрался наружу человек в монашеском одеянии. Сердце забилось чаще: на миг мне показалось, что это старик-настоятель! Нет, это был другой монах, даже можно сказать, монашек – совсем молоденький, младше меня, очень сутулый, отчего он походил на горбуна. В левой руке монашек держал ведро, полное мокрых тряпок, в правой – длинную швабру для мытья полов.

Когда он приблизился, сходство со святым Иссэном исчезло полностью, зато появилось сходство с послушником Сэйко из храма Вакаикуса, – не в последнюю очередь из-за придурковатости выражения лица.

Я заступил ему дорогу:

– Ты кто?

Самураи, тащившиеся за мной, тоже остановились. Подходить к нам они не стали – не видели причины. В конце концов, еще у ворот нам сказали кликнуть служку, если мы будем в чем-то нуждаться.

– Меня зовут Нитто, господин, – еле слышно пробормотал монашек.

Кролик, подумал я. Вспугнутый кролик. И зубы наружу торчат.

Сказать по правде, я едва не расхохотался, услышав имя монашка. В отрочестве, тайком от святого Иссэна, я дважды или трижды, уже не помню, бегал смотреть спектакль «Политическое происшествие годов Кёва: солнце, луна и звезды». Несмотря на зубодробительно скучное название, спектакль был скандальным. В нем публике демонстрировалась история красавца-монаха Нитто, который имел множество любовных связей с прихожанками, включая девушек, служивших княгиням, женам чиновников высших рангов и даже – о ужас! – наложницам самого сёгуна. В итоге хитроумный инспектор по надзору за храмами подослал к Нитто приманку – дочь своего вассала – и после бурной ночи, когда монах заснул, девица похитила письма, которыми обменивались с Нитто его женщины.

Суд принял доказательства к сведению.

Монаха сослали в холодные земли, где он вскоре умер от голода. Его любовниц, согласно уставу «служащих дальних покоев», приговорили к бессрочному домашнему аресту. Не выдержав этого, кое-кто из женщин покончил с собой.

Короче, увлекательный спектакль, особенно для зеленого юнца.

Когда я, не выдержав, признался в грехе святому Иссэну, старик не стал меня бранить. Засмеялся, отвесил легкий подзатыльник и уведомил, что настоящее имя красавца-монаха – Нитидо, а женщин, что понесли от него, Нитто – в смысле, Нитидо – понуждал избавиться от плода.

И вот: передо мной монашек-красавец. Соблазнитель!

– Ты убираешься в этом павильоне?

– И здесь тоже, господин. Здесь – дважды в день, утром и вечером.

Боясь заглянуть мне в лицо, он согнулся в три погибели, окончательно превратившись в горбуна.

– Как давно ты это делаешь?

– Более года, господин. Не подумайте, у меня есть разрешение!

Разрешение, отметил я. Ему разрешено входить в павильон, когда там идет моление, о чем бы ни молились. Мне запрещено, Сэки Осаму запрещено, а ему, значит, можно.

– Что делает сейчас святой Иссэн?

– Молится, господин.

– О чем?

– Не знаю, господин.

Я бросил взгляд на самураев. Они скучали: один подкидывал и ловил камешек, другой щелкал пальцами, что-то напевая. Песня была мне не слышна, значит, и наш разговор с монашком был самураям не слышен.

– Ты не слышал, о чем он молится?

– Да, господин.

– Врешь!

– Он сидит в медитации, господин. Он молчит.

– А раньше?

– Он все время сидит. Все время молчит.

– С самого приезда?

– Да, господин.

– Ты убирался здесь в тот день, когда случилась… э-э… Когда стряслась беда со святым Ёсаем?

– Да, господин, – еле слышно прошептал он.

– Когда это было?

– Беда, господин? Святой Ёсай переродился поздно вечером. Я как раз…

И он замолчал так резко, словно ему вырвали язык.

Кролик, снова подумал я. Если кролика назвать птицей за его уши, это позволит обойти запрет. Длинные уши – своего рода крылья. Они способны поднять в небо, к облакам, но они же способны и привести кролика на обеденный стол.

Длинные уши, да. Ну, полетели.

– Иди за мной, – велел я. – Живо!

И, не оборачиваясь, зашагал к молельному домику. За моей спиной звучали торопливые шаркающие шаги: Нитто подчинился приказу.

Я сказал про святого Ёсая: беда. Просто беда, без уточнений. Монашек сказал: святой Ёсай переродился. Похоже, он знал больше, чем хотел бы рассказать мне или кому-нибудь другому.

– Сюда, господин, – прозвучало за спиной. – Так быстрее.

Мы свернули к Саду нерожденных детей. Ряды каменных изваяний Дзёдо, духа-покровителя мертвых младенцев, жертв выкидышей и прерываний беременности, глядели нам вслед с тем же безразличием, что и будда Амида в стенной нише. Ну да, я же не святой, чтобы относиться ко мне с благосклонностью. Впрочем, как показала сложившаяся ситуация, духи и будды к святым тоже не очень-то благосклонны.

Так действительно оказалось быстрее.