Текст книги "Луна в тумане"
Автор книги: Генри Лайон Олди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)
Не остановить, а подтолкнуть
– О, дайкон! И рыба, прямо праздник!
Дом Миуры был куда больше нашего. Здесь даже имелась отдельная, довольно просторная кухня, чтобы не бегать лишний раз на двор по морозу, в жару или под дождем. Пол в кухне был глинобитный, без деревянного настила, а так – очень удобно, чего уж там.
Я б и сам переселился, клянусь.
Таку Миура, не обремененный семьей, вероятно заходил поесть в городские харчевни или пользовался услугами разносчиков готовой еды. Но вот на регулярные гулянки, которые устраивал здесь Таку с приятелями, он наверняка вызывал к себе наемную кухарку – не пить на пустой желудок или всухомятку?
Очагом служили тесаные камни, выложенные квадратом и плотно пригнанные друг к другу во избежание пожара – этого кошмара наших городов. В очаге Чихэру и установила жаровню, которую мигом разожгла. А я слазил в погреб, уверенный, что он не пустует, и достал мешочек с рисом, связку сушеной рыбы и увесистый корень дайкона.
– Тысяча благодарностей, господин! А водоросли у меня есть, не беспокойтесь. Отличный выйдет суп!
Мешочек с водорослями явакамэ нашелся у Чихэру. Сама старуха лезть в погреб отказалась наотрез. «Я не воровка, – заявила она, – нам чужого не надо!» Я же справедливо решил, что нищенка голодна, а вести обстоятельный разговор на пустой желудок – не лучшая идея. В лавку идти не хотелось: только время зря тратить! Опять же, начну шастать туда-сюда – у соседей возникнут ненужные вопросы.
И так город слухами полнится!
Уверен, покойный хозяин дома был бы не против, чтоб из его запасов угостили свидетельницу, способную прояснить обстоятельства и причины его смерти. Чихэру такой вариант тоже устроил: угощение от господина дознавателя – это же не воровство, а чистое милосердие! А где господин дознаватель, натуральный бодисаттва во плоти, взял продукты – это его личное дело.
Нас, бедняков, оно не касается.
Единственное, что я успел выяснить сразу, так это как Чихэру вообще оказалась в доме Миуры. У старой нищенки потекла крыша. В смысле, крыша потекла у ее хибары на краю Змеиной улицы. Сил заделать прореху у Чихэру не было. Денег, чтобы нанять работника, – тоже. Откуда деньги у нищенки? А тут такой замечательный дом стоит пустой! Все боятся, близко не подходят…
Вот старуха и решила пожить, пока не выгонят.
Все, что случилось под этой крышей, ее не пугало. Она только хозяина сперва испугалась, когда увидела его в безумном виде. Разгром ее тоже нисколько не смущал. В любом случае, тут было несравнимо лучше, чем в ее лачуге.
Старуха не запиралась, рассказывала охотно. Я ее не торопил. Выжидал удобный момент, чтобы направить поток болтовни в нужное русло. В итоге она сама вспомнила про сандалии.
– …это, господин, бакэ-дзори. Подарок дядюшки Цукасы, моего второго мужа. Им уже больше ста лет, вот и ожили. Цукаса уверял: так бывает. Он про цукумогами много чего знал…
Был ли Цукаса на самом деле мужем Чихэру, или они просто жили вместе, как сказал мой отец, меня волновало в последнюю очередь. Куда больше меня интересовали упомянутые бакэ-дзори, – они пришлёпали за нами на кухню и подслушивали без стеснения. Ушей, как и глаз, у них заметно не было, но в том, что сандалии внимают старухе, я не сомневался.
Пройдохи, сразу видать!
– Цукумогами? Живые вещи?
Истории о вещах, которые ожили, я слышал с детства, но всегда считал их сказками.
– Да, господин! Цукаса говорил, все старьевщики о них знают. Просто не все умеют с ними ладить.
– А он, значит, умел?
– Еще как умел! И отец его, и дед. И ладить с ними, и подталкивать, и останавливать.
Чихэру помешала варево в котелке. Потянула носом, принюхиваясь. Я же отметил на будущее: подталкивать и останавливать. Похоже, таланты дядюшки Цукасы были обширней, чем я считал ранее.
– Почти готово, господин.
Пахло аппетитно. Из щели в углу выбрался таракан, видимо, привлеченный запахом пищи. Бросок правой сандалии был стремителен – змея бы позавидовала! В последний миг я успел увидеть, как у бакэ-дзори отслаивается подошва, тоже скрученная из соломы, – словно распахнулась темная беззубая пасть.
Шлёп! – и нет таракана!
– Им тоже кушать надо, – как о чем-то само собой разумеющемся сообщила Чихэру. – Тараканы, пауки, сверчки – всё жрут, не привередничают. Мух ловят, комаров. Крошки тоже подбирают.
Я живо представил себе, как бакэ-дзори наперегонки носятся по всему дому, преследуя добычу.
– Спать не мешают?
– Случается. Ничего, я привыкла. С ними веселее. Когда меня ноги совсем подводят, я их надеваю – и как молодая хожу. Только долго так нельзя.
– Почему?
– Ноги-то у меня старые, больные. Пока они, – старуха указала на сандалии, – на ногах, вроде бы, все хорошо. Не ходишь, бегаешь. А потом день отлеживаешься, два, три. Это им хоть бы что: как ожили, так сносу им нет.
Я припомнил сказки детства.
– Говорят, они могут завести куда не надо. В нехорошие места.
– Могут, – согласилась старуха. – Цукаса предупреждал. Только не эти, они меня любят. Вот вам, к примеру, господин, лучше ноги в них не совать…
– Я и не собирался!
– Сразу видно, вы из умников. Вы, небось, и блохе голову отрубите!
– Ты говорила, Цукаса умел вещи останавливать. Это как?
– Чтобы не ожили, если срок подходит. Он видел, когда вещи время оживать: лет сто, значит, стукнуло, или больше. Вот он брал и останавливал. Готово, господин!
Сняв котелок с жаровни, старуха принялась разливать суп по мискам. Бакэ-дзори заинтересованно придвинулись поближе – надеялись, что им тоже что-нибудь перепадет. Суп был горячий – огонь, а не суп. В ожидании, пока он остынет, я продолжил расспросы:
– И как он это делал?
– Надо к такой вещи приладить что-нибудь новое. Шнурок, застёжку, бусинку – главное, чтобы не старше пяти лет от дня изготовления. Тогда вещь на новый срок пойдет, еще сто лет ждать будет. Цукаса мастером был: умел так приладить, что выглядело, как родное. Никто и не догадывался, а вещь не оживала. Мало кому охота, чтобы зонтик за ним по дому бегал!
Я выловил палочками из супа пару кусочков разварившейся рыбы, бросил сандалиям. Раззявив подошвы, бакэ-дзори ловко поймали угощение на лету – как маленькие собачки.
– Не балуйте их лишнего, господин. Они ж потом не отстанут!
– Значит, Цукаса вещи останавливал? А если их не остановить, они что, все оживают? Через сто лет? Сами по себе?
– Зачем все? Те, что без хозяина остались. Которых забыли в кладовке, потеряли… Могут и те, что при хозяевах, только им больше времени нужно. Ну, или мастер подтолкнет…
– Подтолкнет?! Сделает так, чтобы вещь ожила?!
– Да, господин.
– Цукаса подталкивал вещи?
– При мне – никогда. Однажды сказал, что в молодости оживил старый зонтик. Глупый был, попробовать хотел. Это забрало у него кусочек души. Плохо ему было, очень плохо! Больше никогда такого не делал. И мне велел, чтобы я даже и не думала…
– Тебе?!
– У Цукасы-то детишек не было. Ни от меня, ни от других женщин. Он хотел, чтобы я стала его ученицей.
Чихэру умолкла. Она смотрела на жаровню: сквозь узорчатую решетку было видно, как подергиваются пеплом, тускнеют и гаснут угольки.
– Потому я и сбежала, – еле слышно произнесла старуха.
4
«Надо же, столько лет…»
– Я испугалась.
– Стать старьевщицей? Женщины тоже с такого живут.
– Нет, не этого. Ремесло как ремесло, не хуже других. Дело в другом: Цукаса сказал, что у меня есть талант. Сказал, что видит меня насквозь.
– Талант предвидеть цукумогами?
– Не только предвидеть. Останавливать. Подталкивать. Ладить с ними, если они уже ожили. Подчинять своей воле.
Чихэру покосилась на бакэ-дзори. Те, нимало не интересуясь нашим разговором, наворачивали круги по кухне, шаркая подошвами. Двигались они строго по очереди, словно были надеты на ноги невидимки.
– Так чего же ты испугалась? Их же ты не боишься?
– Их – нет. Привыкла. Только цукумогами не всегда безобидны. Могут до смерти напугать, завести в пропащее место, с ума свести. А любой старьевщик хоть изредка, да сталкивается с ними. Я боялась, а Цукаса упорствовал, в ученицы тащил. Говорил, что должен свой дар дальше передать, иначе не помрет. Так у них в семье спокон веку заведено. Я и сбежала…
– Ты видела много оживших вещей? Когда жила с Цукасой?
– Только их.
Не оборачиваясь, старуха безошибочно махнула рукой в сторону бакэ-дзори. Те насторожились, замерли на месте.
– Других не видела, но от Цукасы много разного слыхала. Он меня этим в ученицы манил, думал, я на волшебство клюну.
– Про живой фонарь он говорил?
– Тётин-обакэ? Да, господин.
– Описывал, как такой фонарь выглядит? Как себя ведет?
– Да как они себя ведут? Как пьяные самураи. Безобразничают да хулиганят! Летают по ночам, в окна заглядывают. Бывает, что и в дома залетают. Людей пугают. А видом они…
Чихэру поискала взглядом свою клюку. С видимым усилием поднялась, опираясь на нее.
– Видом они примерно такие…
Старуха взмахнула рукой, неуклюже попыталась подпрыгнуть. Принялась гримасничать, качалась из стороны в сторону.
– Нет, не смогу, господин. У Цукасы лучше получалось. Вы обождите, я мигом…
С неожиданным проворством Чихэру заковыляла прочь из кухни. Бакэ-дзори последовали за ней. Вскоре старуха вернулась – одна, без сандалий, зато с липовой доской в руках. На доске красовались письменные принадлежности: тушечница с заранее растертой и разведенной тушью, деревянный стаканчик с кистями и стопка листов рисовой бумаги.
Можно было не сомневаться, что сокровища грамотея принадлежали хозяину дома. Единственно, что меня удивляло, так это полная боевая готовность принесенного. Предположить, что до моего прихода Чихэру упражнялась в каллиграфии, я не мог.
Словно желая немедленно опровергнуть меня, старуха уселась напротив и взяла кисть.
– Вот он, тётин-обакэ.
Несколько уверенных взмахов – и на бумаге возник фонарь. У тётин-обакэ имелось подобие лица: два выпученных глаза, лезших наружу из дырок, и широко разинутый рот-трещина. Изо рта издевательски высовывался непомерно длинный язык.
Я узнал эту гримасу!
Когда, покидая храм Тысячерукой Каннон, я оглянулся, мне привиделось, будто красный фонарь возле алтаря состроил мне жуткую рожу. А еще ровно так же пучил глаза и высовывал язык несчастный Таку Миура, когда у него пытались забрать свечу.
– Да у тебя талант, Чихэру! Мастерский рисунок!
– Вы очень добры, господин. Я с детства любила рисовать. Цукасу рассказывал мне, как выглядит ожившая вещь, а я рисовала. Он давал указания, я правила, пока не получалось, как он хотел. Он-то знал, как они выглядят!
– Нарисуешь других цукумогами?
Вместо ответа старуха снова взялась за кисть.
От входа в дом донеслось:
– Карарин, корорин, канкорорин!
Глаза три, глаза три, зуба два!
– Это они ваши гэта дразнят, – уведомила Чихэру, не отрываясь от рисования. – Два зуба – поперечины на подошве. Три глаза – дырочки для ремешков… Вот, смотрите, господин.
Существо было похоже на человекообразный зонтик. Широкая соломенная шляпа – раскрытый верх зонта. Худющее тело – длинная ручка. Единственная «нога» зонтика напоминала две ноги, плотно сведенные вместе.
У меня засосало под ложечкой. Вспомнился попрыгунчик Тацуя.
– Это каса-обакэ.
– Чудесно! Ты могла бы зарабатывать на рисунках.
– Я и зарабатывала, господин. Рисовала друзей Цукасы, уличные сценки. И цукумогами тоже, да. Цукаса носил мои рисунки резчику, тот делал с них доски для гравюр. Оттиски продавали в книжной лавке.
– Под твоим именем? – не поверил я. – Или под именем Цукасы?
– Ну что вы, господин, я ведь женщина! Цукаса придумал мне другое имя: Хисикава Киёмото. Людям нравилось, мы неплохо зарабатывали.
– А сейчас?
– А что – сейчас? Как – сейчас? Когда я сбежала от Цукасы, поначалу жила одна. Потом – с плотником Макото, только он считал мои рисунки глупой забавой. Отнести резчику? Об этом он и слышать не хотел! Вот четвертый муж, корзинщик Сота, – он согласился. Но резчик его прогнал. Сказал: «Что ты мелешь! Уже четырнадцать лет не было ни одной работы Хисикавы Киёмото. Он наверняка умер. Это подделка, обманщик! Или ты где-то украл этот рисунок? Вот я полицию кликну!» С тех пор я если и рисовала, то лишь палкой на песке. Но когда зашла в этот дом…
Она могла не продолжать. Конечно же, увидев эту мечту нищего художника, старуха не удержалась.
– Завтра сходи в обитель Вакаикуса, – строго приказал я. – Нет, лучше послезавтра. Найдешь там настоятеля, я его предупрежу.
– Я знаю святого Иссэна, господин. Кто его не знает?
– Скажешь, что тебя прислал Торюмон Рэйден. Не ошибись: Торюмон Рэйден. Покажешь ему рисунки, расскажешь свою историю. Уверен, он что-нибудь придумает.
– Тысяча благодарностей, господин! Вы очень добры.
– А пока скажи: ожившую лютню тебя Цукаса когда-нибудь просил нарисовать?
– Бива-янаги? А как же! Долго возились, он все поправлял…
– Изобразишь?
– С радостью, господин.
Вскоре с листа бумаги на меня уставился слепыми бельмами лысый монах. Лютню он держал в руках. Нет, лютня росла из его рук!
– Монах? Почему монах?
– Цукаса сказал, так выглядит бива-янаги. Она принимает облик слепого монаха с лютней.
Все сошлось. Гримасничающий фонарь, слепой монах с лютней. Передача таланта ученику. Нацуки, несчастная самоубийца, прости меня! Я думал, это твой мстительный дух преследует троицу гуляк. Ты же умерла, как жила, – тихо и безропотно, даже не помышляя о мести.
За тебя мстили цукумогами – вещи, которых подтолкнули!
Чихэру говорила про дядюшку Цукасу: «Это забрало у него кусочек души. Плохо ему было, очень плохо!» Дядюшка Кэндзиро, я помню, как ты выглядел, когда мы виделись в последний раз.
Плохо ты выглядел, очень плохо.
Таро Кисида сказал мне на берегу: «Я буду третьим». Тогда я не понял его, зато теперь очень даже понимал. Очередная вещь, ожившая под влиянием Кэндзиро, придет за ним.
– …замечательно сохранилось! Надо же, столько лет… Вы не только отличный стрелок, госпожа! Вы еще и образцово следите за своим оружием! Оно в прекрасном состоянии. Никто бы не управился лучше!
– Вы мне льстите. Я всего лишь жалкое подобие моей матушки. А она – моей бабушки…
Бабушка. Прабабушка. И так до рядовой «бабочки», служившей под началом неистовой воительницы Сэн Нагаёши, в девичестве Икеда.
Ружью моей жены было больше ста лет.
А Кэндзиро, похоже, не собирался отступать.
Глава седьмая
Крест на латуни
1«Я еще не решила…»
Я бежал со всех ног. Давно я так не бегал.
Никогда я так не бегал.
Дважды падал. Разбил колени, счесал локоть. Потерял сумку, в которой нес фонарь. Где? Не помню. Не заметил. Нет, фонарь я нес раньше, он остался в доме Миуры, сумка была пустая. Я потерял уже пустую сумку. Хорошая сумка, жалко. Нет, сумку я не терял. Забыл взять, когда сорвался с места.
Милосердная Каннон, о чем я думаю?!
Милосердная Каннон, отведи беду!
Пусть я успею…
Дважды сбивал кого-то с ног. Не обернулся.
Вслед мне неслись проклятия.
Потерял гэта. Бежал босиком, в одних носках. Носки быстро порвались, жалко. Нет, не жалко. Плевать. Кинься потерянные гэта за мной вдогонку – не удивился бы. То-то стуку было бы! Больше прежнего. Словно лошадь скачет.
Жаль, что у меня нет лошади.
Нет, не жаль. Скакать галопом по улицам города запрещено особым указом. Даже рысью, и то нельзя, только шагом. На своих двоих быстрее выйдет.
Каннон, о чем я думаю?!
Каннон, отведи беду!
Все фонари над всеми лавками скалились трещинами-ухмылками, дразнились, высовывали клочья-языки. Из игорного дома неслись азартные вопли игроков и дребезжащие звуки бивы. «Отчего же не сплясать? – услышал я. – Высоки скалы над морем…»
Нет, не услышал. Показалось.
Каннон, оглянись!
Квартальные ворота, на мое счастье, были еще открыты. Меня бы пропустили и позже, покажи я грамоту, только это задержка. Пока достану, пока прочтут, отопрут…
Первые ворота. Вторые. Третьи.
Нигде не остановили. По закону должны были задержать бегуна, разобраться, узнать причину. Куда там! – уступали дорогу, глазели вслед.
– Это сын Хидео! – крикнул кто-то. – Малыш Торюмон!
Какой я тебе малыш, мысленно огрызнулся я.
Последние ворота. Наши.
Влетел во двор. Насмерть перепугал матушку.
– Ран!
Насмерть перепугал О-Сузу. Ну, эта всегда запаздывала.
– Ран!
Отца дома не было. Ушел в караул. Этот бы не испугался.
– Ран!!!
– Ее нету, братик. Ушла…
– Куда?!
– Отпусти, больно! – я и не заметил, что трясу Каори, словно мешок с тряпьем. – Не знаю, не сказала.
– Ружье на месте?
– Не знаю. Не видела…
Ринулся в кладовку. Там Ран отвела для ружья особое, священное место. Хотела в доме держать, рядом со стойкой для плетей, так матушка воспротивилась. И отец не одобрил. Кажется, они полагали, что однажды ружье может начать пальбу само собой, без участия стрелка.
Как выяснилось, они были не так уж неправы.
Ружья на месте не было.
– Ран!!! Да что ж ты…
«Я еще не решила! Я еще буду думать…»
Ты уже решила, да. Надумала. Никому не сказала.
Даже мне.
Рванул быстрей прежнего. Прочь со двора.
Женщины ахали за спиной. Матушка плакала. О-Сузу держала Каори, та вырывалась. Крепче держи, подумал я. А то побежит следом.
Только детей мне сейчас не хватало.
2«Только один выстрел!»
Фонари на нашей улице с наступлением темноты зажигают исправно. Жаль, развешаны они, мягко говоря, не слишком часто. Я бежал, ныряя из зыбкого света в жадную темень, как в морскую волну, и снова выныривая на свет. Тень моя то безнадежно отставала, теряясь позади, то выпрыгивала вперед, словно желая первой достичь цели. Редкие соседи, возвращаясь по домам, с удивлением оборачивались мне вслед: куда это Торюмон-младший мчится, как угорелый, на ночь глядя, да еще и босиком?
Не сошел ли бедняга с ума?
Они были недалеки от истины: до помешательства мне оставалась пара шагов. Чувства обострились до предела, как бывает в моменты величайшей опасности, и то, что опасность грозила не мне, лишь подливало масла в огонь, грозя выжечь душу и разум дотла.
У дома Кэндзиро фонарей не было. Ближайший прятался шагах в тридцати за старой сливой. Свет, просеянный сквозь ее листву, превращал забор и ворота в пятнистую шкуру невиданного зверя.
Я с разгона врезался в ворота плечом. Створки с визгом распахнулись. Саднили сбитые ступни; саднило в боку от долгого бега. Хрип рвался из груди, словно рык, когда я вспорхнул на веранду, прыгнув через ступеньки, и без церемоний рванул в сторону дверь, ведущую в дом.
Да, я не ошибся.
Они были здесь. Они оба.
С крюка свисал дешевый масляный фонарик, затянутый светло-желтой бумагой без рисунка. Его света мне хватило, чтобы разглядеть Кэндзиро, склонившегося над столом, и нависшую над ним Ран, – с жадным вниманием она заглядывала старьевщику через плечо. Стол был полностью расчищен и застелен куском чистого полотна.
На полотне лежало хинава-дзю.
Ружьё Ран.
Что Кэндзиро делал с ружьем, я рассмотреть не успел. С быстротой атакующей змеи моя жена обернулась ко входу и, не раздумывая ни мгновения, прыгнула вперед. Уклониться или защититься я не успел; да я и не собирался уклоняться или защищаться. Два твердых кулачка врезались мне в грудь. Ран била со всей силы, вложив в удар и вес, и короткий разбег. Кого другого просто вынесло бы за порог, а может, и вовсе во двор – кубарем со ступенек.
И меня бы вынесло, только не сегодня.
Нет, не сегодня. Я врос в пол, пустил корни. Стоял на месте. Даже не покачнулся. Боль в ушибленных ребрах? Ерунда. Бывало и хуже.
Много хуже.
Ран будто на стену налетела. Каменную стену, – не решетчатую раму сёдзи[21]21
Внутренняя перегородка, разделяющая пространство жилища.
[Закрыть], обтянутую бумагой. Вскрикнула, отпрянула; схватилась за левое запястье. Нет, не вывих, холодно отметил я. Ушиб или растяжение.
Жене больно? Да, конечно.
Спокойствие сковало меня обжигающим льдом. Дыхание выровнялось. Ран никогда не отступает. Ран сражается до конца. Какие могут быть сомнения? Я ждал повторной атаки; я так ее ждал, что Ран, прежде чем напасть снова, задержалась на миг, взглянула мне в лицо – и попятилась.
Узнала? Конечно, узнала.
И не узнала в то же время. Кого она видела сейчас?
Не хочу об этом думать. Не хочу знать.
– Ты… я… он…
Никогда еще с губ моей жены не срывался столь бессвязный лепет.
– …он обещал… сказал: оно оживёт!..
Я молчал. Ждал.
– Там же частицы душ! Следы хозяек! Моя мама, бабушка…
Вот на что ты ее купил, дядюшка Кэндзиро.
– Это не твоя мать. Не твоя бабушка.
Слова падали камнями в пруд. Били кулаками в грудь, достигая Ран, заставляя ее вздрагивать и отступать.
– Это – оружие.
– Ты…
– Его создали для убийства. Живое или мертвое, оно несет смерть!
– Я… я…
– Что он за это захотел? За оживление?
– Выстрел! Всего один выстрел!
– Ты спросила, в кого он станет стрелять?
– Что ты такое говоришь? Почему – в кого?! В мишень…
Ран задохнулась, прижала руки к груди. Ну да, она была уверена: Кэндзиро всего лишь мечтает подержать в руках фамильную реликвию и выстрелить из нее по мишени.
Куда же еще?
Фонарь и лютня делали то, чего хотел от них старьевщик. Делали сами, без его прямого участия. Ружье тоже все сделает само? Или Кэндзиро все же придется из него стрелять?
Не важно.
– Ожившие вещи подчиняются тому, кто их подтолкнул. Это будет его ружье, не твое. Забирай его – и идем домой.
– Поздно, – прохрипел Кэндзиро. – Дело сделано.
Пальцы его легко пробежались по шестигранному стволу. Так пальцы музыканта касаются отверстий флейты кагурабуэ[22]22
Кагурабуэ – самая длинная из японских бамбуковых флейт фуэ.
[Закрыть]. Низко склонившись над столом, старьевщик, усиливая странное сходство оружия с флейтой, дунул в ствол ружья.
– Хотели увидеть чудо? Смотрите!
Даже в мерцающем свете единственного фонаря было видно, что лицо Кэндзиро осунулось еще больше, чем в последние дни. Скулы торчали, под глазами залегли черные тени, щеки испятнал багровый румянец. Свистящее дыхание вздымало впалую грудь. Казалось, ребра вот-вот проткнут кожу и вылезут наружу.
На столе шевельнулось ружьё.
Хинава-дзю дрожало, как в лихорадке. Оно издавало тонкий омерзительный дребезг, от которого у меня заныли зубы. Ствол ворочался в ложе, крепежные бамбуковые штифты ходили ходуном, готовы выскочить из отверстий. Выгнутая рукоять из красного дуба скребла по столешнице. Сам собой вспыхнул, зардевшись, кончик фитиля.
Не понимая, что делаю, я прикрыл собой Ран. Заряжено ли ружье? А может, для живого хинава-дзю это больше не имеет значения?! Во что оно сейчас превратится? Какой облик примет? Что прикажет ему Кэндзиро?! Он не захочет, чтобы мы помешали ему отомстить…
Ружье дергалось и дребезжало всё отчаянней. Лишь латунный механизм, тускло блестевший в свете фонаря, оставался неподвижен. Странно, это была единственная действительно подвижная часть хинава-дзю.
Сердце? Если так, оно не желало биться.
Фитиль вспыхнул ярче – и погас, испустив тонкую струйку дыма.
Испустил дух?
Ружье замерло на столе. Мертвое. Неподвижное.
Старая вещь. Просто старая вещь.
– Нет-нет-нет! – забормотал Кэндзиро. – Этого не может быть!
Он сунулся к ружью, но в последний момент отдернул руку, не решаясь прикоснуться.
– Почему?! Я все сделал пра-кха-кха!..
Его скрутил приступ надсадного кашля.
Я шагнул ближе, склонился над ружьем, вгляделся. На крышке латунного механизма была гравировка. Раньше я никогда не обращал на нее внимания, да Ран и не очень-то позволяла мне прикасаться к ее сокровищу. Я склонился ниже – и разглядел символ, который сразу узнал.
Никогда в жизни мне не доводилось видеть таких растений. Бамбуковая роща? Я уже ясно различал коленчатые стволы, характерные для бамбука. Но у бамбука ствол прямой. Что же торчит поперек? Ветка? Две ветки, растущие в разные стороны? Почему я не вижу других веток? Есть ли в мире такая порода бамбука?!
Разве бамбук растет крестом?!
Кладбище в деревне Фукугахама. Кладбище кириситан.
И еще:
Храм выглядел вполне обычным домом, разве что побольше своих соседей. Он казался надежным и крепким. Крышу недавно перекрывали – солома желтая, еще не успела посереть. На крыше был установлен уже известный нам знак, он-то и привлек мое внимание.
Крест.
Не из бамбука, а из тщательно оструганных досок.
Крест.
Символ кириситанской веры, пришедшей из-за моря.
Он был выгравирован на крышке механизма. Я не знаток ружей – кроме хинава-дзю, принадлежавшего семье Ран, я видел лишь пару ружей на старых гравюрах. Огнестрельное оружие южных варваров отличалось от того, что было сделано нашими кузнецами по его подобию. Ложа, рукоять, – вне сомнений, ружье Ран изготовили в Стране Восходящего Солнца.
Но механизм с крестом…
Если варварское ружье пришло в негодность – кто же станет выбрасывать такую ценную, а главное, исправную деталь? Сердце оружия? Конечно же, его использовали по назначению, встроив в новое ружье. Ствол, ложа, рукоять были рождены у нас, но главный механизм прибыл издалека!
Чужак. Да, чужак.
Кириситанский храм с крестом на крыше встал на пути закона будды Амиды в Фукугахаме. Варварский механизм с крестом не позволил хинава-дзю ожить. Кэндзиро, ты все сделал правильно, по науке дядюшки Цукасу. Но этого ты учесть не мог.
Что ж, и чужая вера может оказаться полезной.
Я не стал ничего объяснять старьевщику. Просто взял со стола ружье – оно не шевельнулось – и вручил его Ран.
– Идем домой, – сказал я.
И вышел из дома, не оглядываясь.
* * *
Утром следующего дня я отправился в суд.
