Текст книги "Луна в тумане"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Глава четвертая
Высоки скалы над морем

1
Башня Света

– Скала? – переспросил Широно.

Мой помощник был сейчас – само разочарование.

– И вы считаете это достойным поступком?

Выпятив подбородок, Широно обвел всех собравшихся горящим взором, словно намеревался вызвать на поединок любого, кто сочтет скалу, или о чем там они говорили, достойным поступком.

– Скала? – в тон ему отозвался секретарь Окада. – Нет, это никуда не годится.

– Просто позор какой-то! – согласился старший писец Шиничи.

Я зашел в канцелярию минутой ранее. Я понятия не имел, о чем идет речь.

– Самурай вспарывает себе живот, – наставительно пропищал архивариус Фудо. – Где душа самурая? В животе. Вот клинок и вскрывает ее обиталище, демонстрируя чистоту помыслов.

– Да! – зашумели все. – О да, правильно!

Я, как и любой другой, отлично знал историю писклявого голоса нашего богатыря-архивариуса. Несоответствие тела и звука давно перестало меня удивлять, но сейчас этот контраст выглядел особенно ярким.

Что они обсуждают?

– Броситься со скалы, – наставительно сообщил дознаватель Курода, уставив на меня палец, – это низко. Запомните мои слова, Рэйден-сан. Однажды вы поймете, что я был прав.

Я пожал плечами:

– Курода-сан, уверяю вас: в моих планах нет прыжка со скал. Я и живот-то не стану вспарывать без особой надобности. Вы можете объяснить, о ком вы говорите?

– Он не знает! – воскликнул Широно.

– Он еще не знает! – подхватил архивариус Фудо.

– Я расскажу! – выступил вперед писец Шиничи.

– Нет, я! – перебил его Курода.

Все одернули кимоно, стараясь, чтобы рукава ниспадали до локтей, не образуя складок. Все поправили пояса, следя, чтобы свисающие концы были равными по длине. Все поправили плети за поясами, желая, чтобы рукояти торчали так, словно хозяин готов выхватить оружие в любой момент. Все поправили плети, один Широно поправил боккэн, потому что носил деревянный меч.

Все приняли мужественный вид, готовясь к рассказу.

– Господа, вы находитесь в канцелярии, – внушительным тоном напомнил секретарь Окада. – А здесь хозяин один, и это я. Так кто будет рассказывать?

Все понурились и закивали, соглашаясь: вы, Окада-сан, конечно же, вы! Жирная добыча в моем лице выскользнула из их сетей – и угодила прямиком в невод к секретарю.

– Хамада Оридзуки, – назвал Окада имя и фамилию. – Чиновник по делам религий. Вы были знакомы?

– Немного, – согласился я. – И что?

«А, тебя же тогда с нами не было! – всплыли в памяти слова Таро Кисиды, произнесенные им в распивочной и адресованные нашему общему приятелю-полицейскому. – Это я с Таку и Хамадой цветущей сливой любовался. Мы тебя звали, а ты не пошел…»

Таку Миура десять дней назад умер в храме Тысячерукой Каннон при странных обстоятельствах. Что же случилось с Хамадой Оридзаки? Мои сослуживцы говорили про скалу?!

– Он бросился со скалы, – уведомил меня секретарь. – Тело нашли на камнях, прибой не унес его в море. Позорная смерть, не правда ли? Такой способ самоубийства недостоин самурая.

– Лютня, – вмешался Широно. – Вы забыли про лютню!

– Ничего я не забыл, – осадил его Окада. – Я выдержал многозначительную паузу, и только. Да, на камнях рядом с телом обнаружилась лютня бива, разбитая вдребезги. Вероятно, господин Оридзаки играл на ней перед тем, как прыгнуть вниз.

– На биве, – возразил я, – аккомпанируют себе слепые сказители. Не могу даже представить, чтобы на ней вздумал играть молодой и зрячий самурай из городской управы. Да и то, сказители уже давно перешли на сямисэны. Кто сейчас играет на биве?

– Очень старая бива, – уточнил Окада. – Четыре струны, пять ладов, и лады довольно низкие.

– Первый лад подвижный, – влез архивариус Фудо. – Я точно знаю. Мне сообщил знакомый из полицейского участка, у него жена играет на биве. Инструменту лет сто, если не больше.

– Подви-и-ижный! – передразнил его Окада. – Какое это имеет значение? Да хоть из чистого золота! Мы говорим о самурае, кинувшемся со скалы наипозорнейшим образом, а не о чьей-то жене, играющей по вечерам для подруг или гостей мужа.

Я покраснел. Говоря о слепых сказителях, я совсем упустил из виду, что биву перехватили женщины, у которых эта лютня быстро вошла в моду. Даже ноты стали записывать на полях текста песни или речитатива.

Играют женщины. Самоубийца – мужчина. Лютню нашли рядом. Картина не складывалась, а для меня такие ситуации – словно зудит, а не почешешься!

– Никогда так не делайте, Рэйден-сан, – напомнил о себе дознаватель Курода. – Честь – единственное, что у нас есть.

– Не играть на биве? – съязвил я.

– И это тоже, – Курода был серьезен. – Занятия, несвойственные самураям, до добра не доводят.

Впрочем, он всегда серьезен. Дотошный в дознаниях, в жизни Курода был невыносимым занудой.

– Где Хамада покончил с собой? – спросил я. – Над морем много скал.

Широно подошел ближе:

– Скала Дай-Доро, на запад от гавани Эносима. Знаете, где это?

Я кивнул.

Дай-Доро, подумал я. «Башня Света». Такие светильники из камня или бронзы обычно устанавливали на подходах к храмам и святилищам.

– Отличное название для инструмента, – сказал я, улыбаясь, – с помощью которого ты решил наложить на себя руки!

Шутка, как и все мои шутки, вышла неудачной.

– С Дай-Доро уже бросались, – вдруг вспомнил секретарь Окада. – Года три назад, что ли? Женщина какая-то. Может, и еще кто бросался, не знаю.

– И что? – удивился Широно. – Если бы они вместе бросились, Хамада с этой женщиной, еще можно было бы подумать, что это двойное самоубийство. Несчастная любовь, единство сердец!

– «Двойное самоубийство в Сонэдзаки», – поддержал его архивариус. – Приказчик и девица для удовольствий мертвы, зрители в восторге. Я три раза ходил смотреть.

Широно захохотал:

– Уси-пуси-ямабуси, злой рок разлучает нас, пусть смерть соединит… А так – мало ли кому жить надоело? К чему вы это, Окада-сан?

– Ни к чему, – буркнул секретарь. – Просто вспомнилось.

2
Встреча на берегу

Спуск с Башни Света – сущий ад.

Тропинка крутая, узкая. Камни влажные, скользкие. По левую руку – обрыв. Внизу галька да валуны. Честное слово, прыгнуть куда проще, чем идти! Раз, и никаких тебе забот. Я еще приперся сюда, обутый в деревянные гэта на двух высоких подставках. Для городских улиц – годится, и для того, чтобы свернуть себе шею на скалах, – тоже неплохо.

Разулся я на третьем шаге. Шел босиком, нес обувь в руках.

Чайки орут, оглохнуть можно. Ветер в лицо. Солнце глаза слепит. И от моря серебряный блеск. А все равно я его приметил, еще на полдороги. Приметил – и шел так, чтобы, во-первых, не упасть, а во-вторых, к нему поближе выйти и не тащиться по берегу, увязая в мокрой гальке и песке.

– Не ждал увидеть вас, Таро-сан, – сказал я. – Горюете о товарище?

– Горюю, – сухо ответил судебный секретарь.

И добавил после долгой паузы:

– Я тоже не ожидал встретить вас тут, Рэйден-сан. Вам, как я понимаю, горевать особо не о ком. Вы не были близки с Хамадой. Зачем вы здесь?

Прозвучало грубо. Я не обиделся.

Сегодня Таро Кисида, любитель вызывающих нарядов, был одет едва ли не скромнее моего. Повседневное верхнее кимоно с тканым узором в виде бледно-голубых струй воды, маленькая коричневая шляпа, приколотая к узлу волос, широкие штаны, – лишь плети за поясом выдавали истинный достаток их обладателя.

Не каждый мог приобрести такие плети. Я, например, не мог.

– Хотел увидеть место гибели господина Оридзаки, – объяснил я свое появление. – Затрудняюсь сказать, почему, но меня тянуло сюда. И кстати, примите мои соболезнования.

Таро поковырял носком песок.

– Это связано с вашей службой, господин дознаватель?

– Нет.

– И с моей не связано. В смысле, суду тут делать нечего. Чистое самоубийство, никаких признаков принуждения.

Живи мы не в Чистой Земле, он добавил бы «…и насилия». А так – какое у нас насилие? Столкни кто Хамаду Оридзаки со скалы, Хамада уже стоял бы тут в новом теле и, смеясь, излагал нам обстоятельства дела. А я бы готовил грамоту о перерождении, радуясь простоте дела.

– Хотя не знаю, – вдруг произнес Таро, глядя вдаль, на облака. – Насилие, принуждение, – конечно, об этом и речи нет. А вот подталкивание…

– Подталкивание?

– Я имею в виду не толчок со скалы. Я говорю о создании обстоятельств, подталкивающих к принятию решения и необратимому поступку. Вы понимаете меня?

Сегодня он был безукоризненно, даже подчеркнуто вежлив. Ничего общего с тем веселым собутыльником, который забавлял нас в распивочной! Таро Кисида вел себя сдержано, говорил холодно, с неприятным спокойствием. Казалось, мы едва знакомы и обсуждаем служебный вопрос.

На каменистом берегу, там, где еще недавно валялось тело самоубийцы, беседовали не двое беспутных самураев, забулдыг и шутников. Друг напротив друга стояли дознаватель особой службы и судебный секретарь, даром что на нашей одежде не было служебных гербов.

– Перед тем, как явиться сюда, Рэйден-сан, я зашел домой к покойному Хамаде. Я хотел выразить сочувствие его матушке и младшей сестре. Вы знали, что они жили вместе? Отца Хамады унесла болезнь пять лет назад. Какие пять? – уже шесть. Как время летит, а?

– Нет, не знал.

Я вообще ничего не знал о личной жизни самоубийцы.

– Поэтому, – Таро криво ухмыльнулся, – мы никогда не собирались у них дома. Наши попойки – они выглядят не лучшим образом для женщин из приличной семьи, особенно если они тебе родня. У меня дома мы тоже не собирались. Я живу в доме моего отца, если вам это неизвестно.

– Теперь известно, – ответил я. – Я бы тоже искал другое место для вечеринок, живи я бок о бок с судьей. Мой отец служит в ночной страже, и то я не зову к себе гостей, если собираюсь…

– Славно провести время?

Он засмеялся.

– Пожалуй, да, – согласился я. – Добавлю, что славно проводить время – не в моих привычках. Наша встреча в распивочной – редкий случай в моей жизни.

– И вы уже жалеете о нем?

– Нет, – твердо ответил я.

Я действительно не жалел.

– Я был у него, – повторил Таро. – Говорил с женщинами, опухшими от рыданий. Помимо моих соболезнований и их тысячи благодарностей за сочувствие я узнал кое-что. Возможно, это ничего не значит. Или значит, но ничем уже не поможет. Все возможно, Рэйден-сан. Ненавижу ситуации, когда все возможно, и нет простого решения!

Я ждал. Молчал, смотрел на него.

Слушал крики чаек.

Таро Кисида тоже молчал. А потом начал рассказ.

3
Высоки скалы над морем

Он был хорошим сыном и братом, Хамада Оридзаки.

Почтительным и любящим.

А то, что к нему время от времени заглядывали монахи и священники самых разных вероисповеданий, так это естественно для чиновника по делам религий. Во-первых, святые люди – это лучше, чем хмельные приятели. Во-вторых, святых людей, случается, ловят на горячем, и сделанное вовремя подношение – гарантия от больших неприятностей. И в-третьих, подношение от святых людей – это такое дело, которое не нуждается в свидетелях, а значит, делать его следует на дому, а не в управе, и в такие укромные часы, когда на улицах мало любопытных глаз.

Короче, когда к Хамаде по вечерам зачастил слепой монах, принадлежащий к школе Риндзай, семью это не удивило. Скорее уж удивления заслуживала ирония судьбы, побудившая незрячего примкнуть к школе, исповедовавшей догмат немедленного просветления.

Слепец являлся, как только стемнеет. Без стука, без вопроса, есть ли кто дома, – даже без приглашения войти! – он заходил в жилище и, не останавливаясь, стуча перед собой корявой клюкой, проходил в комнату хозяина. Когда он пришел впервые, Хамада его не выгнал, не обругал за поздний визит, и это было для семьи знаком, что гость известен хозяину – и приход монаха кстати.

Женщины ждали приглушенного разговора, после которого слепой монах удалится, а у Хамады поднимется настроение, как обычно после получения взятки. К общему удивлению, разговор не состоялся, потому что монах сел в углу – тень его была хороша видна на бумажной перегородке – и сперва заиграл на биве, а после запел высоким, почти женским голосом, похожим на савари, как называли особый звенящий тембр струн лютни.

Раньше Хамада не звал домой бродячих сказителей.

 
…на горе Сасаяма, в зарослях бамбука,
Горный кабан пожирает бобы,
Визжит:
 

Уи-уи, уи-уи!

Песня была не ко времени, хотя праздник Обон и приближался. Опять же, под такую песню хорошо танцевать, а монах с Хамадой сидели в тесной спальне, где танцорам было бы не развернуться, и даже не думали вставать с мест.

Мать и сестра удивились. Самовольно войти в комнату к единственному мужчине в семье они не решились, поэтому смотрели друг на друга, пожимали плечами и слушали, не в силах заснуть. Время позднее, пора бы и монаху удалиться, только слепец пел и пел, а Хамада слушал и слушал.

…и танцоры – дурни,

И зрители – дурни,

Если все дурней дурного,

Отчего же не сплясать?

Высоки скалы над морем,

Остры камни на берегу,

Спаси мою душу, Башня Света!

Припев веселой песни, сопровождавшей танцы праздника Обон, был женщинам хорошо известен. Случалось, они и сами чинно исполняли женский вариант танца вместе со всеми на Дне Поминовения. Почему нет? Припев был известен, кроме последних трех строк.

Скалы над морем? Камни на берегу?

Башня Света?!

Мать и сестра понятия не имели, что это значит.

…в оркестре поют флейты,

Стучат барабаны.

Бесконечен вечер праздника!

И снова:

…если все дурней дурного,

Отчего же не сплясать?

Высоки скалы над морем,

Остры камни на берегу,

Спаси мою душу, Башня Света!

Слепой монах ушел перед рассветом.

Утром мать спросила сына: «Кто это был?» Гость, ответил сын. Неурочный гость. Лицо сына было задумчивым, как если бы он вспоминал что-то давнее, почти забытое. Он больше ничего не добавил, а мать побоялась расспрашивать.

Вечер за вечером монах приходил и пел. Открыты были ворота или заперты, – являлся без приглашения, заходил без стука, садился в спальне, наедине с Хамадой, и пел. Однажды мать увидела, что ее дочь с закрытыми глазами встала, вскинула руки к потолку и пошла в танце Обон, слушая лютню за перегородкой. Губы дочери шевелились, по ним можно было прочитать: «Отчего же не сплясать? Высоки скалы над морем, остры камни на берегу…»

Когда мать окликнула дитя свое, дочь прекратила танец. Она была в своем уме, рассуждала здраво, но не помнила, что делала только что. Мать задумалась о том, что же в таком случае творится с сыном под песнопения монаха, и поняла, что ей страшно думать о таком.

«Выгони его! – взмолилась она назавтра, пав сыну в ноги. – Откажи ему от дома! Пусть он больше не приходит!»

Этой ночью он придет в последний раз, ответил сын.

Действительно, слепой монах явился ночью – и больше не приходил, потому что Хамада Оридзаки ушел вместе с ним. А утром тело Хамады нашли на камнях под скалой, и рядом валялась разбитая бива.

Куда делся монах, осталось неведомым.

4
Бива и плети

– Вы что-нибудь понимаете? – спросил я.

– Да, – согласился Таро. – Что тут понимать?

Я ждал другого ответа. Этот привел меня в оторопь.

– Таку был первым, – судебный секретарь засмеялся неприятным, визгливым смехом. – Хамада был вторым. Я буду третьим. Отчего же не сплясать? Высоки скалы над морем…

– Вы в своем уме? О чем вы говорите?

– Поверьте, вам не надо об этом знать, – он дружески подмигнул мне. – Я и сам-то не знаю, как все произойдет. Просто помните: я – третий. И закончим на этом, хорошо?

Видя, что он не расположен что-то пояснять, я огляделся. Берег как берег, ничего особенного. А это что? Ближе к подножию скалы валялся какой-то хлам, на нем сидела жирная чайка. Когда я приблизился, чайка взлетела с недовольным криком.

Лютня с коротким грифом. Верней, обломки лютни.

Струны – тончайшие нити шелка, склеенные рисовым клеем – порвались. Они болезненно откликнулись во мне – нет, не звуком, но памятью о веревках, свисавших с красного фонаря в храме Каннон. Я присел, тронул пальцем руины корпуса, отсыревшего под морским ветром. Даже сейчас было ясно, что бива имела форму половинки груши. Так по человеку, разбившемуся при падении, нетрудно определить, какого он телосложения, и мужчина это или женщина.

В передней расколотой стенке зияло три отверстия.

– Да, он упал здесь, – согласился Таро.

– Она, – поправил я. – Бива упала здесь.

– При чем тут бива? Кого она интересует?! Здесь упал Хамада. Тело унесли для захоронения, а на эту дрянь никто не позарился. Куда она теперь годится?

– Отдать в мастерскую? – предположил я. – Для починки?

– Починка? – Таро снова засмеялся. – Ее даже старьевщик не возьмет, не то что мастер. Сразу видно, что вы ничего не смыслите в музыкальных инструментах.

– Ничего, – согласился я.

Сняв с плеча холщовую сумку, я положил в нее то, что осталось от лютни. Верхняя часть грифа торчала наружу. В эту же сумку я ранее спрятал обломки фонаря, когда вернулся в дом Таку Миуры. Фонарь я принес домой и положил в кладовке, строго-настрого запретив родным выбрасывать его на помойку.

Чистюля О-Сузу ходила вокруг да около, намекая, что в доме и так не продохнуть от бесполезного барахла, а тут еще и молодой хозяин таскает в дом что попало; отец намекал на старьевщика, Каори утверждала, что из обрывков расписной бумаги можно соорудить прекрасную одежду для куклы, – короче, пришлось даже повысить голос, отдавая приказ, иначе они бы не угомонились.

– Зачем вы это делаете? – спросил Таро.

– Не знаю, – признался я. – Честно, еще не знаю.

Судебный секретарь подошел ближе:

– Хизэши говорил мне, что у вас мертвая хватка. Если вы во что-то вцепитесь… Я посмеялся над его словами. Теперь вижу, что зря. Вы позволите сделать вам подарок?

Пока я подбирал с песка челюсть, упавшую от удивления, – да, знаю, мои шутки всегда неудачны! – Таро потянул из-за пояса пару своих плетей.

– Примите, прошу, – он протянул плети мне. – Я видел, как вы на них смотрели. Плети такого образца стали изготовлять сразу после воцарения закона будды Амиды. Мой предок заказал их в оружейной мастерской для себя и двух сыновей.

Я отступил. Он сделал шаг вперед.

– Им что, – спросил я, – больше ста лет?!

Таро отрицательно помотал головой:

– Это, разумеется, новодел. Точная копия первых плетей нашей семьи. Мой отец носит такие же. Возьмите, я настаиваю.

– Я не могу принять такой подарок, – возразил я. – Это слишком.

– Я настаиваю, – повторил Таро. – Кроме того, у меня дома есть запасные. Давайте так: вы возьмете мои плети, а я возьму ваши. Пусть будет обмен, честный дружеский обмен. Этот вариант вас устраивает? Если вы снова откажете мне, я выброшу плети в море.

Выбросит, понял я. Не врет.

– Обмен? Хорошо, я согласен.

Мы обменялись плетями. Таро повертел мои – верней, уже свои! – плети в руках, сунул за пояс.

– Рабочие лошадки, – улыбнулся он. – Видно, что ими пользовались, и не единожды. Вы посещаете додзё?

– Временами.

– К кому вы ходите?

– Мой наставник – сенсей Ясухиро.

– Я посещал додзё Каназава. Это было давно. Пожалуй, я утратил сноровку. Если, конечно, она у меня была… Прощайте, Рэйден-сан.

Он быстро зашагал прочь, не оглядываясь.

Ветер с моря усилился. Он менял направление, хлестал по лицу плетью, вымоченной в соляном растворе. Я сказал – плеть? В сложившейся ситуации такое сравнение звучало неуместно. Протирая слезящиеся глаза, я встал к морю спиной, поднял взгляд на скалы.

Начать подъем?

Ой, как не хочется! Если Таро пошел вон туда, значит, он знает другой, более приемлемый путь наверх. Не знаю, почему, но я медлил отправиться следом – и все смотрел на гребень Башни Света. Если оттуда свалишься, воистину костей не соберешь…

Хамада был вторым, сказал судебный секретарь.

Не знаю, вторым был Хамада или каким по счету, но я не мог взять в толк, зачем ему понадобилось отбирать лютню у слепого монаха – и только потом сводить счеты с жизнью, держа инструмент в руках. Монах не понимал, что бива разобьется вместе с самоубийцей? Или не имел возможности оказать сопротивление, когда Хамада решил забрать у него биву? Это похоже на правду. Слепой монах, молодой самурай, – где тут спорить с недавним слушателем, если тот вырывает у тебя лютню?

Ладно, хватит. Пора идти.

Глава пятая
Каждый развлекается, как умеет

1
Узор из слив и тростника

– Есть кто-нибудь? Можно войти?

Я слышал, что хозяин работает. Стучит молотком, что-то напевает. Слов было не разобрать, но мелодия казалась знакомой.

– Так можно войти?

– Входите! – донеслось из глубины дома.

К концу жизни дядюшки Цукасы его жилище, которое он раньше содержал в образцовом порядке, пришло в некоторую ветхость. Старик был уже не в состоянии залезть на крышу, чтобы как следует залатать прорехи, или расширить погреб, когда после слабого подземного толчка часть его завалило осыпавшейся землей. Обращаться за помощью к соседям дядюшке Цукасе не позволяла гордость, – и справедливые опасения, что соседи могут и отказать, сославшись на занятость! – а нанимать всякий раз мастеров было старьевщику не по карману.

Трудные времена минули, когда в доме поселился Кэндзиро. Вот уж кому что крыша, что погреб – раз плюнуть! Последние годы дядюшка Цукаса доживал в тепле и уюте, а после смерти, должно быть, радовался из потусторонних высей, видя, что дом содержится наилучшим образом.

Полагаю, едва старик возродится к новой жизни, так опять сюда и придет.

– А, господин Торюмон! – обрадовался дядюшка Кэндзиро, едва я вошел в комнату, оборудованную им под мастерскую. – Очень рад вас видеть! Здоровы ли вы?

– Спасибо, не жалуюсь. Ты очень любезен.

Старьевщик возился с деревянными гэта. У левой сандалии был грубо стесан носок, а у правой отвалились бруски, служившие подставками. Не вставая из-за верстака, дядюшка Кэндзиро ловко развернулся на коленях лицом ко входу и поклонился мне. Взгляд его скользнул по плетям, красовавшимся за моим поясом – подарок Таро! – вспыхнул неподдельным интересом, но быстро погас.

– Хотите что-то купить, господин? – спросил он, возвращаясь к работе и постукивая молоточком. – Или напротив, продать? Я вижу, вы принесли сумку, даже две. Годный товар?

Голос его сел, как бывает при сильной простуде или от долгого, надрывного крика. Речь временами срывалась то на басовитое рычание, то на болезненный свист. Выглядел старьевщик еще хуже, чем тогда, когда восхищался стрельбой Ран. Глаза запали, щеки ввалились. На скулах проступила сеточка воспаленных жилок, кончик носа тоже покраснел и набряк.

Я уже пожалел, что пришел. С другой стороны, Кэндзиро сам пригласил меня войти. Сидит, трудится. Если мой приход его утомит, он скажет об этом, и я сразу уйду. Нет, он не скажет. Он гордый, да и в работе нуждается. Ладно, сам прослежу. В случае чего быстро распрощаюсь и покину дом.

– Хочу кое-что показать. Ты позволишь?

– Разумеется!

– Если я отниму у тебя слишком много времени, я готов…

– Что вы, господин! И слышать о таком не хочу.

Он хрипло засмеялся:

– Мое время в вашем распоряжении.

Опустив сумки на пол, я раскрыл одну – и достал обломки фонаря, которые я позаимствовал в доме Таку Миуры. Взмахом руки старьевщик очистил верстак, куда я и выложил добычу.

– Хотите продать? – повторил дядюшка Кэндзиро. – Или починить?

Он потянулся к фонарю, но сразу отдернул руку

– За починку, извините, не возьмусь. Вам проще будет новый купить. Если этот хлам собирать заново, выйдет много дороже. Или вы большой любитель редкостей?

– Это редкость? – удивился я.

Он снова протянул руку к фонарю – и опять убрал ее, не коснувшись обломков. Его движения показались мне странными. Так тянутся к мертвому телу близкого человека – и поспешно отстраняются, боясь осквернить себя прикосновением к трупу.

Понимаю, неуместное сравнение. Со мной бывает.

– Где вы взяли эту вещь? – вместо ответа спросил старьевщик.

– В доме, где случилось странное происшествие. Так говоришь, это редкость?

– Это фонарь адон, – дядюшка Кэндзиро не отрывал глаз от фонаря. – Видите ножки? Гнутые ножки?

Я пожал плечами:

– Ножки как ножки.

– Не скажите, господин! Одна ножка сломалась, но по второй видно: это очень давняя форма. Сейчас таких не делают. И резьба…

Руки его порхали над фонарем, указывая, но не касаясь.

– Вот эти размолотые в прах останки были перегородками из криптомерии. Они располагались между бамбуковыми стойками. Узор из слив и тростника, шесть панелей. Крышка восьмиугольная, с кольцом для подвешивания. Редкий случай – и ножки, и кольцо!

Не знаю, как он все это определил. Как по мне, в руинах на верстаке не было ничего, что давало бы возможность делать столь точные выводы, еще и не притрагиваясь к фонарю.

– Это копия, господин. Сделанная из дерева копия бронзовых фонарей доро. Такие вместе с молитвами подносили в дар храмам. Гнездо для масла и фитиля выточено из камня. В наши дни предпочитают керамику…

– Гнездо? – перебил я его. – Для масла?!

– Вас что-то удивляет?

– Разве там не стояла свеча?

– Свечи слишком дороги для простых фонарей, господин. Нет, сюда наливали растительное масло или рыбий жир, и зажигали фитиль. А в основании – видите? – есть ящичек для огнива, топлива и запасных фитилей.

Ничего я не видел. Я верил ему на слово.

И диву давался прозорливости дядюшки Кэндзиро. Складывалось впечатление, что глядит он на фонарь, размочаленный ударами тяжелого боккэна, а видит фонарь целехонький, только что вышедший из мастерской.

Нет, не только что. Он сказал: редкость.

– Так это копия?

– Копия изделия из бронзы. Но самой копии лет сто, если не больше. Не представляю, как она дожила до наших дней…

– Не дожила, – вздохнул я.

– О, простите! Конечно, я имел в виду: не сохранилась. Только такой глупец, как я, мог сказать о фонаре: не дожил! Еще раз прошу прощения, я вас вконец заболтал…

Сто лет, подумал я. Даже больше. Редкость хранится в доме Миуры годами и десятилетиями, пока курьеру-делопроизводителю вдруг не приходит в голову разнести ценный фонарь вдребезги и превратиться в одержимого. От горя, что ли? И свеча… Такое впечатление, что одержимый не мыслил себя без света, вот и запалил свечу, поскольку разжечь фитиль в изуродованном фонарном гнезде уже не было возможности.

– Что во второй сумке, господин? – поинтересовался старьевщик.

– Неважно, – отмахнулся я.

Показывать дядюшке Кэндзиро лютню не имело смысла. «Мне сообщил знакомый из полицейского участка, – сказал архивариус Фудо, когда мы сплетничали в канцелярии, – у него жена играет на биве. Инструменту лет сто, если не больше». Уверен, старьевщик всего лишь подтвердил бы сказанное архивариусом, а еще прочел бы мне утомительную лекцию о конструкциях музыкальных инструментов.

Фонарю больше ста лет. Лютне – тоже.

Это что-то значит?

– Благодарю за помощь, – я положил на верстак связку медяков. – Если мне будет нужно что-то еще, я зайду снова.

– Помощь? Неужели в дознании?

Он спросил так тихо, что я едва услышал вопрос.

– Ваши плети, – вдруг произнес Кэндзиро, свистнув простуженной носоглоткой. – Это новодел. Если вас уверили, что они – раритет, представляющий ценность, вас обманули. Вы дорого дали за них?

Я собрал обломки фонаря в сумку.

– Знаю, – согласился я. – Это подарок.

Во дворе я услышал, что старьевщик вернулся к работе. Стук молоточка, да. И песня, снова песня. На этот раз я сумел не только узнать мелодию, но и разобрать слова.

…если все дурней дурного,

Отчего же не сплясать?

Высоки скалы над морем,

Остры камни на берегу,

Спаси мою душу, Башня Света!

Если первые две строки были известны каждому, кто хоть раз плясал на празднике Обон, то с тремя последующими строками все обстояло сложнее.

Так пел слепой монах, подталкивая Хамаду Оридзаки к самоубийству.