Текст книги "Луна в тумане"

Автор книги: Генри Лайон Олди

– Во-вторых, дознаватели, – продолжил господин Сэки. – Наши коллеги из столичной службы. Как сказал бы Тадамунэ, я загибаю второй палец. Казалось бы, главное тут – их отказ подписывать грамоты перерождения для монахов, убитых во время моления.

Загибать пальцы он не стал. Вместо этого ухватил палочками ломтик маринованного имбиря и отправил в рот. То, что старший дознаватель жует во время рабочего обсуждения, как нельзя лучше говорило о его состоянии.

– Не просто отказ, – добавил я. – Общий, одновременный, хорошо согласованный отказ. Да еще такой, что способен противостоять угрозам сёгуна. Уверен, он был спущен нашим коллегам сверху. Нам-то с вами хорошо известно, кто имел право отдать подобный приказ столичной службе Карпа-и-Дракона, да еще и вопреки требованиям великого господина. Но вы сказали: «Казалось бы, главное…»

Я позволил себе улыбнуться:

– Что же главное на самом деле?

– Несуразности, Рэйден-сан. Мелкие несуразности в работе наших коллег. Вам они ничего не напоминают?

Сцена 2

Выходят дознаватели столичной службы Карпа-и-Дракона. В их руках листы бумаги и кисточки для туши.

Хор:

 
Мы чиновники,
ведающие перерождениями,
дознаватели Карпа-и-Дракона.
О монахи,
святые монахи,
убитые и воскресшие!
Мы опросили вас по всем правилам,
задали вопросы, получили ответы.
Не все из вас были молчаливы,
не все скрыли суть моления,
кое-кто проговорился —
и мы ужаснулись.
Бросили наши кисти,
разлили тушь на бумагу,
побоялись запятнать себя святотатством.
 

Рэйден:

 
А несуразности?
Ошибки в архивах, в записях?
Так было у нас в Акаяме,
так было у вас в Эдо!
Когда это началось?
 

Хор:

 
Два месяца назад,
два мерзких, отвратительных месяца,
и даже больше.
 

Сэки Осаму:

 
Удивительное совпадение!
Едва началось моление,
как столичный Карп-и-Дракон
и Карпы-с-Драконами в провинции
пошли вразнос,
столкнулись с ошибками,
утонули в мелких несуразностях.
Что же стряслось?
 

Хор:

 
Не можем,
не смеем,
молчим, молчим, молчим.
 

Взмахивая кисточками для туши, дознаватели покидают сцену. Остается один – святой Кэнсё, верховный глава службы. Лик его скрыт гладкой маской, на которой не вырезаны черты лица. На маске играют тени и блики от фонарей, создавая иллюзию гримас.

Кэнсё:

 
О, преступное моление!
Закон не изменился,
но закон закачался.
О, дом закона!
По стенам пошли трещины,
в стропилах завелись древоточцы,
в погребах воцарилась сырость и плесень.
Дрожали сваи,
как при землетрясении,
дымилась кровля,
как при пожаре в городе,
когда искры залетают с разных сторон.
 

Сэки Осаму:

 
Великая беда!
 

Кэнсё:

 
Кто первым заметил дрожь закона?
Мы, дознаватели,
чиновники, ведающие фуккацу.
Ошибки, сказали мы,
несуразности, сказали мы,
помарки, описки, накладки.
 

Рэйден (делает круг по сцене):

 
Откуда нам было знать?
Как мы могли проведать?
Слепые, глухие!
 

Кэнсё:

 
Слепые, глухие!
И я был слеп,
я был глух,
пока не узнал,
что сулит мне завтрашний день.
Я-то думал, волей сёгуна
Меня отправят в храм Дзодзё-дзи
молиться, как и прочих,
а после отрубят голову,
чтобы я молился лучше, ревностней.
О, нет, меня собрались везти на остров Госю,
остров Пяти Провинций,
На Акаяму, одинокую Красную гору,
на место древнего пожара,
дабы разжечь пожар новый!
 

Сэки Осаму:

 
Неслыханная дерзость!
Немыслимая глупость!
 

Рэйден:

 
Не один монастырь Хонган-дзи,
бившийся до последнего монаха-воина,
был сожжен дотла князем Ода,
демоном-повелителем Шестого неба,
Врагом Будды.
И у нас в Акаяме шли смертельные бои.
 

Кэнсё:

 
О да!
Великие битвы!
 

Рэйден:

 
На Красной горе близ пепелища,
на поле крови,
святой Кэннё, настоятель Хонган-дзи,
воззвал к будде Амиде, умоляя прекратить резню,
и был услышан.
Там был дарован новый закон!
 

Кэнсё:

 
О да!
Новый закон, великое благо!
На гору, где молился мой предок,
сёгун возжелал привезти и меня,
недостойного потомка,
дабы я молился наоборот,
плыл против течения,
шел против святого пращура,
как боец против бойца.
Что я мог сделать, как поступить?
Сбежать, и только!
Скрыться в тени деревьев,
встать на тайные тропы,
сделаться ветром в ночи…
 

Рэйден:

 
Есть приказы, которых нельзя ослушаться.
Есть люди, которым нельзя не подчиниться.
Есть цели, которых нельзя достичь.
И все же вы ослушались,
Все же не подчинились,
Сбежали, скрылись.
Хвала вам!
 

Кэнсё:

 
Позор мне!
Мой побег – пыль в урагане,
муравей под ногой.
Все, что смог я,
все, что сделал, —
запретил столичной службе ставить подписи
на грамоты фуккацу,
документы о перерождении.
О, беда, большая беда!
 

Рэйден:

 
Вы жалуетесь, господин мой!
Плачете, стенаете.
Я-то думал, вы иной,
стальной, непоколебимый!
 

Кэнсё (указывает на маску):

 
Я – плод вашего воображения,
глина в ваших руках.
Каким вы меня представили,
Таким я и предстал.
Чего же вы хотели?
 

Рэйден:

 
Но где вы прячетесь?
Чего ждёте?
Что задумали?
 

Кэнсё:

 
Не могу,
не смею,
молчу, молчу, молчу.
 

Сбросив маску на пол, Кэнсё покидает сцену. Он удаляется спиной к зрителям, его настоящего лица по-прежнему не видно.

Глава шестая
Вы хорошо подумали о последствиях?

– Молитвы монахов все же имели последствия!

Я констатировал очевидное, не в силах сдержать волнение.

– Да, – согласился господин Сэки. – Даже если будда Амида остался к ним безразличен, на что я очень надеюсь, – моления святых людей, да еще и повторенные многократно…

Он умолк. Кажется, пошевелил пальцами, подбирая нужные слова, – в сгустившейся тьме трудно было разглядеть.

– Они поколебали установленный порядок вещей, – закончил он после паузы. – Так капли дождя разбивают отражение на глади пруда. Глубины остаются спокойны, но поверхность покрывается рябью.

– Знаю я эту рябь!

– Уверен, то же самое происходит по всей Чистой Земле.

– И она становится не такой уж Чистой…

Слова примерзли к языку. Дверь отворилась беззвучно – если бы холодное дуновение ветра не коснулось моего затылка, я бы и не заметил. Ни одна доска на веранде не скрипнула, выдав приближение незваного гостя. Бросив взгляд через плечо, я с трудом различил исполинскую темную фигуру, которая едва ли не полностью перекрыла дверной проем.

Откуда в храме Дзодзё-дзи мог взяться óни[28]28
  Óни – злобный великан устрашающего вида.


[Закрыть]?!

Ноги сами понесли меня к стойке с плетями. Не донесли. Могучая лапища ухватила несчастного Торюмона Рэйдена за шиворот. Я едва удержался на ногах. Рванулся что есть силы – без толку. Крутнулся вокруг себя, срывая захват, – бесполезно…

– Успокойтесь, Рэйден-сан. Опасности нет.

Я узнал непривычно тихий голос инспектора Куросавы. В следующий миг меня отпустили.

– Господин инспектор?

– Сэки-сан? Вы в доме одни?

– Здесь только я и этот молодой драчун.

– Очень хорошо. К вам гость.

– Кто?

– Ждите, – ушел инспектор от прямого ответа. – Я скоро вернусь.

И исчез так же бесшумно, как и появился.

Ждать пришлось недолго. На сей раз мы услышали шаги, скрип досок, и в дверь вошел некто. Следом возникла уже знакомая фигура инспектора. Куросава аккуратно затворил за собой дверь – и лишь тогда из-под полы его плаща явился бумажный фонарь со свечой внутри, заставив ночные тени разбежаться и попрятаться по углам. Пожилой мужчина с щегольской прической дзи-ин[29]29
  «Буддистский храм», популярная у знати прическа.


[Закрыть], принятой скорее у молодежи, чем у людей его возраста, в шелковом кимоно цвета запекшейся крови, расшитом узором из бледных лилий, – он был мне незнаком, но мы с господином Сэки, не сговариваясь, бухнулись на колени и ткнулись лбами в пол.

Было ясно, кто перед нами, еще до того, как над нашими головами прозвучало:

– Я Танидзаки Садао, первый министр.

И следом:

– Поднимитесь. В этом нет необходимости.

Мы повиновались. Инспектор, несмотря на тесноту, воцарившуюся в комнате, ловко подложил подушку, и первый министр уселся напротив нас. Оглядел наше пристанище, задержал взгляд на остатках пиршества – плошках, чашках, мисочках, кувшинчиках из-под саке.

Семь кувшинчиков. Нет, восемь.

Какой позор! Сейчас Танидзаки подумает, что мы с господином Сэки – бездельники и пьяницы! Приехали, понимаешь, в столицу двое провинциальных дознавателей, фаворитов сёгуна, – и что же? Да вот что – мисочки и кувшинчики!

Кажется, Сэки Осаму подумал о том же.

– Приносим глубочайшие извинения! – поспешил объявить он, желая опередить меня и не дать наговорить лишнего. – Заверяю, это больше не повторится…

Танидзаки не дал ему продолжить.

– Разумно, – улыбнулся он, щелкнув от восторга пальцами. – Невиданная предусмотрительность! Выдающаяся мудрость! Теперь я понимаю, почему те два жалких пьяницы храпят в кустах, распугивая ночных птиц, а не следят за вами и домом. Вы споили их, замышляя побег? Или вы ждали гостей, которые предпочли бы остаться незамеченными?

Брови его поползли на лоб:

– Вы ждали меня?!

Мы сочли за лучшее молчать.

– Ладно, оставим, – продолжил Танидзаки, видя, что ответа не дождется. – Тем более, что не пьяницы – причина моего визита. Я счел, что для лучшего понимания ситуации вам следует знать суть моления, свидетелями которого вы стали.

И тут мой неугомонный язык в очередной раз проявил своеволие:

– Нижайше прошу простить мою дерзость, но нам известна суть моления.

Я во второй раз ткнулся лбом в пол, успев заметить испепеляющий взгляд, которым наградил меня господин Сэки. Обладай людские взоры силой молнии – я бы немедля сгорел дотла, очнувшись в теле старшего дознавателя.

– И в чем же, по-вашему, она заключается?

В голосе первого министра звучал интерес. Благожелательный? Я хотел в это верить.

– По велению великого сёгуна монахи просят будду Амиду отменить его закон. Вернуть старые порядки, вновь сделать убийства безнаказанными.

Не поднимая головы, я услышал, как Танидзаки смеется.

– Я и раньше считал вас обоих людьми выдающимися. Теперь я убедился в этом окончательно. Поднимитесь, Рэйден-сан, я на вас не гневаюсь. И на вас, Сэки-сан, тоже. Напротив, я впечатлен.

Я с облегчением вернулся в прежнюю позу.

Нас не наказали. Напротив, нас похвалили. Сделали комплимент. Нами впечатлены. Вывод прост: Танидзаки чего-то от нас хочет. Очень умен и очень предусмотрителен, говорил о первом министре святой Иссэн. Почему Танидзаки не скажет прямо? Не прикажет? Возможно, его желание не вполне соответствует его полномочиям, и он не может просто приказать?

Что же способно выйти за пределы полномочий первого министра?!

Я покосился на господина Сэки и пожалел, что не владею искусством моей жены – умением изъясняться без слов. Когда вернусь – если вернусь! – надо будет взять у Ран пару уроков.

– Да, я нисколько не гневаюсь, – повторил первый министр. – В отличие от сёгуна. Думаю, его «весенний ветер» хорошо известен и вам.

– Простите, весенний ветер?

– Раздражительность, Сэки-сан. Раздражительность и переменчивость

Он встал с подушки, повелительно махнув нам рукой: сидите! С немалым трудом мне и старшему дознавателю удалось остаться на месте. Недвусмысленный жест Танидзаки не оставил нам выбора.

– Со времен памятного вам обоим происшествия в деревне Фукугахама сёгун не находит себе места. Новая жена, рождение первенца, государственные дела, охота и пиры, театр и поэзия, даже пытки злоумышленников – ничто не приносит ему удовлетворения. И знаете, почему?

Танидзаки взмахнул рукой:

– Ему скучно! Ему, видите ли, скучно!

Последние слова первый министр произнес безо всякого почтения. Да что там почтение! – с тенью брезгливого возмущения в голосе. Хотя последнее мне наверняка почудилось. Если кто спросит, так и скажу: померещилось!

– Сёгун бредит войной! Битвами! Осадой замков! «Славные традиции предков» – единственное, что интересует его по-настоящему, что может развеять его невыносимую скуку. Я бы не поверил, но он сам неоднократно заявлял об этом в моем присутствии.

Танидзаки топнул ногой, что выдало крайнюю степень волнения. Пожалуй, он бы принялся мерить комнату шагами, будь здесь хоть чуточку больше места. Мы внимали первому министру, боясь пропустить хоть слово. При этом я ничуть не меньше боялся услышать что-нибудь такое, после чего Танидзаки, поняв, что сболтнул лишнего, прикажет нам вспороть себе животы.

– Я много раз пытался образумить сёгуна. Новая Эпоха Воюющих Провинций? Сражения? Штурмы крепостей? Традиции предков? Ладно, пускай! Не в том главная беда!

«А в чем же?!» – едва не вырвалось у меня.

Танидзаки словно услышал. Указал куда-то за спину:

– Южные варвары. Жадные и хищные чужаки из заморских стран, что взяли Чистую Землю в блокаду. Лишь дар будды Амиды, неотвратимость фуккацу, которое последует за любым убийством на наших землях, сдерживает их от вторжения.

Он сделал шаг вперед. Шаг назад. Еще и еще. Вторя движениям, по стенам металась гротескная тень.

– Я сказал об этом сёгуну. Варвары! Едва им станет известно, что закон будды Амиды не действует, – карантин рухнет. Они высадятся на всех островах, желая завоевать нас! Десятки, сотни кораблей! Тысячи воинов! Пушки, ружья, мечи!

Небо, вспомнил я. Небо горело над Фукугахамой два года назад.

…где сёгун? Кого защищать?!

Там, где рубятся, хрипят, убивают. Спешу туда же. Спешу так, словно меня там обещают накормить горячим супом с лапшой.

Сёгун!

Блеск клинков. Отблески пламени в глазах.

Кацунага рычит, визжит, рубит. Князь Ода празднует возвращение эпохи великой резни. А я что? Рублю, визжу, кричу. Нога едет в жидкой грязи. Лезвие свистит над головой.

Звон, хрип. Свист, лязг.

Верчусь угрем на сковородке. Хлещу сталью, как плетью.

– За сёгуна! Банзай!

Меч свистит мимо, срезая клок распатланных волос. Гром и молния, воистину молния! Узкая, блестящая, она пронзает врага насквозь.

Мигеру?

Нет, Рикарду-доно.

Я благодарю, но варвару не до меня.

– Смерть!

– Смерть! – откликается Ода Кацунага. – Смерть изменникам!

В крике сёгуна безумие мешается с торжеством…

Сталь в руках Мигеру и Рикарду-доно перемалывала заговорщиков, машущих мечами, в считанные мгновения. Двое против шести? Десяти? Там, где они прошли, оставались лишь мертвые тела.

Грохот ружья в руках Ран. С неба сыплются перья Карасу – ворона, князя тэнгу, с которым не справились ни я, ни Широно. Ружье справилось. И вот – с чужих кораблей высаживаются сотни, тысячи воинов с такими ружьями. Нет, уже не с такими – с новыми, дальнобойными, бьющими прямо в цель.

Ни разу не видел, как стреляет пушка. И не хочу видеть, несмотря на присущее мне любопытство.

– …и что же? Сёгун расхохотался мне в ответ! «Отлично! Прекрасно! – провозгласил он. – Мы будем сражаться! Зря, что ли, я ношу титул покорителя варваров?! Жизнь и смерть человека ничего не значат. Погибнуть, исполняя долг, – наивысшая честь для самурая. Цветы восходят в поле, где состоялся тяжелый бой. Мы сбросим врагов в море! Одержим великую победу! А потом сядем на корабли и завоюем их земли!»

Танидзаки не хватило воздуха, чтобы продолжить. Едва слышно он выдавил: «Безумец!» – и закашлялся. Прочистив горло, первый министр продолжил более спокойным тоном:

– Я пытался убедить сёгуна, что наши самураи, сотню лет сражавшиеся плетями и палками, не готовы к настоящим битвам. Даже без пушек и ружей орды заморских варваров со стальными мечами и копьями легко одержат над нами победу. А их огнебойное оружие не оставляет нам никаких шансов. Но сёгун не желал меня слушать. Он – покоритель варваров, а его воины с легкостью восстановят боевое искусство предков! Победа будет за нами, враг будет разбит! В этом у него нет никаких сомнений.

Он обвел взглядом комнату, словно увидел ее впервые. Мне сделалось неуютно. Кажется, мы добрались до того, ради чего Танидзаки заявился в храм Дзодзё-дзи на ночь глядя.

– К сожалению, не в моих силах переубедить великого господина или помешать воплощению его планов. Мне остается лишь уповать на бесконечную милость будды Амиды. На то, что будда останется равнодушен к преступному молению. Но для вас, господа дознаватели, я кое-что сделать могу. Если неосторожно подсесть слишком близко к костру – можно получить ожоги, а то и сгореть заживо.

По нашим лицам читалось, что иносказание мы поняли правильно.

– Стремительное возвышение таит в себе большую опасность. Я наслышан о вас и не желаю вам зла. Поэтому я постарался удержать сёгуна от немедленного перевода вас в столицу и приближения к его взбалмошной особе. Со временем сёгун забыл о вас – и не вспоминал до недавнего момента. Уверен, вы уже знаете, что столичные дознаватели отказались выписывать грамоты о фуккацу в том виде, в каком желал сёгун. Вы также не спешите это делать, верно?

– При всей готовности служить великому сёгуну, – тон Сэки Осаму был однозначен, – мы не выпишем грамоту, если у нас есть сомнения в ее законности.

– Следование законам и предписаниям – истинная добродетель. Но, боюсь, сёгун ее не оценит, поскольку эта добродетель идет вразрез с его желаниями. Вы между молотом и наковальней.

Я втянул голову в плечи.

– Трудный выбор, понимаю, – продолжил первый министр. – Но я предлагаю вам выход, третий путь. И пусть молот в гневе бьет по наковальне – вас на ней уже не будет.

– Тот выход, который избрал глава столичной службы Карпа-и-Дракона, высокочтимый дзися-бугё[30]30
  Дзися-бугё – «надзиратель за храмами и святилищами», 12-е место в иерархии двора сёгуна. Глава столичной службы Карпа-и-Дракона имел этот чин.


[Закрыть] Нагаи Хидеки, более известный как святой Кэнсё?

Клянусь, я хотел сказать то же самое. Но господин Сэки успел первым.

– Вы все видите насквозь, – Танидзаки сдержанно улыбнулся. – Лошади ждут вас у ворот, как и корабль в порту. На Кюсю у меня есть верные друзья, они вас приютят. Подорожные грамоты с поддельными именами тоже готовы.

В комнате воцарилась такая тишина, что начни муха чистить лапки – я бы услышал. А так я слышал лишь отчаянный грохот собственного сердца да могучее сопение господина Сэки. Похоже, старший дознаватель ухитрился простудиться.

Нас не торопили с ответом. Но и долго ждать первый министр не станет.

– Нижайше благодарим за великую милость! – старший дознаватель ткнулся лбом в пол, и я последовал его примеру. – Прошу простить мою дерзость, но с огромным сожалением я вынужден отказаться. Еще раз прошу меня простить!

Признаться, я ждал подобного ответа. С риском для себя вывести из-под удара двух провинциальных дознавателей? Неслыханное благородство, невиданная смелость! Вот только цель, которую преследовал первый министр, была иной: лишить сёгуна возможности получить требуемую грамоту, чтобы продолжить моление. Более того, согласись мы на побег, мы попали бы в полную зависимость от первого министра. Хотим, не хотим, закон, не закон – с той минуты, как мы сели бы на лошадей, ждущих у ворот, мы вынуждены были бы исполнять любые приказания Танидзаки.

В том числе и такие, которые вели бы к государственной измене.

– Вы отказываетесь покинуть Эдо?! Но почему же?

– Мой долг – служба сёгуну! – возгласил господин Сэки, живое олицетворение верности долгу. – Я – гокэнин, прямой вассал великого господина, а он недвусмысленно требует нашего присутствия здесь. Упади небо на землю, я бы и то не ослушался!

– Ваш начальник, святой Кэнсё, избрал бегство, не видя в этом бесчестия. Почему бы вам не последовать его примеру?

– При всем уважении, святой Кэнсё – монах. Для монаха нет бесчестия в избранном пути, даже вопреки желаниям сёгуна. Я же, недостойный…

Сэки Осаму умолк, не закончив фразы.

– Вы хорошо подумали о последствиях? – лицо первого министра выражало плохо скрываемое неудовольствие. – Сёгун весьма раздражен вашим поведением. Вряд ли к завтрашнему утру его настроение улучшится. Скорее наоборот.

– Я останусь здесь. И приму любые последствия.

– Что ж, удачи вам.

В голосе Танидзаки звучало разочарование.

Вот же, подумал я, когда мы остались одни. Сегодня мы ухитрились вызвать гнев сёгуна, а следом – первого министра. Осталось только вызвать гнев божественного императора. Хорошо, что будда Амида не подвержен низменным страстям. А то, небось, тоже разгневался бы на нас.

Нашел бы, за что.

…был уверен, что не смогу заснуть.

И вот, пожалуйста: вскинулся на футоне под звон храмовых колоколов, отчаянно моргая. Перед глазами все еще сверкали мечи и горело небо. В лицо брызгала горячая кровь, хрипели умирающие и молчали мертвецы. Во сне я снова был в Фукугахаме. Только Фукугахамой на этот раз стала вся Чистая Земля: сбылась мечта сёгуна.

Кошмар ожил.

Едва мы с господином Сэки успели привести себя в порядок, как со стороны ворот до наших ушей долетел стук копыт. Он быстро приближался, сопровождаемый топотом человеческих ног. Я вспомнил, что на храмовую территорию не въезжают верхом – и сделал кое-какие выводы о том, кто приближается и в каком настроении.

Переглянувшись, мы поспешили убраться в главной комнате – вряд ли гости решат посетить спальни! – и заняли позиции напротив входа, готовые пасть ниц.

– Великий господин!

– Поднимитесь. У меня есть кому бить поклоны.

В голосе сёгуна звучало раздражение. Еще не гнев, но было ясно, что и гнев не заставит себя долго ждать.

Сегодня Кацунага был одет во все черное: два кимоно, верхнее и нижнее, накидка с плечами-крыльями – и даже шляпа с петельной завязкой, плотно охватывающей узкий подбородок. Что бы это значило?

Вряд ли намерение дать нам годовое жалование в десять тысяч[31]31
  Полторы тысячи тонн.


[Закрыть] коку риса.

– Я дал вам время пораскинуть мозгами. Надеюсь, вы нашли решение, как соблюсти закон и при этом оформить необходимые грамоты? Напоминаю, там должно быть указано, что перерожденные монахи – по-прежнему монахи. Вы готовы это сделать?

– Умоляю простить скудоумных, великий господин! – старший дознаватель принял удар на себя. – Мы не нашли такого решения. Боюсь, что его вообще не существует.

На самом деле решение, конечно же, существовало. Оно было настолько простым и очевидным, что я искренне дивился, почему сам сёгун до него не додумался. Впрочем, не зря говорят: хочешь что-то надежно спрятать – положи на самом видном месте.

Все по закону?

Отлично!

Дознаватель службы Карпа-и-Дракона – господин Сэки, я или любой другой – честно проводит дознание и выписывает грамоту, что монах Ёсай в результате фуккацу занял тело своего убийцы, самурая Маэда Хиромото. Теперь он Маэда Хиромото-второй со всеми его правами и обязанностями.

Подпись, печать, дело сделано.

После чего сёгун приказывает Хиромото, как своему вассалу, немедля принять постриг и взять монашеское имя Ёсай. Новоиспеченный самурай исполняет приказание и снова становится монахом Ёсаем, которому сёгун приказывает продолжить моление, прерванное перерождением. Деваться монаху некуда – если он подчинился в первый раз, подчинится и во второй, и в третий, возникни в том нужда…

Если я до этого додумался, то господин Сэки и подавно. Да мы ли одни? Но только не сёгун! Он не ищет обходных путей и изящных решений. Его путь – прямой, как стрела. Путь силы и власти. Он требует повиновения и исполнения, а когда не получает желаемого – впадает в безудержную ярость.

Мы легко могли бы отвратить от себя грозу, подсказав сёгуну решение. Уверен, господин Кацунага был бы доволен и возвысил бы нас, как обещал. Вот только этой подсказкой мы на шаг приблизили бы сёгуна к достижению его цели, а Чистую Землю – к гибели.

– Вы меня разочаровали.

Он помолчал и добавил:

– Я на вас рассчитывал.

Я понимал, почему сёгун приказал доставить в Эдо именно нас. Мы бились с ним плечом к плечу, бились насмерть! Делом доказали свою преданность. Сёгун не сомневался: те, кто был с ним в Фукугахаме, желают того же, что и он. Ему и в голову не приходило, что люди, познавшие кровавый бой, могут вспоминать огненный, текущий кровью ад не с восторгом, а с ужасом!

– Следуйте за мной.

Снаружи ждала свита. Лошадей при них имелось всего три: вороной жеребец для сёгуна и две нервных кобылы, уж не знаю чьи. Шесть самураев были вооружены, как и сам сёгун, стальными мечами в дорогих лаковых ножнах. Шесть носили обычные плети. Поодаль жались сторожа-соглядатаи Кацура Тадамунэ и Кира Кэйдзи. Вид оба имели помятый, но бодрый.

Я знал, куда нас отведут.