Текст книги "Луна в тумане"

Автор книги: Генри Лайон Олди

– Свидетель, назовите ваше имя.

– Я же называл…

– Свидетель, назовите ваше имя!

– Нитто. А я свидетель?

– Вы проходите свидетелем по делу о перерождении святого Ёсая, убитого самураем по имени Маэда Хиромото и воскресшего в теле указанного самурая. Дело открыто согласно законам Чистой Земли и по личному требованию великого сёгуна, покорителя варваров. Так вам понятно?

– Д-да…

– Вы обязаны говорить правду и только правду. Это тоже понятно?

– Да. А кто вы, господин?

– Я Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона.

– Нижайше кланяюсь, господин. Вы очень добры.

Перед тем, как велеть монашку войти в наш домик, я оставил его ждать перед входом, сам зашел внутрь – и обратился к Сэки Осаму с просьбой, за которую начальство вполне могло предложить мне покончить с собой без промедления. Еще бы! Я сказал господину Сэки, что нашел свидетеля, и теперь прошу господина Сэки исполнить роль писца, в то время как я проведу допрос в качестве дознавателя.

– Неслыханная дерзость! – пробормотало начальство. – Немыслимая глупость!

И добавило с подозрительной ухмылкой:

– Мир сошел с ума. Хорошо, побудем и мы безумцами. Вы же понимаете, Рэйден-сан, что рано или поздно я вам это припомню?

Не дожидаясь ответа, старший дознаватель сел за столик и вооружился кистью. Со вздохом облегчения я уселся рядом – и кликнул Нитто. Самураи, дежурившие неподалеку, останавливать монашка не стали, отнеслись с пониманием. Во-первых, гостям могла понадобиться уборка в домике – вон, и швабра, и ведро! Во-вторых, даже если гости и расспросят о чем-то обитателя Дзодзё-дзи, так на то им сёгун и поручил дознание, и даже выписал их для этого из далекой Акаямы.

Доверяет, значит.

Сейчас, после первых вопросов и объяснений, монашек пялился на меня широко распахнутыми глазами, часто-часто облизывал губы и кланялся при каждом слове. Моя должность и упоминание о сёгуне – а главное, то, что у меня в писцах ходит такая представительная, богато одетая личность, как Сэки Осаму! – превратили меня в живого будду, сошедшего с небес.

– Свидетель, вы прибираетесь в павильоне Анкокудэн?

– Да, господин.

– Ты, – я решил убрать лишнюю вежливость ради усиления напора, – прибирался там во время молений святого Иссэна?

– Я уже говорил…

– Повтори!

– Да, господин. И во время молений тоже. Я не мешаю…

– Что делает святой Иссэн?

– Сидит в медитации.

– И все?

– И все.

– Ты прибирался в павильоне во время молений святого Ёсая?

– Да, господин.

– Что делал святой Ёсай во время молений? Тоже сидел, как святой Иссэн?

– Нет, господин. Святой Ёсай ходил по павильону, стучал колотушкой и возглашал слова священных сутр.

– К кому взывал святой Ёсай?

– К будде Амиде. В павильоне стоит черная статуя будды…

– О чем он просил будду?

– Не знаю, господин.

– Он прекращал моление в твоем присутствии?

– Нет, господин. Но он переставал взывать к будде. Стучал колотушкой, читал сутры, вот и все. Должно быть, ждал, пока я уйду.

Рыба сорвалась с крючка. Но я не терял надежды.

– Ты сказал: «Святой Ёсай переродился поздно вечером». Что ты знаешь об этом? Ты присутствовал при убийстве? Акте фуккацу?

Кисть в руке Сэки Осаму замерла над бумагой.

– Он такого не говорил, – одними губами прошептало начальство. – Это нельзя записывать.

– Он сказал мне это снаружи, у павильона, – так же тихо откликнулся я. – Если он ответит, если даст показания, это будет подтверждением.

Кисть начертила пару иероглифов.

– Ты был там? – рявкнул я на Нитто.

Монашек затрясся:

– Да, господин.

– Сёгун тебя видел?

– Нет, господин. Я спрятался за алтарем.

– Почему ты спрятался?

– Я испугался. Я очень-очень испугался, господин.

– Что ты слышал?

– Я боюсь говорить.

– Не бойся. Мы действуем по приказу сёгуна. Ты под моей защитой.

– Сёгун спросил, услышал ли будда святого Ёсая. Святой Ёсай предположил, что нет.

– Он сказал об этом уверенно или только предположил?

– Предположил, господин. Сказал, что не может быть уверен.

– Продолжай.

На миг мне почудилось, что передо мной не живой человек, а орудие труда – швабра и ведро с тряпками. А проклятое моление, о чем бы оно ни было, – да простят меня небеса за черные слова! – это храмовый павильон, загаженный сверху донизу дурными помыслами и преступными деяниями. И я подметаю, мою, чищу и тру, не жалея сил, бегаю за водой и выкручиваю тряпки, лишь бы очистить все вокруг, вернуть если не чистоту, так хоть первоначальный смысл.

– Тогда сёгун захотел проверить. Он дал меч своему самураю и велел отрубить голову святому Ёсаю. Самурай колебался, и сёгун повторил приказ.

– Сёгун не боялся, что в результате убийства монах в теле самурая станет Безликим? Я усматриваю в приказе момент корысти. Такие случаи часто порождают Безликих.

– Нет, господин. Сёгун ответил, что святой монах в храме, подобном Дзодзё-дзи, да еще после долгих молений, не может взять и стать презренным каонай. И добавил: «Если же исполнилось мое заветное желание, тогда тебе и вовсе нечего опасаться!»

– Он что-нибудь еще говорил про свое заветное желание?

– Нет, господин.

– Кроме сёгуна и самурая, в павильоне кто-нибудь был?

– Святой Ёсай.

– Ну да, разумеется. Еще кто-то?

– Больше никого.

– Подумай. Может быть, ты что-то забыл?

– Только они. Великий господин молчал. А самурай взмахнул мечом…

Монашек заплакал. Рыдания душили его, мешая продолжить рассказ. Но я больше не нуждался в показаниях Нитто. Все, что я мог от него получить, я уже получил.

– Ты свободен, – сказал я. – Иди.

Он медлил. Тогда я добавил:

– Иди и ничего не бойся.

Можно ли обещать защиту, если сам беззащитен? Ну, обещать-то можно.

Оставшись вдвоем, мы некоторое время молчали.

Я размышлял над услышанным, господин Сэки перечитывал сделанные им записи: раз, другой, третий. Потом он встал, подошел к стенной нише и долго смотрел на статуэтку будды.

– Копия, – вдруг сказал он.

– Что, простите?

– Это копия черной статуи будды Амиды из павильона Анкокудэн.

– Неужели? – изумился я. – Вы что, бывали раньше в этом павильоне? В этом храме?

– Нет, не бывал. Но я видел картину, изображавшую внутреннее убранство Анкокудэн. Статуя Амиды была там изображена во всех подробностях. Ее вырезал из черного дерева святой монах Гэнсин. Он говорил, что человечность важнее совершенства.

– Это тоже было написано на картине?

– Нет, – начальство бросило на меня такой взгляд, что я чуть не сгорел со стыда. – Это рассказал мне тот старик, который сейчас молится в павильоне. Вернее, сидит, сосредоточившись, как мы узнали от юного болвана с ведром и шваброй. Везет мне на болванов, я узнаю̀ от них много интересного.

Я понял, что надо сменить тему.

– Эй! – крикнул я.

И хлопнул в ладоши.

Вбежал служка, как и обещали.

– Принеси нам саке, – велел я. – Много саке! И закусок тоже.

– Да, господин!

Служка исчез быстрее, чем появился.

– Я говорил о болванах, – сказал старший дознаватель, продолжая любоваться статуэткой. – Я был слишком мягок в оценках. Рэйден-сан, зачем вам саке? Да еще в большом количестве? Монахи не пьют саке, его может не оказаться в здешних погребах.

– Расскажу, когда принесут, – ответил я.

– Почему не сразу?

– Служка вернется, и мне придется прервать рассказ. Я этого не хочу.

– А откуда вы знаете, что здесь, в средоточии исключительной святости, разносят саке, словно в каком-нибудь веселом квартале?

– В молельных домиках, – разъяснил я, – на территории Дзодзё-дзи останавливаются знатные люди. Князья, чиновники высокого ранга. Вероятно, даже члены семьи сёгуна. На крыше павильона Анкокудэн я видел бабочку и пятилистник – герб клана Ода. Также на крыше имела место черепица онигавара с изображениями ужасных демонов. Конек крыши тоже, кстати, венчал лик демона.

– Бабочка и демоны? – буркнул старший дознаватель. – Прелестное сочетание. Самое место помолиться о чем-нибудь важном. Да так, чтобы тебе за это отрубили голову.

– Где знать, там и свита, Сэки-сан. Это очевидно! Они приезжают в храм не на день, не на два. Полагаю, они способны жить тут неделями. Раз так, здесь, вне сомнений, пьют саке. Не все способны ограничивать себя, даже собравшись для молитв.

– В этом вы правы…

Тут и вернулся служка с заказом. Обслуживание в Дзодзё-дзи было лучше и быстрей, чем в самых изысканных питейных заведениях Акаямы, что еще раз подтверждало мою мысль о нравах здешних богомольцев и снисходительности настоятеля.

Едва служка удалился, я посвятил господина Сэки в свой замысел. Начальство долго молчало, переводя взор с меня на столик, где стоял поднос с едой и выпивкой, со столика на статуэтку в нише, словно ожидая совета от будды Безграничного Света, а со статуэтки – обратно на скромного дознавателя Рэйдена, весь вид которого выражал смирение и послушание.

– Не возражаю, – наконец кивнул Сэки Осаму. – Даже если это и не принесет пользы… В любом случае, мне не понадобится корчить из себя писца.

Я поклонился:

– Мне известна ваша память и прозорливость. Не думаю, что нам понадобится что-то записать.

– Если же все-таки понадобится, – брюзгливо уведомил меня старший дознаватель, – будьте любезны, Рэйден-сан, впредь делайте это сами.

Я поспешил оставить домик.

Самураи, скучавшие под кленом, чьи листья уже тронуло осеннее увядание, смотрели, как я приближаюсь, не скрывая того, что иду к ним и только к ним. В глазах соглядатаев читался интерес.

Думаю, что на служку они не обратили внимания. Мало ли зачем тот ходит туда-сюда? Да и поднос, который нес служка, был накрыт легкой тканью поверх заказа.

– Следуйте за мной! – строго велел я.

И, не оглядываясь, чтобы проверить, исполняется ли мой приказ, зашагал назад к домику. Идут, слышал я. Идут и беспокоятся: что мне от них понадобилось? Знают, для чего сёгун захотел видеть нас здесь, и не слишком рады необходимости отвечать на вопросы.

– Если это допрос, – начал один, тот, что был постарше, – так из нас никудышные свидетели. Ничего не видели, не слышали. Вы зря теряете…

И замолчал, пройдя в комнату.

– Прошу к нашему столу! – объявил господин Сэки с невиданным радушием. – Небось, тоскливо торчать под открытым небом? Да еще на пустой желудок!

Широким жестом он сдернул ткань с подноса, открывая взглядам мисочки, чашечки и кувшинчики. Морковные котлеты с кунжутным маслом, редька дайкон в маринаде, отварные соевые бобы, рис с грибами, ореховая паста, тыква и корни лотоса, слабо обжаренные в кляре из воды и муки, – короче, истинное сочетание пяти вкусов и пяти цветов.

– Милости просим! – поддержал я. – Умоляю, составьте компанию!

– Ха! – засмеялся самурай помоложе. – Так вы нас разыграли?

– Славная шутка!

– Вот это допрос! А я думаю: командует, да так строго…

Напарник хлопнул молодого по плечу:

– Совсем другое дело! Учись, растяпа! Благодарим, господа дознаватели, не откажемся. Так я готов отвечать на вопросы с утра до вечера! Кацура Тадамунэ, к вашим услугам!

– Кира Кэйдзи, – представился молодой.

Мы тоже представились в свою очередь.

Глава пятая
Беда, большая беда

– Вот и я говорю: зачем за вами следить? Вы что, попытаетесь сбежать?

– Мы? Ни за что!

– Вот уж правда, от такого стола не бегают!

– Хо-хо-хо!

– Ха-ха-ха!

– Да и некуда вам бежать. Некуда и незачем! Сёгун к вам благоволит? Благоволит. Вот, смотрите, я загибаю один палец. Поговаривают про большое повышение в чине. Это так?

– Так.

– Вот, я загнул второй палец. Кто ж от повышения бегать станет? От своего счастья?! А то, что вы документ о фуккацу святого Ёсая не сразу подписали… Не подписали же?

– Сразу? Да, не подписали.

– Вот, загибаю третий палец. Это же к лучшему?

– Думаете?

– Уверен! Великий господин что теперь сделает?

– А что он сделает?

– Погневается немного, остынет – и поймет, что люди вы ответственные, вдумчивые. Нахрапом ничего делать не станете, верно?

– Да, мы люди ответственные. Кампай[27]27
  «До дна!» Тост.


[Закрыть]!

– Кампай!

– Он остынет, сообразит, что таким, как вы, можно доверять. Тут вы бумагу и подпишете, как он хочет. Это вы хитрецы-молодцы, товар лицом показываете…

– А скажите, Тадамунэ-сан, убийца Маэда Хиромото был вам знаком?

– Это в которого монах переселился? Был, а как же!

– Жаль, небось, товарища?

– Жалко, конечно, врать не стану. Повиновение господину – долг самурая, а все равно жаль бедолагу. Ну ничего, вот вы документ ему выпишете, и будет у нас Маэда-второй.

– Святой!

– Хо-хо! Святой! Сколько я с ним по певичкам нагулялся!

– Ха-ха-ха!

– Теперь молиться в павильоне сядет! Умора!

– Вот любопытно, Тадамунэ-сан, о чем же он станет молиться?

– Этого мы, Рэйден-сан, не знаем. Это между ним и великим господином.

– Да, понимаю. Это я так, вообще.

– За ваше повышение, Сэки-сан! Кампай! Быть вам большим человеком! Шутка ли сказать, глава столичной службы…

– Воистину карп станет драконом!

– Кампай!

– Кэйдзи-сан, а куда же делся прежний глава службы?

– Святой Кэнсё? Сбежал, прячется. Так вы ж и сами знаете!

– Мы-то знаем, что он сбежал. Нам бы знать, почему?

– Зачем вам такое знать?

– Чтобы прегрешение его не повторить. Ой как не хочется возвыситься – и после бегать, скрываться. С небес да в лужу! Вот и интересуемся…

– И рады бы помочь, да нечем. Кто ж его знает, отчего он в бега пустился!

– Мы за ним приехали, а его и след простыл.

– Да неужели, Тадамунэ-сан! Вы, значит, за ним приехали…

…дом. Простой, небогатый.

В таком же доме живет в Акаяме семья Торюмон.

Колодец во дворе. На веревке сушится после стирки монашеская ряса. Дальше – поленница дров и колода для колки. Ворота рассохлись, скрипят на ветру. Их никто не запер; похоже, здесь это вообще не принято.

К воротам подъезжают двое самураев. За ними идут носильщики с паланкином. Не спешиваясь, не заезжая во двор, самураи привстают в стременах.

Самураи кричат, зовут.

Ждут.

Напрасно ждут. В доме никого нет.

Я слушал Тадамунэ и видел все это, как наяву. Я знал, что в правительственном квартале, где крыши кроют не соломой – черепицей, а улицы мостят брусчаткой, есть ворота, красные как кровь, как ворота Дзодзё-дзи, через которые мы вошли на территорию храма; и над теми воротами блестит золоченый герб: карп и дракон свились в кольцо, перетекают друг в друга. И есть за воротами управа побольше да побогаче нашей, потому что столица, не глушь провинциальная, и есть там кабинеты, куда не стыдно и первому министру зайти…

А живет святой Кэнсё, как и я, на окраине. Даже победнее, потому что у меня семья, а он монах. Нет, это я не туда свернул. Есть у него и семья, и дети, поскольку лишь его потомки могут унаследовать чин и звание главы службы Карпа-и-Дракона в Эдо.

– Велено было сопроводить его к вам на Госю, на Красную гору. Посадить на корабль и переплыть пролив, не медля ни мгновения!

– Ага, доставить и проследить, чтобы молился как следует, с усердием. Близко не подходить, издалека смотреть. Если что занадобится, так исполнять…

– Чтобы молился? О чем?!

– Говорю ж, не знаем. И во время моления был приказ близко к нему не подходить. Чтобы не подслушивать, значит.

– А святой Кэнсё знал? Или он тоже не имел понятия?

– Нет, он знал. Его к великому господину за день до отъезда вызывали. Думаю, там ему все и объяснили, до тонкостей.

– Ему, значит, объяснили, а он не поехал? В бега пустился?

– Выходит, что так. Кампай!

– Кампай! Нет, не понимаю. Ехать еще куда-то… Он что, не мог тут молиться, в храме? Как все? Это уже после фуккацу святого Ёсая было?

– Нет, до. Ёсай тут молился, вот святого Кэнсё, должно быть, на Госю и отрядили.

– Да разве тут павильонов мало? Молились бы в разных!

– Ну, не знаю. Воля сёгуна, и все дела.

– Выходит, он сбежал, а его не ищут?

– Отчего же не ищут? Ищут, просто найти не могут. По всем дорогам гонцов пустили, в городе обыски… А как найдут, непременно накажут.

– В тюрьму бросят? Сошлют на погибель?

– Это вряд ли. Накажут, как святого Ёсая. Обидно будет только, если мне или Тадамунэ прикажут ему голову рубить. Тело у меня хорошее, бодрое, жалко отдавать. Да и в ад, скажу прямо, не хочется. Хотя великий господин сказал: кто долг честно исполняет, тому ад не страшен…

– Что, и святого Кэнсё на фуккацу пустят? Быть не может!

– Кампай!

– Кампай! Передайте мне вон ту тыковку…

– Может, Рэйден-сан. Очень даже может. Вы что, думали, Ёсай – первый, кто моление не управил, как следует? И он не первый, и этот ваш… как его? – а, святой Иссэн! Так и он вряд ли последний. Это пока великому господину не надоест…

– Не первый? И всем фуккацу состряпали? В наказание?

– В поощрение. Поощрили, значит, молиться лучше, ревностней.

– И давно это моление тянется?

– Месяца два будет, или больше. Вот и вашего начальника, святого Кэнсё, накажут, как других. Только на должность не вернут, нет. Не бегай, кролик!

– Хо-хо! Святой Кэнсё – кролик!

– Птица! Ушами взмахнул – и в небо!

– Теперь вы, Сэки-сан, столичной управой заведовать будете. Да вы не скромничайте, слухи-то ходят! Ну, за вашу удачу! Она к вам милостива, как я погляжу…

– За удачу!

– Что же это получается, Тадамунэ-сан? Всем, кто раньше молился, документы о перерождении выписали, а для святого Ёсая, извиняюсь, нас из Акаямы вызывать понадобилось? Неужели в Эдо не нашлось дознавателя?

– Так никому и не выписали, Рэйден-сан! Ни единого документика…

– Вы же сами сказали: всем фуккацу состряпали!

– Ну да! Фуккацу состряпали, а грамоту о перерождении – нет! Ни единой, поняли? Наши дознаватели горой встали: не подпишем, и все тут! Наотрез отказались.

– Что хотите, говорят, с нами делайте, а наших подписей на таких грамотах не будет. Ссылайте, терзайте, а мы не согласные…

– Сидят с тех пор под домашним арестом. У них вообще в последние месяцы не управа, а веселый квартал…

– Муж моей сестры – стражник, у них на воротах стоит. Все сплетни знает! Говорит, то документы в архиве теряются, то фамилии в грамотах – записали одну, смотрят, уже другая. То еще какие несуразности…

– Правильно их, бездельников, арестовали! С великим господином спорить вздумали…

– Сёгун еще не знает, что бы с ними такого сотворить…

– Вот и послал за вами. Есть, говорит, у меня в Акаяме верные люди. Истинные самураи! Я их в таком деле видел…

– …в таком, где сразу ясно, для кого верность господину – наипервейшее дело…

– Вы Ёсаю грамотку оформите, тут к вам и остальных приведут. А от вас – по павильонам разгонят…

– …чтобы дальше молились, да с усердием…

– Кампай!

После ухода Тадамунэ и Кейдзи мы сперва молчали.

Переваривали, и вовсе не закуски.

Я был в достаточной мере трезв, господин Сэки тоже. Пили мы мало – на наше счастье, самураи не вглядывались, сколько осталось в наших чашечках после очередного тоста. Кроме того, как я узнал позже, пока я ходил приглашать гостей, старший дознаватель разбавил саке водой в одном из кувшинчиков – и в дальнейшем наливал нам только из него.

Вернее, наливал я, как младший. Господин Сэки взглядом указал мне на кувшинчик – и я понял, на что он намекает.

– Подведем итоги? – хмуро спросило начальство.

Я кивнул.

Вместо того, чтобы продолжить разговор, Сэки Осаму встал, подошел к стенной нише и уставился на статуэтку Амиды так, словно был монахом, взывающим к будде. Ситуация, достойная театральной постановки – не слишком точная копия монаха взирала на многократно уменьшенную копию статуи, в то время как оригиналы находились неподалеку, в павильоне Анкокудэн.

Символ? Знамение?!

Правую руку Амида, Океан Единства, вытянул вперед жестом, каким он обычно приглашал умерших последовать за ним в Царство Радости. Добро пожаловать, говорил его жест. И поторопитесь, пока я добрый! Что? Вы еще не умерли? Какая досадная оплошность! Тогда тем более поторопитесь.

Я подошел и встал рядом.

– Вы уже поняли, о чем было моление? – спросил я.

– Как и вы, Рэйден-сан. Что тут понимать? Мне неприятно это говорить, но я в ужасе.

– Мне тоже страшно, – признался я.

– О да, – согласился господин Сэки.

Зная, чего такое признание стоило мне, могу представить, чего оно стоило ему.

– Монахи просили Амиду, – я ощутил легкий озноб, и вряд ли от холода, – отменить его закон, данный Чистой Земле. Вернуть старый закон, разрешить безнаказанное убийство. Таков был приказ сёгуна.

Сэки кивнул:

– Да, приказ. Эра Чистой Земли должна была снова превратиться в Сэнгоку Дзидай, Эпоху Воюющих Провинций. Святые монахи, – эти два слова он произнес с невыразимым сарказмом, – боялись ослушаться великого господина. И в то же время они боялись, что их просьба исполнится повелением господина еще более великого. Два страха, Рэйден-сан. Два ужасных, всепоглощающих страха. Их страхи бились не на жизнь, а на смерть. Возможно, поэтому моление срывалось раз за разом.

Я криво усмехнулся:

– Когда сёгун отдавал приказ самураю отрубить голову нерадивому монаху, он хотел не столько наказать бездельника, сколько проверить, достигло ли моление цели. «Если же исполнилось мое заветное желание, – говорил он, – тогда тебе и вовсе нечего опасаться!» Выяснив, что желание не исполнилось, он требовал от перерожденца продолжить взывать к будде.

– И начинал искать еще одного святого.

– Да, это так. Новая Эпоха Воюющих Провинций?

Я припомнил уроки старого настоятеля:

– За пять лет осады Хонган-дзи погибло шестнадцать тысяч монахов-воинов. Двадцать тысяч сгорели в Нагасиме…

Святой Кэннё, он же Друг Будды, оставил по себе «Пятицветное облако» – сборник воспоминаний о своей жизни, и в первую очередь о знаменитом молении, даровавшем нам новый закон, и обстоятельствах, приведших к этому молению. В детстве настоятель Иссэн заставлял меня штудировать мемуары Друга Будды вдоль и поперек.

Полагаю, что книгу собственных размышлений – «Записки на облаках» – старик назвал так не в последнюю очередь из-за книги великого предшественника.

– Двенадцать тысяч пали в Этидзен, четыре тысячи – в Энряку-дзи…

– Три тысячи, – поправил меня старший дознаватель.

– Хорошо, пусть три. Мне неизвестны потери их врагов, но полагаю, они вполне сопоставимы. Когда я думаю, что это может повториться, меня охватывает ужас. У меня холодеют руки и трясутся колени. Как вы полагаете, Сэки-сан, что охватывает сёгуна при этой же мысли?

Господин Сэки пожал плечами:

– Его охватывает восторг. Восторг, Рэйден-сан, который нам с вами невозможно представить. Допускаю, что у него тоже холодеют руки и трясутся колени, но это приятные ощущения.

Он вернулся к столу.

– Начнем с начала, – в пальцах Сэки Осаму вертел палочки для еды. – Давайте заново все проверим. Во-первых, монахи. Как сказал бы пьяница Тадамунэ, я загибаю первый палец. Монахов здесь, как выяснилось, побывало предостаточно за…

Он ткнул палочкой в мою сторону:

– Сколько длится моление? Какой срок назвал Тадамунэ?

– Два месяца, Сэки-сан. Два или даже больше.

Тут и начался театр. Ну, вы уже знаете – в такие моменты я вдруг начинаю видеть не кабинет или там улицу. Я вижу сцену, по которой бродят актеры, а вовсе не люди, кого я недавно видел, опрашивал или о ком размышлял.

Мне это обычно не мешает.

Надеюсь, и вам тоже.

* * *

Сцена 1

Из кулис выходит дюжина монахов. Кружат по авансцене, стучат колотушками.

Хор:

 
Мы монахи,
недостойные монахи,
которых невежды зовут святыми.
Нас собирали в храм Дзодзё-дзи,
как собирают рассыпавшиеся зерна риса.
Нас доставляли по земле и воде,
увозили из храмов,
монастырей,
хижин в горах и лесах,
где мы предавались отшельничеству,
как увозят товар на далекий рынок.
О, злая судьба!
 

Рэйден:

 
Да, вам не позавидуешь!
Я бы скорее съел ежа
со всеми его иголками,
чем поменялся бы с вами местами!
 

Хор:

 
Можно ли отказать сёгуну?
Есть приказы, которых нельзя ослушаться.
Есть люди, которым нельзя не подчиниться.
Есть цели, которых нельзя достичь.
Мы молились,
проклиная в душе моление.
Мы взывали,
мечтая откусить свои грешные языки.
Мы просили,
ужасаясь крамольной просьбе.
Нас не слышали,
хвала небесам!
Нам не внимали,
Хвала небесам!
Нас карали за неудачное моление,
убивали, отсекали головы —
и мы возрождались
в телах убийц
согласно великому закону,
который сами же просили отменить.
Хвала небесам!
 

Сэки Осаму (задумчиво):

 
Да, сёгун карал вас.
Казнил руками своих самураев,
надеясь, что вы не возродитесь,
видя, что вы возродились,
требуя продолжить моление с двойным рвением.
Странное дело!
Удивительное занятие!
О чем вы думали в миг смерти?
О чем просили?
К кому взывали?
 

Хор:

 
Не можем,
не смеем,
молчим, молчим, молчим.
 

Стуча колотушками, монахи покидают сцену.