Текст книги "Луна в тумане"
Автор книги: Генри Лайон Олди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)
Удар мечом
К павильону Анкокудэн вели четыре широкие ступени из белого камня, а малую крышу над входом поддерживали четыре колонны – напоминания о четырех благородных истинах. Выше располагалось Колесо Учения с двумя газелями по бокам.
Увы, разглядеть всё в подробностях и восхититься должным образом нам не дали: сёгун быстрым шагом вошел, нет, вбежал в храм, и нам пришлось поспешить за ним. Я не оговорился: павильон Анкокудэн фактически представлял собой отдельный храм, вдвое больший, чем хорошо знакомый мне храм Вакаикуса. Про внутреннее убранство и говорить нечего: роскошь? Здесь она выглядела на удивление уместной.
Утонченность. Соразмерность. Благоговение.
При взгляде на позолоченный задник ажурной ковки за спиной будды Амиды – солнечный диск, окруженный облаками, похожими на пышные соцветия – возникала мысль не о богатстве, а о восходящем солнце истины. Этому способствовало и слабое сияние, которое вопреки всему исходило от темной статуи будды.
На стенах – панели с расписными орнаментами: птицы, листья, цветы – символы жизни и возрождения. Живые цветы в вазе. Десятки горящих свечей. Семь чаш с дарами: вода питьевая, вода для омовения, вода душистая, как символ преданности…
Тлеющие благовония.
Смешиваясь под сводами, запахи рождали дивный аромат. Должно быть, так пахнет умиротворение. Вдыхая его, хотелось отринуть все тревоги, сесть в позу для сосредоточения, смежить веки, успокоить сердце – и устремиться духом и разумом туда, где ждет нас само милосердие в облике будды.
Похоже, дух того человека, кто застыл перед алтарем на дзабутоне – квадратной подушке для медитации – пребывал сейчас в этих благословенных краях.
– Эй, монах!
Сёгун в раздражении шагнул ближе к святому Иссэну. Протянул руку, желая грубо встряхнуть старого настоятеля за плечо, но в последний момент передумал.
– Третий день сидит! – обернулся Кацунага к нам. – Или четвертый? Не помню. Сидит и молчит! Заснул, что ли? Ему велено было просить Амиду, а он… Хоть бы колотушкой погремел, что ли!
«Он не спит», – хотел доложить я сёгуну, но промолчал. Что-то смущало меня, раздражало, как соринка, попавшая в глаз. Поза святого Иссэна? Не раз и не два я заставал старика погруженным в медитацию. Он всегда выглядел полностью расслабленным. Сейчас же…
Напряжение.
Я впервые видел святого Иссэна напряженным. Казалось, под рясой он весь одеревенел, сделавшись копией черной статуи.
– …я не намерен более терпеть подобное неуважение! Эй, монах! Обращаюсь к тебе в последний раз! Отвечай: будда Амида услышал твою молитву? Внял ей?!
Вопросы сёгуна остались без ответа.
– Молчишь? Что ж, у меня есть верный способ это узнать!
Сёгун повернулся к нам. С опозданием я отметил, что свита предусмотрительно осталась снаружи. Лишь вчерашние знакомцы – Тадамунэ и Кейдзи – замерли в дверях, охраняя вход. Оба тоже прикидывались статуями, стараясь не дышать.
Кацунага посмотрел на меня. На Сэки Осаму. На меня. На старшего дознавателя. Снова на меня. Я взмок под одеждой, несмотря на утреннюю прохладу.
– Ты! – указал он на господина Сэки.
Меня задела вульгарность обращения. И стыдно признаться, но я испытал облегчение от того, что сёгун обратился не ко мне.
– Да, великий господин!
– Отруби голову этому строптивому монаху!
– Отрубить? Голову?!
– Ты что, оглох? Не слышишь приказа?
– Отрубить голову святому Иссэну?!
Сэки Осаму из всех сил старался не выказать ужас, объявший его. С выражением лица и дрожью рук ему справиться удалось, но голос и мертвенная бледность, мигом залившая лицо, выдавали старшего дознавателя, как свидетели преступления на допросе.
Не думаю, что я выглядел лучше.
– Да, болван! Отруби монаху голову. Немедленно!
Сёгун шагнул к господину Сэки, быстрым движением извлек из ножен меч – и, полюбовавшись игрой отсветов пламени на клинке, протянул меч старшему дознавателю.
– Выполняй!
Сэки Осаму с поклоном принял меч на предплечья. Отступил назад, еще раз поклонился и крепко взялся за рукоять обеими руками. Я увидел, как побелели костяшки его пальцев, – старший дознаватель сжал рукоять меча с такой силой, словно это была последняя опора, что удерживала его в мире живых.
В какой-то мере так оно и было.
Он сделал шаг к неподвижному настоятелю. Еще шаг. Еще. Остановился. Поднял меч. Постоял с занесенным для удара клинком – и опустил меч.
– Я жду! – с плохо сдерживаемым гневом напомнил сёгун.
И бросил многозначительный взгляд на меня. Смотрите, Рэйден-сан, ясно говорили бешеные глаза Кацунаги. Смотрите и запоминайте. Вот что ждет вас, если и вы посмеете перечить моим приказам!
Старший дознаватель снова поднял меч. В его позе читалось дикое, сверхчеловеческое напряжение. Сходное напряжение я видел в позе святого Иссэна – сходное и все-таки совсем иное.
– Рубите, Сэки-сан! Рубите и ничего не опасайтесь.
Хотел бы я обладать той уверенностью, которую постарался вложить в свой совет!
Сэки Осаму услышал. Поверил? Не знаю, но он взмахнул мечом. Пламя свечей метнулось по клинку, отполированному до зеркального блеска. Яркий высверк перечеркнул застывшую фигуру старого настоятеля. Кто-то сдавленно вскрикнул. Я? Господин Сэки?
Один из самураев?!
Ничего не изменилось. Святой Иссэн продолжал сидеть в прежней позе. Господин Сэки промахнулся?! Нет, закричал кто-то во мне в то время, как горло сдавили холодные пальцы страха. Медленно, словно нехотя, голова старика покачнулась, скользнула вбок – и с глухим стуком упала на пол. Откатилась в сторону, замерла у подножья каменной ступы, символизирующей мудрость будды.
Тело осталось сидеть.
С мечом в руках Сэки Осаму стоял над безголовым телом. И трясся, трясся, трясся, как в лихорадке.
Глава седьмая
Жизнь и смерть
1«За что, великий господин?»
– Ну что, Иссэн-сан? – с нескрываемой издевкой поинтересовался Кацунага у господина Сэки. – Надеюсь, вы проснулись. Докладывайте: каковы результаты вашего моления?
Старший дознаватель моргнул. Шумно выдохнул, закашлялся.
Сёгун ждал ответа.
– Я исполнил ваше приказание, великий господин! – прохрипел Сэки Осаму.
– То есть, ваши моления достигли ушей будды Амиды? Будда внял им?
– Увы, великий господин, я не могу этого знать.
– Ты издеваешься надо мной?
– Я бы не посмел. Но я не монах. Я не возносил никаких молений.
– Чем же ты занимался здесь эти дни?! – в бешенстве взревел сёгун. – Спал, бездельник?!
– Нижайше прошу меня простить! Я Сэки Осаму, старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона из Акаямы. Я вчера прибыл в Эдо по вашему повелению, после чего…
– Что-о-о?! Ты утверждаешь, что ты – Сэки Осаму?!
– Да, великий господин!
– Врешь!
– Разве я осмелился бы врать вам?
Я содрогнулся, когда сёгун резко обернулся ко мне.
– Эй, ты!
– Да, великий господин!
– Проведи дознание! Установи, кто на самом деле этот человек!
И во всю глотку, так, что огоньки свечей задрожали:
– Быстро!
– Великий господин, вопросы и ответы следует записывать…
– Потом запишешь! Не зли меня!
– Слушаюсь!
Я приблизился к господину Сэки:
– Прошу прощения, Сэки-сан. Я вынужден задать вам ряд вопросов согласно процедуре дознания.
– Разумеется. Выполняйте свой долг, Рэйден-сан!
Вы даже не представляете, насколько я был рад услышать знакомое недовольство в голосе начальства.
– Итак, подозреваемый в сокрытии фуккацу, вы только что заявили, что вы – Сэки Осаму, старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона из Акаямы. Вы подтверждаете эти слова?
– Подтверждаю.
– В таком случае я задам вам вопросы, ответы на которые подтвердят либо опровергнут истинность вашего заявления.
Сёгун с интересом слушал.
– Подозреваемый, какие слова возгласили вы в Фукугахаме перед тем, как мы вырвались из горящего храма кириситан и кинулись на заговорщиков?
– Дадим бой предателям! Умрем с честью!
– Я помню эти слова! – в голосе сёгуна звенело удивление. – Это вы их тогда произнесли?
– Да, великий господин!
– Это делает вам честь! Хотя, рассказывая о Фукугахаме, вы могли передать эти слова монаху Иссэну, и теперь их повторил он!
– Да, великий господин! – согласился я. – Такое возможно. Поэтому я задам допрашиваемому другие вопросы, чтобы окончательно установить истину.
– Задавайте! – терпение сёгуна было на исходе.
– Когда меня всей управой поздравляли со вступлением в новую должность, в чем вы меня обвинили, подозреваемый? Какое я совершил упущение?
– Невиданная глупость, Рэйден-сан! Вы не закупились саке для сослуживцев, чтобы достойно отпраздновать назначение. Но мое обвинение было шуткой, если вы до сих пор не поняли! Вы никак не могли знать о назначении заранее.
– Да, Сэки-сан! Конечно, Сэки-сан!
Я обратился к сёгуну:
– Все именно так и было, подтверждаю! Уверен, Сэки Осаму уж точно не рассказывал святому Иссэну про закупку саке.
На лице сёгуна отразилось сомнение.
– Скорее всего, вы правы. Но я требую продолжить дознание! Мы должны быть уверены полностью, чтобы не осталось ни малейших сомнений!
– Да, великий господин!
Когда я вновь обернулся к допрашиваемому, мой взгляд мазнул по безголовому телу, сидящему перед алтарем, и откатившейся в сторону голове. Я содрогнулся. Как ни кощунственно это звучит, но голова монаха невольно подсказала мне третий вопрос.
– Подозреваемый, вы помните, как возле Острова Девяти Смертей нам удалось поймать голову хитобан?
Старший дознаватель кивнул.
– Я попросил у вас нож. Что вы подумали тогда? О чем меня спросили?
Господин Сэки пожал плечами:
– Я спросил, не хотите ли вы отрезать арестованному нос.
– Хитобан? Отрезать нос?! – сёгун в изумлении уставился на нас обоих. – Что за ерунда?!
– Это история одного дознания, великий господин! Если пожелаете, я позже расскажу ее вам со всеми подробностями. Но главное, что ответ подозреваемого абсолютно верен! Именно об этом он меня и спросил. Уверен, господин Сэки уж точно не стал бы рассказывать такие подробности святому Иссэну!
– То есть, вы утверждаете…
Я шагнул вперед:
– И напоследок: подозреваемый, что вы сказали мне, когда мы с вами обсуждали игру «Сто страшных историй»? Про тьму и чудовище?
Брови господина Сэки поползли на лоб:
– Про тьму? Чудовище? Что за бред! Я никогда в жизни не обсуждал с вами эту дурацкую игру!
Поползли на лоб и брови сёгуна.
– Совершенно верно! – поспешил воскликнуть я, понимая, чем рискую. – Я обсуждал эту игру наедине со святым Иссэном. Вас там не было. Монах не забыл бы нашего разговора. И раз вы об этом ничего не помните…
– Раз он ничего не помнит… – повторил сёгун.
И замолчал.
Обмирая от собственной дерзости, я объявил во всеуслышанье:
– Я, Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона, провел и завершил официальное дознание на предмет предполагаемого фуккацу. В результате дознания доподлинно установлено, что подвергнутый допросу Сэки Осаму, старший дознаватель упомянутой службы, по-прежнему является тем, кем был ранее. Фуккацу не произошло, допрошенный не нуждается в грамоте для подтверждения личности.
И я возвысил голос:
– Дознание завершено.
На лице сёгуна начало проступать понимание. А вместе с ним – улыбка, от которой я чуть не ударился в паническое бегство. Было видно, что Кацунаге невтерпёж. Он даже подпрыгивал на месте, словно это могло ускорить время и приблизить вожделенный результат.
– То есть, моление, вознесенное по моему приказу, было услышано? Будда Амида внял ему? Голова отрублена, но фуккацу не произошло?!
Он расхохотался. Клянусь, это был хохот сумасшедшего! Нельзя так думать о великом сёгуне, но мне вспомнилось слово, выдавленное первым министром: «Безумец!»
Хохот оборвался так же резко, как и разразился.
– Да! Да! Тысячу раз да!!!
Сёгун обернулся ко мне:
– Вы достойны награды, Рэйден-сан! Я в вас не ошибся. И в вас, Сэки-сан. Я выполню все свои обещания относительно вашего возвышения.
И, без перехода:
– Верните мой меч!
Сэки Осаму с поклоном протянул меч, уложив его на предплечья. Сёгун нетерпеливо, без всяких церемоний схватил оружие и развернулся ко входу в храм.
– Эй, ты! Подойди!
На негнущихся ногах Кацура Тадамунэ приблизился. Лицо его словно облили молоком.
– Стой ровно! Не двигайся.
Тадамунэ замер, вытянувшись.
– Знай, это великая честь!
Свистнул меч. Удар сёгуна не был столь точен, как у господина Сэки. Брызнула кровь, Тадамунэ страшно захрипел, схватился обеими руками за распоротое горло и упал на колени. Наносить второй удар сёгун не стал. Просто стоял над самураем, храпящим, как загнанная лошадь, и с интересом смотрел, как кровь толчками выплескивается меж скрюченных пальцев. Хрип стал тише, перешел в надсадное бульканье. Тадамунэ завалился набок, пальцы его бессильно разжались, и кровь свободно хлынула на доски пола.
Взгляд несчастного остекленел.
Сёгун победно вскинул над головой окровавленный меч – и выронил его, едва не располосовав себе ногу. Ошарашенно заморгав, он схватился обеими руками за горло – точь-в-точь как ранее Тадамунэ.
– За что, великий господин?! – в отчаянии просипел он. – За что?!
И с ужасом уставился на тело у своих ног.
На свое бывшее тело.
2Одна печать, две подписи
Я отвел взгляд от перерожденца.
Заставил себя вновь посмотреть на тело святого Иссэна, на его голову, откатившуюся к ступе. Ровный срез шеи блестел в свете свечей. Темная, твердая на вид плоть больше всего походила на черное дерево, из которого другой святой по имени Гэнсин вырезал статую будды более шести веков назад.
И ни капли крови.
Ни на срезе, ни на полу, ни на рясе монаха.
Клинок меча, когда Сэки-сан возвращал оружие сёгуну, также был девственно чист. Не будь сёгун так опьянен преступной мечтой, не будь он ослеплен ложной надеждой, он бы тоже заметил это.
Плоть, похожая на сухое дерево; отсутствие крови; тело, оставшееся сидеть после удара, – во что ни ткни, все было истинным чудом. Не знаю, проявилось тут милосердие будды Амиды или его чувство юмора, если оно присуще буддам. Но одно я знал точно: когда мы вошли в павильон Анкокудэн, святой Иссэн к этому времени уже был мертв. Он был мертв, наверное, не первый день. То, что я поначалу принял за напряжение мышц, несвойственное для медитаций старого настоятеля, было на самом деле трупным окоченением.
Сэки Осаму обезглавил мертвеца.
– Вот ведь, – бессмысленно произнес перерожденец. – Ишь ты!
И в дальнем углу храма открылась потайная дверь.
– Мои упрямые провинциалы! – судя по всему, первый министр Танидзаки пребывал в отличном расположении духа. – Верность и честь во плоти! Надеюсь, в данном случае фуккацу вы не откажете мне в оформлении грамоты о перерождении?
Он воздел руку к потолку:
– Самым законным образом! Закон, как известно, превыше всего! Я бы очень хотел, чтобы эту грамоту составили и подписали именно вы, и никто иной.
– Кто из нас? – не спеша согласиться, спросил господин Сэки.
– Оба! Одна печать, две подписи. Такое возможно?
– До сих пор такого не делалось, – лицо старшего дознавателя, и ранее каменное, окаменело совсем, хотя это и казалось невозможным. – Но закон не запрещает подобное оформление грамоты прямым образом. Если подпись дознавателя Рэйдена будет стоять первой, я не возражаю.
– Почему так? – Танидзаки стал серьезен.
– С первого спрос больше, – тем же тоном ответил Сэки Осаму.
– Разумно, – согласился первый министр, хотя я не видел в этом ничего разумного. – После того, как грамота будет подписана, а Ода Кацунага-второй обретет все полномочия великого господина, вы, Сэки-сан, как прямой вассал сёгуна, будете повышены в разряде до ранга хатамото[32]32
Среди прямых вассалов сёгуна, занимавших административные должности, хатамото («под знаменами», «знаменосец») был высшим рангом, а гокэнин – низшим.
[Закрыть]. Ваш ранг гокэнин перейдет к дознавателю Рэйдену.
Хатамото, подумал я. Новый, более высокий ранг давал господину Сэки право аудиенции у сёгуна и право носить оружие в его присутствии. Почему-то я был уверен, что старший дознаватель никогда не захочет воспользоваться своими правами.
Сам я тоже не слишком ликовал, став прямым вассалом сёгуна. Среди моих знакомых в Акаяме было несколько гокэнин – люди знатные, но бедные. Чтобы обеспечить свои семьи, они выращивали поющих цикад или делали на продажу изящные фонарики. Кое-кто продал статус, приняв в семью сына богатого купца и сделав его наследником, – в первую очередь, наследником звучного титула. Такое усыновление стоило от двухсот до тысячи рё золотом, что вполне окупало некоторую сомнительность поступка.
– Ваши жалованья, – добавил Танидзаки, – будут увеличены в полтора раза. Если у вас есть долги перед торговцами, их спишут отдельным указом.
Мы пали на колени, благодаря за милость.
– В два раза, – внезапно сказал перерожденец.
– Что, простите? – не понял первый министр.
– В два раза, – повторил сёгун, вернее, самурай Тадамунэ в его теле. – Это хорошие люди. Гостеприимные. Их жалованья следует увеличить вдвое.
– Будет исполнено, – откликнулся Танидзаки.
И я возблагодарил небо за те кувшинчики саке.
– Как только все дела будут завершены, – первый министр повернулся, чтобы идти, и махнул самураю Кейдзи, остолбеневшему у дверей, дабы тот сопроводил перерожденца, плохо понимавшего, где он и куда надо идти, – вы со всеми почестями отбудете в Акаяму. Впрочем, я всегда буду рад видеть вас.
Уезжайте и не возвращайтесь, понял я.
Когда Танидзаки направился к выходу, будда Амида – черная статуя на золотом фоне – проводил его равнодушным взглядом. Правую руку Амида протягивал к безголовому телу старого монаха, делая жест, каким он обычно приглашал умерших последовать за ним в Царство Радости. Пожалуй, это была единственная справедливость, возможная здесь и сейчас.
3Красные листья клёнов
Дома, как известно, и пустой рис вкуснее, чем кабанья печенка в чужих краях.
В Акаяму мы вернулись без приключений. Плыли на попутном торговом корабле, направлявшемся в Имахару с заходом в наш порт, груженом и тихоходном. Это удлинило время плавания – впрочем, ненадолго, хотя каждый лишний час рядом с ящиком, в котором лежало бездыханное тело святого Иссэна, казался нам неделей, а то и месяцем. Господин Сэки от ящика не отходил ни на шаг, словно боялся, что груз украдут прямо в море. Было видно, что для него близость этого своеобразного гроба, запечатанного высшими государственными печатями, – тяжкое переживание, отчего старший дознаватель все время молчал и был мрачней обычного.
Я старался отвлечь его разговорами – тщетно. Ждал, что от ящика начнет пахнуть мертвечиной, и это отгонит начальство прочь, – с тем же результатом. Ни запаха, ни шага в сторону.
Я бы удивился, но, кажется, умение удивляться покинуло меня навсегда.
На пристани нас встречали дознаватель Курода и секретарь Окада. Господин Сэки велел им доставить тело в храм Вакаикуса, наняв в порту подходящую повозку, и заняться организацией похорон в самое ближайшее время, не откладывая – простите за гадкое сравнение! – в долгий ящик. Вскрывать гроб он строго-настрого запретил, ссылаясь на печати и распоряжение первого министра.
Так и велел хоронить.
Не хотел, чтобы люди видели отрубленную голову.
Распоряжение первого министра господин Сэки выдумал. Я впервые видел, как он лжет, зная, что я, прямой свидетель правды, стою рядом, – и мне это не понравилось. Я еще подумал, что, наверное, и мне надо учиться лгать, и это мне не понравилось куда больше.
Дома меня приняли с двойственными чувствами. Первым была радость, от которой я, признаться, даже смутился. Вторым было некое разочарование, причины которого я сперва не понял, а уж когда понял…
Слухи летают на орлиных крыльях. Историю перерождения сёгуна к нашему прибытию знали все, включая сопливых младенцев и немощных старцев. Я и сам с большим интересом услышал ее от отца, матери, жены, названной сестры и служанки – они перебивали друг друга, желая озвучить то, что я, по их мнению, знал из первых рук.
Оказывается, наш молодой сёгун от государственных забот уже давно лишился рассудка (в сущности, правда!) и возжелал кого-нибудь непременно убить (тоже, если вдуматься, правда!), собираясь после этого деяния сойти прямиком в ад (надеюсь, что правда!), дабы сразиться с ордой демонов, населявших пекло (вот уж чепуха!), во имя благоденствия Чистой Земли (в какой-то мере правда, если вспомнить, что сошествие сёгуна в ад было крепко связано с общим благоденствием). А если сёгун и не убил кого-нибудь раньше, так только потому что хотел, чтобы грамоту о случившемся фуккацу оформил никто иной, кроме как ваш покорный слуга Торюмон Рэйден в присутствии старшего дознавателя Сэки Осаму, ибо люди эти двумя годами ранее оказали великую услугу великому господину, – и в их честности и преданности, дотошности и служебном разумении, талантах и мастерстве…
Чушь собачья! Хотя приятно.
Мои опровержения пропали втуне. Все знали, что в награду за помощь мне был обещан высокий чин в столице, – и горевали, что коварный первый министр Танидзаки интригами лишил меня законного повышения, опасаясь конкуренции с моей стороны.
– Хорошо хоть не сослали, – сказал я, устав от всей этой болтовни, достойной самых высоких театральных подмостков. – И в тюрьму не бросили. А могли бы!
Семья подумала и согласилась, что это хорошо. Огорчена была лишь Каори – она уже планировала морское путешествие в столицу.
Полтора дня я наслаждался законным отдыхом. Посыльный из управы уведомил меня, что распоряжением начальства я имею право на недельный отпуск. Неделя? Неслыханная щедрость! Немыслимая доброта! Но увы, едва минул второй полдень, как в наш дом с воплями прибежал послушник Сэйко. Выяснить, что случилось, мне не удалось, поскольку Сэйко рыдал, клялся, что невиновен, и требовал, чтобы я без промедления сопроводил его в храм.
Ну, я сопроводил.
По дороге Сэйко малость пришел в себя – и более-менее внятно сообщил, что случилось злодеяние, равного которому не бывало в Чистой Земле.
– Да что у вас случилось, болван?! – не выдержал я.
Оказалось, в храме украли тело святого Иссэна.
Остаток пути я, ошалев от услышанного, пытался выведать у Сэйко обстоятельства кражи, но не преуспел. Листья кленов за время моего отсутствия решили налиться праздничным багрянцем. Ну да, конечно, путешествие заняло время – дорога в Эдо, моление, оформление по всем правилам грамоты фуккацу на Оду Кацунагу-второго, потом нас задержали еще на пару недель, пока отчет о преступном молении и высочайшем перерождении не лег в столичный архив с указанием «строжайше секретно»; опять же, возвращение в Акаяму…
Поэтому я и удивлялся на обратном пути, что от ящика с телом старого монаха не пахнет, – бальзамировщики, вызванные первым министром для оказания соответствующих услуг, в итоге решили оставить покойника, уж простите за дурную игру слов, в покое, и даже от идеи святого Кэнсё покрыть тело золотым лаком по здравому размышлению отказались.
Боялись вмешаться в дело, неподвластное людскому разумению.
Со стороны реки, как и перед моим отъездом, доносился плеск весел и песня подвыпивших гуляк. А мне все казалось, что это не песня, а моление о том, о чем молиться нельзя, и листва кленов краснеет вовсе не от смены сезонов, а потому что кому-то отрубили голову, и кровь брызнула на кроны деревьев. Я шел, не слушая причитаний Сэйко, и размышлял о том, что наш мир, конечно же, несовершенен. В нем царят подлость, глупость, ненависть и коварство. Выгода правит долгом, а честь выставляет себя на торги. И все равно – тот мир, о котором грезил Кацунага-первый, волею небес бывший сёгуном Чистой Земли…
Нет. Даже думать не хочу.
Было заметно холоднее, чем в прошлый раз, я оделся слишком легко, но не дрожал, словно окаменел раз и навсегда.
Опомнись, пустая голова! Так недолго и свихнуться.
