Текст книги "Луна в тумане"
Автор книги: Генри Лайон Олди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)
«Повезло вам с этим делом…»
– Вот мерзавцы! – с чувством сказал секретарь Окада.
– Кто? – затаив дыхание, спросил я.
– Кто же?! – выдохнули все.
Волей случая в данный момент я оказался в канцелярии, рядом с секретарем. Волей того же случая здесь оказались архивариус Фудо, старший писец Шиничи, дознаватель Курода – и еще куча служилого народа, отчего канцелярия стала похожа на рыбацкую сеть, раздувшуюся от богатого улова скумбрии.
Случай назывался векселями.
Сегодня Окада собирался раздать нам векселя, полученные взамен нашего жалования, – каждому соответственно его доле риса. Такой вексель можно было превратить в связки монет, заглянув в любую меняльную лавку. В других лавках вексель можно было обменять на товары – на всю сумму или со сдачей.
– Кто же, – вскричал секретарь, – как не Суга Такуми!
– А что с ним случилось? – спросил я.
– Разорился? – ахнул дознаватель Курода.
– Повесился? – предположил архивариус Фудо.
И сверкнул кривой ухмылкой.
– Почему сразу повесился? – осадил его писец Шиничи.
– Ну не живот же вспорол? – упорствовал Фудо. – Разве он самурай?
Добра не ждали. Жизнь приучила.
– Торгового дома Суга больше нет, – внятно произнес секретарь.
И все замолчали.
Дома нет – векселей нет, читалось в глазах собравшихся. Нет векселей – нет и денег. Можно, конечно, подать в суд, но судебным разбирательством семью не прокормить.
– Оказалось, – Окада развел руками, – Суга был в долгах, как в шелках. Уже послезавтра его арестовали бы по распоряжению правительственной инспекции. Но, как выяснилось, за день до истечения срока долги Суги выкупил торговый дом Исиба. Все подчистую, до последнего медяка!
– Выкупил? – ахнул дознаватель Курода.
– Да! И объявил о слиянии торговых домов. Теперь вместо двух есть один дом Исиба, без упоминания Суги в лицензии и на вывесках, а Суга Такуми – младший партнер без права голоса. Восемнадцать процентов от дохода. Конечно, если бы не долги, Суга ни в жизни не согласился бы. Но, как говорится, хотела жаба в драконы, да карпом не родилась…
Окада потряс пачкой векселей, которую ранее прятал в холщовой сумке.
– Вот! Полный расчет!
– Банзай! – завопили мы. – Многая лета!
Да, знаю: так прославляют императора или сёгуна. Но в данном случае нас можно понять и простить.
– И семь процентов сверх положенного, – секретарь сиял, что с ним случалось не просто редко, а считай, никогда. – Торговый дом Исиба передает свое нижайшее почтение службе Карпа-и-Дракона, желая выразить сим скромным подарком восхищение нашими трудными и опасными буднями. Так было написано в сопроводительной записке. Рэйден-сан, в вашем случае надбавка составила девять процентов. Чем вы так угодили Исибе, а?
Все с завистью уставились на меня.
– Повезло вам с этим делом, – буркнул дознаватель Курода. – Жаль, не мне досталось.
Вот кто самурай, подумал я, имея в виду Исибу-старшего. Умелый, храбрый и беспощадный. И момент выбрал – за день до истечения срока. И условия поставил: только-только дышать и не дергаться. Не знаю, каков он в бою на веерах, но в торговых боевых искусствах Исиба был подлинным сенсеем.
– Да, Рєйден-сан, – Окада сделал вид, будто только что вспомнил, – господин Сэки просил вас зайти к нему, когда вы освободитесь.
Все уставились на меня с сочувствием.
Я и сам отметил это внезапное «просил зайти», да еще «когда освободитесь», вместо обычного «приказал явиться, да поторапливаться!».
Добра я не ждал. Жизнь приучила.
4«Недостоверно, нуждается в уточнении»
– Почему вы еще не сдали отчет? – брюзгливо спросило начальство.
Это меня слегка успокоило. Все привычное успокаивает.
– Я вам все рассказал, – напомнил я. – До мельчайших подробностей.
Я действительно рассказал ему все. Кроме того, что собирался добавить сейчас, после визита в канцелярию.
Сэки Осаму отхлебнул чаю. Он делал это так медленно – брал чашку, подносил ко рту, делал глоток – что сразу делалось ясно: господин Сэки размышляет над судьбой какого-то ничтожества, и размышления эти безрадостны.
– Я не спрашиваю вас, рассказали вы мне что-то или нет, – чашка вернулась на поднос. – Я спрашиваю, где отчет?
Мне чаю не предложили. Мне даже сесть не предложили.
– Я не знаю, что писать в отчете, – признался я. – Я не знаю, нужен ли он вообще, этот отчет.
Брови начальства превратились в снеговые тучи:
– И откуда такие сомнения, позвольте вас спросить?
– Сэки-сан, там практически все – не по нашей части. Шантаж, нападения, угрозы – это дело полиции. Если я напишу отчет, я буду вынужден передать его в ближайший участок. Полиция тоже не станет долго разбираться в потустороннем, ограничившись шантажом. Они передадут материалы в суд. Дедушке Тацуе уже все равно, но для дурака Суги все кончится печально.
– Тюрьмой, – подвел итог господин Сэки. – Ссылкой. А если совсем не повезет, Островом Девяти Смертей.
– Наказание Суги непременно скажется и на торговом доме Исиба. Вы слышали о слиянии?
Начальство кивнуло.
– Партнер, пусть младший, – шантажист? Преступник?! Клиенты такого не простят, а конкуренты – тем более. О добрых отношениях, а главное, о векселях с надбавкой можно будет забыть. Кстати, вы уже получили свой вексель?
– Да.
– Могу ли я узнать, какую надбавку Исиба предложил вам?
Я рисковал. Сильно рисковал.
– Это не ваше дело, – буркнул господин Сэки. – Четырнадцать процентов, и что с того?
Всем – семь. Мне – девять. Старшему дознавателю – четырнадцать. Вдвое больше, чем всем; примерно в полтора раза больше, чем мне. Я еще раз восхитился способностью Исибы к точным расчетам.
– Мне показалось, – осторожно заметил я, – что Суга и так достаточно наказан. Уверен, он раскаялся и будет сидеть тише мыши. Преступление не повторится; его, кстати, и невозможно повторить. Кроме того, все, о чем мы сейчас говорим, даже если ограничиться только служебными обязанностями, – не по нашему ведомству.
– Факты фуккацу? – напомнил господин Сэки.
– Они не доказаны за давностью лет. Все голословно и сомнительно.
Начальство сделало второй глоток.
– Проверить, так все это было или нет, мы не в состоянии. Дедушка Тацуя лежит в могиле, и если достать его оттуда, – нам это ничем не поможет. Когда мы предъявим новый, посмертный облик кён-си, как доказательство сверхъестественного, нас сочтут умалишенными. Что же до заявления Исибы…
Третий глоток.
– Исиба отозвал заявление, – небрежно бросил старший дознаватель. – Принес извинения, сожалел, что доверился сыну, которому под хмельком привиделось неведомо что. Я сказал ему, что на первый раз прощаю. Но если такое повторится, мой гнев будет страшен.
– Не повторится, – уверил я.
Похоже, четырнадцать процентов надбавки были не единственным, что получил господин Сэки за свою выдающуюся снисходительность.
– Факт фуккацу не подтвержден, – медленно произнес Сэки Осаму. – Заявление отозвано. Закрывать дело по полной процедуре не обязательно. Сдайте все материалы в архив с пометкой «недостоверно, нуждается в уточнении». На этом все.
– Кто станет уточнять? – поинтересовался я.
– Грядущие поколения. Нам с вами уже будет все равно.
И он указал мне на место напротив себя:
– Рэйден-сан, желаете чаю? Это «нефритовая роса», у меня есть знакомый поставщик. Хотите, сведу вас?
– «Нефритовая роса» мне не по карману, – вздохнул я, садясь.
– Мой поставщик делает хорошую скидку.
– Для вас, Сэки-сан?
– Думаю, он не откажет в скидке любому из моих подчиненных.
Надбавка на рисовый вексель. Скидка на элитный сорт чая. Да, я еще многого не знал о жизни в целом и о своем начальстве в частности.
Ничего, я быстро учусь.
5Прыжки за спиной
– Хотите чаю? – спросил святой Иссэн. – Я заварю.
– Я сам заварю, – сказал я.
– Ни в коем случае! Вы мой гость.
– А вы мой наставник.
Я поразмыслил и добавил, имея в виду тайную службу Дракона-и-Карпа:
– И мой начальник. Если вы унизитесь передо мной, заваривая чай для подчиненного, я буду бояться приходить сюда. А вдруг вы станете мстить?
– Смешно, – с вежливой улыбкой признал старик. – Нет, правда, смешно.
– Дурацкая шутка, – согласился я. – Сегодня я не в ударе. Простите меня, события последних дней были утомительны.
Мы сидели в беседке, где настоятель вслух мечтал о всезнайке-Дзюродзине. Закат окрасил кровью гребень Красной горы, облака слабо мерцали, проплывая над Акаямой, будто пионовые фонари. Это было красиво, но мне сейчас не казалось красивым все, связанное с кровью.
Стыдно признаться, но облака рождали в моем сознании образ кусков мяса.
– Я скучаю по нём, – признался Иссэн.
– По ком? По дедушке Тацуе?!
С утра старик надел пеньковую куртку с двойной завязкой, снаружи и внутри, и такие же штаны со шнурками, затянутыми на лодыжках. Подобную одежду носили монахи, когда делали уборку в храме или занимались иными будничными делами. Этот наряд что-то значил, как и все, что делал святой Иссэн, но я не понимал, что именно.
Где он прибирается? В себе?!
– Да, по нему. Наши беседы были восхитительны. Иногда мне хочется, чтобы вы придумали решение с собакой и мясом немного позже, чем в действительности. Каждый день рядом с этим кладезем знаний – чистая драгоценность. Я думал об этом даже тогда, когда исполнял погребальные обряды над его могилой.
Старик встал. Это было невероятно, но он поклонился мне:
– Простите глупца, Рэйден-сан. Конечно же, Суга Тацуя мечтал о покое. Каждый новый день был для него пыткой. Моя жажда познания не должна будить во мне столь постыдные, себялюбивые мысли. Еще раз прошу простить недостойного монаха.
Решение с собакой и мясом? Только тут я понял, чего не хватало мне в Вакаикуса с момента прихода в храм.
– Не слышу лая, – сказал я, желая сменить неприятную тему. – Кома-ину наконец-то возлюбила меня? В следующий визит я принесу ей угощение.
Старик погрустнел.
– Кома-ину здесь нет, Рэйден-сан. Вы ее больше не увидите.
– Вы убили ее?!
Лишь брякнув это, я сообразил, как нелепо выглядит мое обвинение.
– Конечно же, нет, – святой Иссэн замахал руками, гоня прочь дурные подозрения. – Как вы могли подумать? Я просто отослал ее прочь.
– Прогнали? Она вернется.
– Не вернется. Знакомый монах отплывал на Сикоку, я попросил его взять собаку на борт корабля. По прибытии он пристроит ее в хороший дом. Собака ни в чем не будет нуждаться, так он заверил меня.
– Но почему?
Настоятель долго молчал.
– Она убийца, – наконец сказал он. – Как ни крути, эта несчастная собачонка – убийца. Не надо, Рэйден-сан, не возражайте! Я и без вас найду тысячу аргументов в пользу ее невиновности. И все равно мне не избавиться от мысли, что она убийца. Я не мог больше смотреть на нее и сохранять спокойствие духа.
Кровь текла по гребню горы.
Я подскочил, услышав за спиной знакомое: шлеп-шлеп-шлеп. Схватился за кисточку в футляре, которую до сих пор носил за поясом, выходя из дому. Обернулся: нет, никакого попрыгунчика. Просто молодой дурковатый послушник, прибившийся к храму в начале весны, шел к корыту с водой, собираясь начать стирку.
Ну как шел?
Прыгал на одной ножке.
Повесть о молодом старьевщике
Глава первая
Три веселых самурая
1«Чтоб его демоны в пекло забрали!»
Прекрасна летняя ночь в Акаяме!
Это вам скажет любой влюбленный. Она полна соблазнов и искушений, намеков и волнующих ожиданий. Время тайных встреч с возлюбленной, жаркого шепота, шелеста листвы под дуновением ветра, нежных касаний, обещаний – и расставаний в предвкушении новой встречи: завтра, уже завтра!..
Прекрасна летняя ночь в Акаяме!
Это вам скажет любой поэт, мучимый бессонницей. Дневная жара спала, прохлада овевает разгоряченное чело, улицы и дворы залиты лунным серебром, игра теней рождает в груди смутные образы и щемящие чувства, – надо лишь облечь томление в слова, единственно верные слова. Ты хватаешь кисть, и черная тушь ложится на белую бумагу, как ночь на землю, выбеленную луной…
Нет времени для сна —
Всю сегодняшнюю ночь
Любуюсь луной.
Так писал об этом несравненный Басё.
Прекрасна летняя ночь в Акаяме!
Это вам скажет любой вор. Вот зимняя ночь – хуже некуда. Твоя тень – клякса на снегу, и наст предательски хрустит, ломаясь под ногами, и снег скрипит. Тянется цепочка следов, заборы обледенели – не вскарабкаешься! А летом едва слышный шорох шагов теряется меж иными звуками: бормотание крон деревьев, трели сверчков, хлопанье крыльев ночной птицы. Перемахнуть через забор – сущий пустяк для человека ловкого, умелого, а главное, легко одетого.
Летнюю ночь восхвалит и подвыпивший гуляка, возвращаясь домой по темным улицам. Он знает, что если даже упадет и заснет, не дойдя до дома – пустяки, не замерзнем! Вот ведь хорошо! И добропорядочный горожанин отдаст летней ночи должное, намереваясь хорошенько выспаться. Завтра рано вставать и приниматься за труды – будь ты торговец рыбой, кузнец или горшечник. Оставим в прошлом зимнюю стужу, промозглую сырость осени и бодрящий весенний сквозняк, что грозит простудой.
О, летняя ночь в Акаяме дышит покоем…
– Проклятье! Опять?!
– Когда он угомонится, мерзавец?!
Увы, не всегда ты прекрасна, летняя ночь.
* * *
Подскочил весь квартал.
Ну, если не квартал, то уж улица Ширакава точно. Как и многие улицы, она имела название, указанное в «Перечне улиц, мостов и площадей», а также прозвище, данное улице здешними обитателями: Змеиная. Змей тут, разумеется, не водилось, но улица извивалась, как гадюка, сворачивая то вправо, то влево – вот и прозвали.
Бывали здесь и тихие времена. Только шесть лет назад поселился на Змеиной Ширакаве молодой самурай из чиновной семьи, служащий городской управы. Казалось бы, что тут такого? Ну, поселился. Не сам, с молодой женой, между прочим. Исправно ходил на службу, с соседями здоровался, не грубил, старой нищенке – и главной местной сплетнице! – Чихэру, бывало, кидал монетку-другую.
И друзья у него были достойные. Не бродяги-ронины, безродные отщепенцы.
Через два дня на третий собирались достойные друзья по вечерам в доме на Змеиной – тут-то все и начиналось. Гуляли от души, на широкую ногу. И добро бы приглашали мастеров игры на бива и сямисэне[13]13
Струнные инструменты.
[Закрыть], услаждали бы слух изысканной музыкой! То есть, они услаждали. До часа Крысы[14]14
Час Крысы – с полуночи до 2-х часов ночи.
[Закрыть], как правило. А потом, выпив более чем достаточно, принимались петь хором.
Орать весенними павлинами!
Уговоры и увещевания не помогали. Вежливые просьбы – мимо ушей. Жалобы в полицию и городскую управу, где служил хозяин дома, также не возымели действия. Соседи бранились. Соседи возмущались. Ходили с красными от недосыпа глазами. Женщины сочувствовали жене гуляки – ей-то каково?
Через три года самурай вернул жену ее родителям, поскольку родить детей она так и не смогла. Чья в том была вина, неизвестно, но повод для расторжения брака нашелся.
Некоторое время соседи жили надеждами, что самурай примется искать себе новую жену и хотя бы на это время угомонится, дабы произвести хорошее впечатление на будущих родственников. Надежды развеялись по ветру лепестками сакуры. Холостая жизнь гуляку более чем устраивала, а веселые пирушки случались теперь едва ли не чаще, чем раньше.
И где только деньги брал?!
Соседи смирились. Привыкли засыпать под хмельной шум и гам – люди ко всему привыкают. Но на этот раз…
* * *
Крик повторился. Крик? – вопль.
Ярость? Ужас?! Не разобрать.
И слов не разобрать.
– Да что там у них творится?!
Звуки ударов. Оглушительный треск, словно кто-то в ярости разносил мебель в щепки.
– Передрались они там, что ли?!
– Надо полицию звать!
Ага, разогнались. Полицейские участки ночью закрыты, как и квартальные ворота.
– Ночную стражу кликните!
Снова вопль. Отчаянный, жуткий! Слушателей аж мороз по коже продрал, даром что лето.
– …и где эта стража?
– Как всегда!
– Когда нужны – с огнем их не сыщешь!
Патруль обходил квартал по утвержденному маршруту. Но в этот час – час Тигра[15]15
Час Тигра – с 2-х до 4-х часов ночи (утра).
[Закрыть] – дорога ночной стражи пролегала далеко от Ширакавы, по ту сторону моста. Бежать за стражниками? Ночью? Оставив дом, родное убежище?
Пусть его, решили соседи. Ну, буянит больше обычного…
О, тишина.
Может, удастся поспать до рассвета?
– Чтоб его демоны в пекло забрали! – выразил общее мнение плотник Йошито.
* * *
С утра пораньше у ворот собралась толпа. Во двор зайти не решались, хоть ворота были не заперты и даже приоткрыты. Вломиться к самураю без приглашения? За это можно и плетью схлопотать, особенно если хозяин зол с похмелья. Стояли, топтались. Ждали, что вернутся слуги, отпущенные с вечера, – зайдут в дом, потом расскажут, что там ночью стряслось.
Слуги запаздывали. Из дома не долетало ни звука.
Что тут будешь делать? Старуха Чихэру не утерпела. Любопытство пересилило, а может, переживала за молодого господина – все-таки он бывал добр к нищенке. Ну как беда приключилась? Может, не в полицию надо бежать, а за лекарем?!
Бочком-бочком Чихэру протиснулась меж приоткрытых створок и, тяжело опираясь на клюку, направилась через двор к дому. Поднялась на веранду:
– Господин! С вами все хорошо?
Тишина.
– Все ли в порядке, господин?
Нет ответа.
Чихэру исчезла в доме. А потом из дома раздался крик, хуже тех, что звучали ночью. Соседи знали: старая Чихэру мало чего боится на этом свете. Но сейчас она вопила так, что люди в ужасе отшатнулись от ворот. Минуло с дюжину ударов сердца, прежде чем плотник Йошито, справившись с собой, поспешил в дом.
И в скором времени быстроногие мальчишки побежали за полицией.
2Мы пьем стоя
– В паланкине?
– Ага!
– В наёмном паланкине?!
– Точно так! Своего-то у него отродясь не было…
– В веселый квартал?
– Ну! Спустился к мосту, где ждут носильщики, там и нанял…
– И шторки не поднял, дурачина?
– Не поднял! Так с опущенными и ехал.
– И что?
– Наёмные паланкины в черте города разрешены старикам, больным и женщинам с детьми. Всем остальным – только личные, если они есть.
– Это я знаю. Это новый указ.
– Старый указ любые паланкины где угодно разрешал!
– А тот, что перед старым, любые запрещал. Если улица шириной в четыре дзё[16]16
Примерно двенадцать и шесть метров соответственно.
[Закрыть], а переулок – два, не больно-то разъездишься…
– Указы, они что погода весной. Каждый час – другие…
– Короче, сейчас в веселый квартал наёмным вообще ходу нет. Под запретом! Если же личный, то с поднятыми шторками, дабы всем зевакам видно было, кто к певичкам за непристойным делом едет…
* * *
Мы гуляли.
В смысле, пили и веселились, как могли. А мы могли! Нет, не в веселом квартале. Еще чего! Среди бела дня?! Кто это – мы? Трое молодых самураев: ваш покорный слуга Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона, Комацу Хизэши, начальник полицейского участка, и Кисида Таро, судебный секретарь.
С утра я обычно не пью. Я и вечером-то не всегда пью! Просто совпало, что у нас, у всей троицы, именно сегодня оказался выходной день. А второй раз совпало, что мы волей случая встретились возле старого рынка, сразу за распродажей плетеных шляп. А третий раз тоже что-то совпало, только я уже не помню, что именно.
Хотите знать, где мы гуляли?
В идзакая – распивочной при лавке, где торгуют саке. Таких распивочных в Акаяме еще с зимы открылось великое множество. Все, что входит в моду, говаривал мой многоопытный отец, растет как грибы после дождя. Хо-хо, отец знает, что говорит! Вообще-то я звал приятелей в хорошо знакомую нам лапшичную, где все проверено, – и еда, и выпивка, и обслуживание! – но Таро заявил, что лапша ему надоела, пусть ее бесы в пекле на уши наматывают, а Хизэши его поддержал.
Ну да, конечно. Лапша им надоела!
Жалованье судебного секретаря, не обремененного семьей, вполне позволяло Таро следовать моде хоть в еде, хоть в одежде, а папаша гулящего Таро был, понимаете ли, старшим в собрании городских судей и души в единственном сыне не чаял. Что же до жалованья полицейского начальника средней руки, так оно хоть и поменьше секретарского, но на такой должности без взяток не живут.
А я что? Я тоже пошел.
Сделал вид, что мне траты нипочём, и пошел. Теперь жалею, да поздно.
* * *
– Он едет, а в него пальцем тычут! Имя выкрикивают!
– Знаю, говорю. Не первый день в полиции!
– А ежели знаешь, чего спрашиваешь?
– Я спрашиваю, чем дело кончилось! Домашним арестом?
– А-а! Нет, публичным выговором. С обязательством написать покаянное письмо…
– Это еще повезло! Снисхождение проявили…
– Угу, могли и арест впаять…
– Тридцать суток, как с куста…
* * *
В идзакая пили стоя. Для тех упрямцев, кто пить еще хотел, а стоять уже не мог, в пристройке выделили место, застеленное циновками. Ну, это не про нас. Столом нам служила пустая бочка из-под саке. Первые бутылочки, принесенные расторопной хозяйкой, мы прикончили под холодный тофу с овощами, следующий заказ – под вареные стручки фасоли (ох, и солёные!), а сейчас, обсуждая указы и паланкины, допивали уж не помню какую порцию под ломтики вяленого угря.
Дома будут ругаться, как приду.
Отец разворчится – не остановить! Матушка глянет, как припечатает. Служанка О-Сузу кинется меня раздевать-разувать, словно я и впрямь на ногах не держусь (а я держусь?). Ран? Жена начнет меня защищать перед всеми, это точно. «Что, служивому самураю нельзя уже и с друзьями отдохнуть? Не разоримся, небось…» И от ее защиты мне сделается так тошно, что хоть из дому беги.
Надо было отказаться. Надо было идти домой. Надо было сунуть дурную гордость в рукавный карман – да и вытряхнуть по пути.
Поздно.
* * *
– А помнишь, как мы сами чуть под арест не угодили?
– Не помню.
– Ну, под домашний? Тридцатью сутками не обошлось бы…
– Не помню, говорю.
– Тебе что, саке всю память отшибло? Я сейчас еще закажу, для просветления! Вспоминай! На нас еще этот самураишка жалобу подал. «Жену мою опозорили, желаю возмещения!»
– Жену? Опозорили?!
Хизэши крутит пальцем у виска:
– Городишь спьяну невесть что!
– А, тебя же тогда с нами не было! – судебный секретарь громко хохочет. – Это я с Таку и Хамадой цветущей сливой любовался. Мы тебя звали, а ты не пошел. Сказался больным…
* * *
С указанными любителями поглазеть на цветущую сливу я тоже более или менее знаком.
Таку Миура служил в городской управе курьером-делопроизводителем – на эту обманчиво скромную должность брали молодых людей из малоимущих, но именитых семей, потому что бумаги они доставляли в самые знатные дома, заглядывая временами и в княжеский замок. Хамада Оридзуки также служил в управе, но не курьером, а чиновником по делам религий. Он ведал облавами на гулящих монахов и священников – вместе с полицией отлавливал нарушителей обетов, заглянувших к шлюхам на огонек, и отправлял в храмы, к которым нарушители были приписаны, сопроводив обвинительным письмом.
Перед отправкой блудодеев на три дня выставляли у позорного столба. А храмы без промедления изгоняли таких в голом виде, словно в насмешку выдав из одежды лишь бумажный зонтик. Короче, святые люди, пойманные на горячем, тут же старались откупиться от Хамады, не доводя дело до наказания. Что же до курьера-делопроизводителя, то Таку, когда он приносил заказчикам долгожданные документы, редко отпускали без дорогого подарка.
Все они были старше меня. Таро с Хамадой ходили в холостяках, Таку был женат, но спустя три года вернул жену ее родителям, объявив о расторжении брака по причине бесплодия женщины. По закону этого хватало для развода. Окажись Таку не самураем, а ремесленником или крестьянином, все решилось бы еще проще – хватило бы простой записки, известной как «три с половиной строки». Сим удостоверяю, гласил такой документ, что эта женщина больше не является моей супругой и вольна выйти замуж за кого угодно.
Число. Подпись.
* * *
– Это помню! Брюхо прихватило с квашеной рыбы…
– Так я ж тебе потом рассказывал…
– Ничего ты мне не рассказывал! Жалоба, говоришь, была?
– И жена была, и жалоба…
Я слушал. Помалкивал. Рассказ Таро о цветущей сливе и чужой жене был так ярок, что я прямо видел все, как наяву. Точнее, не видел, – я сейчас и наяву, скажем честно, видел не лучшим образом! – а слышал, как если бы сидел в театре, закрыв глаза, и воспринимал представление чисто на слух.
Со мной такое бывает.
