Текст книги "Луна в тумане"
Автор книги: Генри Лайон Олди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)
«Мой сын? Мой сын и наследник?»
Я ждал его в кабинете.
Исиба-старший вошел суровый, сосредоточенный, больше похожий на самурая перед решающей схваткой, нежели на обычного посетителя управы Карпа-и-Дракона. Еще с порога он выхватил из-за пояса веер, словно меч, указал на меня обвиняющим жестом и произнес:
– Я удивлен.
– Чем именно?
– Ваш слуга, – веер переместился, указывая на Широно, – в прошлый раз записывал наш разговор…
– Помощник, – поправил я. – Не слуга.
– Хорошо, пусть помощник. Сегодня он просто сидит в углу, и при нем нет никаких письменных принадлежностей. Из этого я делаю вывод, что вы не собираетесь записывать эту беседу.
– Не собираюсь, – кивнул я.
– Это не допрос?
– Нет, не допрос.
Веер вернулся на прежнее место за поясом.
– Вот вам и первая причина моего удивления, – Исиба-старший достал из рукава футляр с очками и вскоре уже смотрел на меня сквозь выпуклые линзы. – Есть и вторая. Вы могли прийти ко мне в контору, так?
– Не мог, – сказал я.
– Правильно, в конторе есть свидетели. Вы могли прийти ко мне домой, тем более что адрес вам известен. Скажем, вечером, а?
– Не мог, – сказал я.
И указал Исибе место напротив себя.
– Дома мы смогли бы уединиться, чтобы говорить без свидетелей, – он сел и расправил складки одежды так тщательно, словно это было важнейшее занятие в мире. – Но вы не захотели, чтобы кто-нибудь увидел, как вы приходите ко мне во второй раз. Это кое о чем говорит, правда?
– Допустим. Что еще?
– Вы через посыльного пригласили меня в управу. Обычное дело: дознаватель приглашает заявителя, чтобы получить дополнительные сведения или уведомить, что заявление отклонено.
– Или заявлению дали ход, – добавил я.
– Это вряд ли. Зачем сообщать об этом заявителю, если пока еще нет конкретных результатов? Лишняя морока, пустая трата времени! Итак, следи кто за мной, он поймет, что я скорее всего потерпел крах. Из вышесказанного я делаю вывод…
– Ну? – поощрил я торговца.
Исиба хрипло засмеялся:
– У вас есть ко мне предложение. Вряд ли оно официальное. И оно должно мне понравиться, не так ли?
– Вам оно не понравится, – сказал я.
– Правда? Я сгораю от любопытства. Скажите, господин дознаватель… Вы ведь не верите в потустороннюю силу?
– Не верю, – согласился я. – В вашем случае – нет.
– Ну хорошо, – он подмигнул мне с вымученным весельем, – халат и шапку можно надеть. Печать с неудобочитаемым бредом можно наклеить на лоб. Выкрасить лицо и руки под цвет кожи трупа…
– Нанять акробата, – в тон ему продолжил я. – Ловкого и сильного. Которому прыгать на двух ногах и хватать легковерных простаков за грудкѝ – что нам с вами валяться в постели и жевать вяленую хурму.
– Акробата? Да, пожалуй, – в очках отразился двойной блик светильника. – Но как вы объясните хор? Голос, похожий на хор из пяти голосов? Ладно, крик «Освободи меня!» или что там кричал этот подставной мертвец – все могло быть придумано для пущего устрашения. Ночь – прибежище страхов. Но множественный голос?!
– Вы посещаете театр ёсэ? – спросил я.
– Представления на базарах и площадях? Под открытым небом?
Исиба взмахнул очками, забыв, что это не веер:
– Комические сценки, анекдоты? Пародии на настоящих, знаменитых актеров? Пинки под зад? Вы уж извините, господин дознаватель, но я бы не назвал это театром.
– Как вам угодно, – ледяным тоном ответил я. – А я, вульгарный самурай, чей бедный дом не покрыт корой дерева хиноки[9]9
Хиноки – священное дерево семейства кипарисовых. Его использовали для строительства буддийских храмов. Корой хиноки крыли крыши жилищ князей и чиновников высокого ранга.
[Закрыть], посещаю и не стыжусь этого. Мой вкус не столь изыскан, как ваш. И, как зритель, я знаком с фукувадзюцу – искусством чревовещания. Вы не поверите, но куклы искусных чревовещателей порой говорили так, что ваш многоголосый мертвец сдох бы от зависти во второй раз!
– Если вы не верите в чудеса, – Исиба пожал плечами, – если акробат и чревовещатель… Почему вы продолжаете заниматься этим делом? Передайте его в полицию и забудьте о нем!
– Мой начальник сказал вам, что я обычно довожу дела до конца. Смею ли я разочаровывать начальство? У меня есть ваше заявление, значит, есть повод продолжить дознание. Какая разница, во что я верю, а во что – нет?
И я сменил тему, зайдя с другого боку:
– Итак, три крупнейших торговых дома в Акаяме, занимающихся перекупкой риса, под давлением шантажа и угроз меняют цены и стандарты. Это провоцирует отток клиентов и сумятицу на рынке. В конце концов, есть и мелкие перекупщики, они тоже готовы воспользоваться ситуацией.
– Мелкие? – в голосе Исибы звучала ирония. – Нет, они не воспользуются. Торговый дом Суга тоже пошел на изменения, но они более выгодные, чем у меня и Ито. Все пойдут к Суге. Вы уже поняли, кто шантажист? Я тоже понял.
Очки сверкнули гневом:
– Хитрец Суга! На его месте я бы поступил точно так же. Оставь он прежние условия, и все подозрения пали бы на него. А так он вроде как с нами заодно, он пострадавший – и в то же время подсчитывает барыши!
– Суга подсчитывает барыши, – холодно отрезал я, – потому что у Суги хватило отваги торговаться с хозяином попрыгунчика до последнего. Отдаю должное характеру главы дома Суга. Вести торг в присутствии злого духа? Хищной нечисти?! Он рисковал и выиграл.
– Выиграл?!
– Выторговал у шантажиста лучшие условия. Окажись на месте вашего сына вы, господин Исиба, я не сомневаюсь, что вы сумели бы выторговать еще лучшие условия, чем Суга. Тогда под подозрением были бы вы, а не он.
Исиба долго молчал. Я не торопил его.
– Ладно, – наконец произнес он. – Если это не Суга, это кто-то еще. И мы не знаем, какие цели он преследует. Разорение наших домов? Нет, это не месть. Захват рынка? Не думаю. Как нам это узнать?
– Спросить у него. Спросить и получить ответ.
– Вы намерены поймать шантажиста?
– С вашей помощью.
– Тогда почему вы сказали, что ваше предложение не понравится мне?
Я вздохнул:
– Потому что ваш сын будет моей наживкой. Другого варианта я не вижу.
Никогда не видел, чтобы люди так бледнели. Лицо Исибы словно выкрасили белилами, как у знатной дамы. Вот и брови взлетели на лоб, туда, где их рисуют женщины, следующие моде.
– Мой сын? Мой сын и наследник?
И он возвысил голос:
– Эта бестолочь?! Этот трус? Позор семьи?!
Я ждал чего угодно, только не этого.
– У меня тоже есть для вас предложение, – Исиба успокоился быстрее, чем разволновался. – Так вы говорите, что дом Суга торговался лучше, чем дом Исиба? Был храбрее и стоял до конца? О да, у меня есть для вас встречное предложение.
Он выпрямился:
– И оно вам тоже не понравится, господин дознаватель. Только выбора я вам не дам, и не надейтесь.
В углу еле слышно смеялся Широно.
Глава четвертая
Тупик излияний
1«Ваку-ваку, ё-си-да!»
– В весеннем поле растет пять цветов,
Ваку-ваку, ё-си-да!
Колокольчик, одуванчик, «зев дракона», «глаз кота»,
Ваку-ваку, ё-си-да!
И еще один!
Чайный домик сотрясался от хохота.
Мужского и женского.
Я не смеялся. Дважды из семи раз жребий выпадал на меня – «И еще один!» – и тогда мне приходилось делать такое, о чем я не хочу рассказывать. Хотя не могу сказать, что это было неприятно. Тайком я спросил устроителя вечеринки, можно ли так поступать с гейшами, заказанными для возвышенных развлечений. Мне объяснили, что мой интерес понятен, но с нами гуляют не «белые», а «опрокидывающиеся» гейши, которые отличаются от обычных «женщин для услуг» лишь более глубоким знанием поэзии и музыки.
Более глубоким, да.
Кстати, гейша Момоко, великая искусница, объявила во всеуслышанье, что не встречала ранее столь молодого и настолько талантливого гостя, после чего наградила меня кисточкой для туши с рукоятью из персикового дерева, упрятанной в узкий футляр из той же древесины.
Я сунул подарок за пояс и ощутил прилив постыдной гордости. Если дома будут расспрашивать, скажу, что вел опасное дознание. А что? Чистая правда.
Ложь недостойна самурая.
Меня также спросили, не хочу ли я сыграть в игру, название которой я сразу же забыл. Суть игры заключалась в том, что когда кто-нибудь наклонялся вперед, желая взять чашечку саке или ломтик рыбы, – собутыльник или гейша, волей случая оказавшиеся позади бедолаги, складывали ладони лодочкой, вытянув вперед указательные пальцы, и тайком старались воткнуть эти самые пальцы зазевавшемуся товарищу…
Нет. Об этом я тоже говорить не хочу.
И играть не захотел, к общему разочарованию. Хотя Широно, подлец, настаивал – и даже уверял, что видит во мне скрытый талант к забавам подобного рода.
– В весеннем поле растет пять цветов,
Ваку-ваку, ё-си-да!
Пели уже просто так, без последствий.
Утомились.
Время от времени я поглядывал на Исибу и дивился мастерству тех, кто готовил его к вечеринке. Я уже говорил, что сын был копией отца, с поправкой на возраст и пьянство? Так вот, гримеры, поработавшие с лицом Исибы-старшего, совершили чудо: приметы возраста если и были видны, то разве что вблизи и при хорошем освещении, а следы пьянства стали удивительно явственными.
Вечером и издалека, если кто-то и следил за нами, когда мы шли в веселый квартал, вряд ли он сумел бы заподозрить, что видит не наследника, а главу семейства.
С осанкой и манерами Исиба-старший справился сам. По дороге он вел себя моложе молодых: пел, приплясывал, временами оступался, едва не падая, – демонстрировал последствия упадка сил после встречи с попрыгунчиком! – во всю глотку проклинал темноту, в которой сам ёкай ногу сломит, и вновь принимался за свое, демонстративно радуясь в предчувствии славной попойки.
Оделся он тоже куда более вызывающе, чем обычно, позаимствовав одежду из сыновнего гардероба. Я еще никогда не видел, чтобы пояс завязывали таким узлом – вне сомнений, мужским, и в то же время подчеркнуто женственным.
В этом и заключалось предложение Исибы-старшего, выдвинутое навстречу моему, – наживкой должен был стать отец под видом сына, а не сын, которому отец не доверял в серьезных делах.
А может, он просто не хотел рисковать сыном.
Отцовская любовь, случается, проявляется странным образом. Прячется, словно под соломенным плащом, под видом показного недоверия и пренебрежения. Своего опыта в подобных делах у меня нет, но наблюдения за другими показывают, что отцы ведут себя так по отношению к сыновьям, которых любят и в то же время стыдятся.
Исиба был прав, его предложение мне не понравилось. Я был уверен, что в случае опасности трусливого сына будет куда проще удержать от дурных подвигов, чем отважного отца. Но все мои доводы разбились вдребезги о стальную волю торговца, ошибкой судьбы родившегося не в том сословии.
Ладно, хватит об этом.
За истекшие дни, что прошли со времени нашей встречи в кабинете, Исиба-старший потрудился на славу. Он вернул обратно все цены, какие изменил под давлением шантажистов, а также восстановил прежний стандарт мешка. Город ликовал, клиенты гурьбой побежали обратно, а секретарь Окада кусал локти и клял себя за поспешность, с какой он сменил торговый дом и заключил новый контракт.
Вызов был брошен.
Безликий хозяин попрыгунчика просто не мог не ответить. А мы готовы были имитировать вечеринки и шляться по пустынному городу ночь за ночью, лишь бы достичь своей цели. Единственное, чего я боялся, так это спиться и привыкнуть к здешним развлечениям.
На случай встречи с ночной стражей я заранее обзавелся пропусками для всей нашей троицы.
– Колокольчик, одуванчик, «зев дракона», «глаз кота»,
Ваку-ваку, ё-си-да!
Для успеха задуманной провокации Исиба нанял людей, которые распространили по городу необходимые нам слухи – самые достоверные, из первых рук. Дескать, глава торгового дома, с одной стороны, счастлив, что сын стараниями лекарей и с помощью отвара из персиковых косточек оправился после потрясения и пребывает в добром здравии. Но, с другой стороны, глава дома изругал сына последними словами за то, что поддался на уговоры, из-за чего торговый дом едва не рухнул, а главное, потерял лицо перед конкурентами. И поэтому глава дома поклялся, что восстановит величие дома Исиба, а сыну запрещает покидать жилище до особого распоряжения.
Сын же в свою очередь заявил друзьям, навестившим его в узилище, что он наследник, а не арестант, человек великой гордости и прочнейшего самолюбия, а посему намерен в ближайшее время нарушить отцовский запрет, дабы залить обиду доброй порцией хмельного. И не каким-нибудь слабеньким саке, от которого клонит в сон, а крепчайшим сётю из ячменя и меда, от которого тянет на подвиги.
В компанию сын намеревался взять дознавателей, которых отец приводил к нему домой, и тем самым еще больше унизить тирана-родителя. Что? Примут ли дознаватели такое приглашение? Да кто же откажется хорошенько гульнуть за чужой счет?!
Ваку-ваку, понимаете ли, ё-си-да!
– …и еще один!
– Хватит, – сказал я. – Пора возвращаться.
Незадолго до этого колокола храмов отбили три предупредительных удара, и следом – восемь главных ударов, предупреждая Акаяму, что наступил час Быка[10]10
Час Быка – от двух до четырех часов утра.
[Закрыть].
– Наденьте шляпу, – напомнил я Исибе. – Вы совсем забыли про нее.
Шляпу я прислал в дом Исибы утром с посыльным. В отличие от обычных конических шляп, которые плели из рисовой соломы, это была сугэгаса из речной осоки, почти полностью скрывавшая лицо. Спереди у нее было решетчатое окошко, дававшее обзор владельцу шляпы.
Говорят, в кровавую эпоху, до получения закона будды Амиды, в таких шляпах прятали гибкий кольцеобразный клинок. Что ж, мы тоже прятали в своем замысле невидимое лезвие.
Гейши, естественно, видели подмену. Но те, кому платят, и платят хорошо, обычно молчаливы.
2«Выпусти меня!»
Расстались мы у казенных конюшен в квартале Сэйгоку.
Всю дорогу до конюшен мы шли вместе, шумной подвыпившей компанией, а потому не боялись нападения попрыгунчика. Вернее, не ждали его, поскольку мы не столько боялись нападения, сколько желали, чтобы оно состоялось. Ворота между кварталами были закрыты на засовы, но мы с Широно отлично знали обходные пути. Как выяснилось, Исиба-старший знал их не хуже нашего.
– Я не родился старым, – вполголоса ответил он на мой вопрос. – Старым и законопослушным.
Ночная стража встретилась нам всего один раз. Я уже был готов предъявить пропуска, но стражники еще издалека начали смеяться, как умалишенные, – и прошли мимо, пожелав нам не свалиться по пути в канаву. Исиба исхитрился и кинул замыкающему две серебряные монеты – прямо за пазуху кимоно. Замыкающий скупо поблагодарил и ускорил шаг.
Я узнал отца.
Да, дома придется многое объяснять. Хорошо еще, что мы были без гейш. Проведай о гейшах Ран – пристрелила бы в воротах.
В дороге Исиба развлекал нас веселой историей про двух своих приятелей – в смысле, приятелей сына, правительственных инспекторов, оценщиков грядущего урожая и, соответственно, обязательных поставок риса в казну. Когда прошлой осенью инспекторы прибыли в наш уезд вместе с младшими писцами, к писцам явились ходоки от деревень и намекнули на сделку. Неплохо бы все, что следует, занизить, а? Писцы сказали прямо: в уезде тридцать деревень, от каждой по золотому рё, итого тридцатка на круг. Двадцать пять монет – инспекторам, остаток – нам за труды. Сверх того пусть нам в поездке отводят теплое и уютное жилье, саке наливают без ограничений, ну и девиц пришлите для компании.
Ходоки согласились. Услуги – сразу, деньги – после оформления необходимых документов. Девиц наняли в ближайшем городке, даже на пристойные наряды раскошелились. В итоге все остались довольны – и мздой, и девицами, и справками о ничтожных перспективах урожая.
Рассказывая это, Исиба хохотал от души. Широно тоже смеялся – и, похоже, искренне. Я подхихикивал, хотя не видел во всей истории ничего смешного. Наверное, мне не хватало жизненного опыта, чтобы оценить юмор ситуации по достоинству.
Подойдя к конюшням, мы долго прощались, клялись в вечной дружбе, предлагали проводить то одного, то другого, – и отказывались, уверяя, что прекрасно дойдем без провожатых. Слышно нас было далеко, даже лошади в стойлах забеспокоились.
В итоге Исиба, шатаясь, отправился домой, а мы с Широно разошлись – и двинулись тем же маршрутом, но по соседним улицам, готовые в любой момент прийти на помощь нашей наживке. Теперь мы двигались тихо, стараясь не привлекать к себе внимания. Я с неудовольствием отметил, что выпитое саке дает о себе знать – и слабым головокружением, и желанием облегчиться, которое я никак не мог воплотить в жизнь, боясь отстать.
По пути я до звона в ушах вслушивался в темноту. Мне все время мерещилось заветное шлеп-шлеп-шлеп, но я не был уверен, впрямь ли попрыгунчик где-то поблизости – или я выдаю желаемое за действительное.
Вот, опять шлеп-щлеп-шлеп.
Или нет?
Исибе повезло больше моего. Мы заранее договорились, что он отправится в тупик Излияний, где будет справлять нужду долго и шумно, давая знать о своем местонахождении и нарываясь на желанные неприятности. Так и случилось – когда он добрался до тупика, я и за домами слышал, что он все делает в точности так, как договорились.
Шлеп-шлеп-шлеп.
И вопрос, заданный угрожающим тоном:
– Что, болван? Решил, что тебе все нипочем?
– Это не я! – завопил Исиба, повышая голос так, чтобы мы его непременно услышали. – Это отец! Вы не знаете, какой он скряга! Родного сына похоронит, лишь бы прибыль не потерять…
Я прыгнул через низкий забор, огораживающий давно заброшенный полуразрушенный дом, проскочил садом, который со временем превратился в непроходимую чащу, больно врезался лбом в ствол груши, коленом ударился о сруб колодца, – и вылетел к той части забора, что выходила в тупик Излияний.
Тут было повыше, чем с обратной стороны. Я ухватился за край, взлетел на гребень и, прежде чем соскочить вниз, услышал смех Широно. Сейчас бывший тенгу смеялся совсем не так, чем во время истории про инспекторов-взяточников.
Не хотел бы я услышать этот смех еще раз.
В тупике царил туман. Седой, слоистый, он стелился низко, чуть выше колен, отчего казалось, что у всех, кто пришел сюда, нет ног, как и подобает добропорядочным призракам. Луна, вольготно расположившись в прорехе меж пушистых облаков, похожих на осенние одуванчики, подсвечивала людей сверху, намереваясь в свое удовольствие насладиться изысканным зрелищем.
– Добрый вечер, господа мошенники! – отсмеявшись, бросил Широно. Он стоял за спинами двух негодяев, перекрывая им выход из тупика. – Рад приветствовать вас в этом укромном месте. Не хотите ли облегчиться?
В руках мой помощник держал деревянный меч.
Я все еще сидел на краю забора. Похоже, мое вмешательство не требовалось, поэтому я разглядывал шантажистов, стараясь запомнить все подробности для будущего отчета. Да, один притворяется безликим. Да, второй в халате и шапке, с печатью на лбу. Ноги сдвинуты, руки вытянуты вперед. Это скорее смешно, чем страшно.
Запах мертвечины?
Ну, не знаю. Что-то такое чую, если это не игра воображения.
Когда я спрыгнул на землю, ложный безликий приказал:
– Убей их!
И добавил:
– Дурака пока не трогай.
– Выпусти меня! – вскричал попрыгунчик.
Этот хор голосов. О, этот единый и в то же время разнообразный хор! Он был совершенно не похож на реплики чревовещателя.
– Убей! – повторил лже-безликий.
Я не верил своим ушам.
Такой приказ был невозможен в Чистой Земле.
3
«Вы знали, да?»
Я выхватил большую плеть, распустил хвост – и дал ему заплясать перед ложным безликим, давая понять, что вперед идти не следует. Безликий понял намек правильно. Он отступил на шаг назад, к Исибе-старшему, принимая главу торгового дома за пьяницу-наследника, рохлю и тюфяка, которого презирал всей душой и не ждал от него неприятностей. Что ж, Исиба разочаровал шантажиста – он молниеносно поднес веер к его голове, ткнув в болезненную точку под ухом, а перед этим для убедительности легонько хлопнул по затылку.
Еще по пути в веселый квартал я заметил, что Исиба сменил обычный веер на другой, куда как крепче и тяжелее. Когда же в чайном домике Исиба пару раз обмахнулся веером, стало видно, что его внутренние спицы сделаны из латуни, а внешние спицы и покрытие – из тонкого железа. Убить таким веером было бы сложновато, но нанести неопасные для жизни повреждения, – с должной сноровкой это было вполне возможно.
Вряд ли торговец был мастером боя на веерах. Полагаю, безликий подумал о том же, продолжая считать, что имеет дело не с отцом, а с сыном.
– Дурак, – повторил шантажист. – Ты заплатишь мне за это.
В ответ Исиба свободной рукой сорвал с себя шляпу и нахлобучил ее на безликого, крутанув таким образом, что решетчатое окошко для обзора оказалось сзади.
– Возможно, – откликнулся он, хватая пленника за шиворот. – Но ты этого не увидишь. Во всяком случае, не сейчас.
Попрыгунчик к тому времени уже сошелся с Широно. Акробат по-прежнему скакал на двух ногах, держа руки вытянутыми, – должно быть, пытался устрашить Широно необычным поведением. Если так, он не преуспел. Едва попрыгунчик оказался на расстоянии удара, как Широно взмахнул мечом – увесистым оружием из белого дуба, пропитанного для прочности древесной смолой – и со всей силы рубанул по когтистым рукам, протянутым к нему.
Раздался сухой треск.
В первый миг я решил, что руки сломались. А что я должен был решить? Я даже ясно увидел, как они повисают, будто ветки, поврежденные бурным ветром, и не сразу понял, что это – игра воображения.
– Проклятье! – в растерянности произнес Широно.
Обломок меча валялся перед ним в грязи.
Сказать или сделать что-то еще ему не дали. Пальцы попрыгунчика клещами вцепились в одежду моего помощника – и ноги Широно оторвались от земли. Попрыгунчик поднял его невысоко, ладони на две, и спиной о забор ударил не слишком сильно, но Широно почти сразу обмяк и повис, будто тряпичная кукла.
Оказать сопротивление он не пытался.
– Дураки, – со злобой выдохнул безликий. – Все дураки! А могли же по-хорошему…
Я уже сомневался, что он такой из себя ложный. Впрочем, на сомнения или размышления у меня не осталось времени.
Оставив безликого на попечение Исибы, я кинулся вперед и хлестнул плетью, дав хвосту обвиться вокруг плотно сдвинутых ног попрыгунчика. Рывок! Кто другой упал бы, но сейчас мне показалось, что я пытаюсь сдвинуть врытый в землю столб, один из несущих столбов дома. Плечо от усилия едва не вылетело из сустава, и связки в локте чуть не лопнули, отозвавшись резкой болью.
Результат моих трудов вышел жалким – попрыгунчик качнулся и самую малость сдвинулся назад.
Широно он не выпустил.
Я стал хлестать урода в халате крест-накрест, наотмашь, вдоль и поперек, по спине, ногам и голове. Втайне я удивлялся даже не тому, что попрыгунчик реагирует на ливень ударов не более, чем путник на дождь, заставший его в дороге, а тому, что дурацкий халат остается целехоньким – плеть не повредила его ни в едином месте. Впрочем, побои все же возымели некоторое действие: сделав прыжок на месте, попрыгунчик развернулся ко мне и бросил Широно.
Вот только бросил он его в меня.
Я упал, сбитый с ног. Широно навалился на меня всей тяжестью, но почти сразу откатился в сторону. Это простое действие стоило ему колоссальных усилий – он хрипел и сипел, кашлял и задыхался, словно немощный старец, вынужденный подняться по крутой лестнице.
Когда я вскочил, попрыгунчик схватил меня.
– Убей! – кричал безликий.
Болтаясь в мертвой хватке попрыгунчика, я чувствовал, как силы покидают меня. Вытекают сперва мощной, затем вялой струей, и наконец – редкими каплями. Так течет моча у подвыпившего гуляки, забредшего в тупик Излияний ради облегчения. Думать о том, что последним, что я увижу перед смертью, станет лицо, в котором не было ни кровинки, кожа, отдававшая в слабую зелень, что наводило мысли о плесени на перегнивших соевых бобах; печать на лбу, исписанная загадочными иероглифами; длинная, черней смолы, коса, растущая от затылка – я бы вовсе не увидел ее, я и знать не знал о таких прическах, но коса жила своей особой жизнью, подрагивая, как хвост у раздраженной кошки, переметнувшись через плечо, как лошадь в прыжке через препятствие, выгнувшись перед грудью змеей, готовой атаковать, и вот уже пушистый кончик чуть ли не лезет ко мне в приоткрытый рот, – нет, видеть это, осознавать, думать об этом было невыносимо, лучше умереть, забыть, не вспоминать…
Понимая, что еще миг, и я уже ничего не смогу сделать, я выхватил – вытащил, выволок, едва в состоянии совершить сей подвиг! – из-за пояса малую плеть. Не имея возможности развернуть ее, как следует, и замахнуться для удара, я просто ткнул рукоятью вперед, ясно понимая, что не нанес бы этим вреда и пятилетнему ребенку.
Рукоять вонзилась в попрыгунчика, будто стальной нож.
На ладонь, не меньше.
Попрыгунчик завопил. О, как он вопил! Пятиголосый хор был невыносим для слуха. Глухота набилась мне в уши ватными затычками, и все равно я продолжал слышать жуткий вопль – не ушами, а всем телом. Запах мертвечины, ранее слабый, почти не заметный, внезапно усилился. От него мутилось сознание, а желудок грозил вывернуться наизнанку.
Выдернув рукоять плети, я ударил еще раз, и снова ощутил, как плоть поддается под напором, пропуская оружие внутрь тела. Новый крик вторил новому ранению, сотрясая и попрыгунчика, и меня.
Лишь теперь я испугался, что убью его. Идея спуститься в ад, как и положено убийце, внезапно показалась мне привлекательной, особенно в сравнении с реальностью проклятого тупика. Но мысль о том, что мое тело займет прыгун с печатью на лбу, была невыносимой.
Меня отпустили. Я упал, больно ударившись копчиком.
Попрыгунчик прижимался спиной к забору, делая странные движения вытянутыми руками. Много позже я сообразил, что он пытался прижать ладони к животу – и не мог. Из ран, пятная вспоротый в двух местах халат, вяло сочилась густая и вонючая слизь, ничем не похожая на человеческую кровь.
– Не надо, – сказал попрыгунчик.
Голос его был обычным голосом пожилого, смертельно испуганного человека, дребезжащим от испытанного потрясения. Думаю, он бы упал, если бы не забор и негнущиеся колени.
– Прошу вас, не надо. Я хочу освободиться, но не таким образом. К тому же, это опасно не только для меня, но и для вас. Вы знали, да? Знали, что надо делать? Подготовились заранее?
Он хрипло рассмеялся:
– Такой молодой! Откуда вы узнали?
Попрыгунчик во все глаза смотрел на плеть в моих руках. Я тоже опустил взгляд на плеть. Нет, не на плеть. Тот предмет, что я выхватил из-за пояса, думая, будто взялся за оружие, был кисточкой для туши, спрятанной в деревянный футляр.
Подарком гейши.
– Суга? – внезапно воскликнул Исиба-старший.
Вопль его клокотал от ярости.
С превеликим трудом я обернулся. Оказалось, Исиба уже сорвал с безликого и шляпу, и тряпки, скрывающие лицо. Сейчас он с изумлением глазел на это лицо, самое простецкое и ничем не примечательное.
– Суга Такуми, надо же! Все-таки ты?
– Чтоб ты сдох, Исиба, – печально отозвался тот. – Вечно лезешь, куда не просят…
