Текст книги "Луна в тумане"
Автор книги: Генри Лайон Олди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)
Дело о трёх мёртвых самураях
– Рэйден-кун? Хвала богам!
Судебный секретарь сиял от радости:
– Не передать, как я тебе рад! Да ты мой спаситель!
Не подав виду, что удивлен до глубины души, я отметил это внезапное «-кун». Принятое между близкими приятелями или членами семьи, такое обращение сразу сокращало дистанцию, провозглашая дружелюбие и неформальность общения.
Здесь, в канцелярии суда, даже учитывая тот момент, что мы с Таро были наедине, оно звучало так же неестественно, как и подчеркнутая, едва ли не официальная холодность Таро Кисиды на морском берегу.
– Что я слышу? Ты возносишь меня до небес, Таро-кун!
Поразмыслив, я решил поддержать предложенный тон.
– Присаживайся! Никто не спотыкается, сидя на подушке!
– Спасибо, не откажусь.
Эти двое ипостасей – Таро-весельчак и Таро-чиновник. Они менялись местами без предупреждения, без видимой причины, не обращая внимания на место и обстоятельства. Кажется, в их компании не было главного, кто был бы способен управлять переходом. Раньше я знал только весельчака. Похоже, я вообще мало знал этого человека.
Где двое, там и третий. Кем еще мог обернуться Таро, если ему приспичит?
– Так от чего же я спас тебя?
– От скуки! Ты и не представляешь, какая это страшная вещь! Вот ведь несносная старуха! От нее у нас мухи на лету дохнут. Веер не помогает, развеиваю, чем придется…
Он показал мне пухлую, потрепанную, вне сомнений, казенную книгу, которую до того читал.
– Ну, не знаю, – я скривил рот. – Не похоже, чтобы там нашлись славные развлечения. Скорее уж законы и уложения, на погибель мухам.
– Поверь, они есть. Вот, например…
И Таро зачитал вслух, с выражением:
– Преступника, приговоренного к отрезанию головы бамбуковой пилой, следует связать и закопать в землю по шею. Палач, сделав первый надрез, пусть положит пилу рядом. Все, пострадавшие от злоумышленника, а после них и все желающие, получат возможность отомстить или получить удовольствие, сделав надрез-другой, и так до полного умерщвления…
Я содрогнулся. Окровавленная пила предстала перед моим внутренним взором, похожая на ярко-красную ухмылку.
– Стоит заметить, – судебный секретарь повысил голос, – что бывают особые случаи. Например, добровольцев, желающих отпилить голову ниндзя Дзэндзюбо, осужденному за попытку покушения на князя Оду, не нашлось. Тогда привели случайных людей, заплатили каждому по пять моммэ серебром – и велели пилить по очереди. Это решение следует запомнить…
– Хорошенькие у тебя развлечения! – вырвалось у меня.
Таро отложил книгу:
– Да уж какие есть. Других начальство не предоставило.
– Когда же это было?
– Пила? Давно, до нового закона. Хочешь, еще почитаю?
– Спасибо, достаточно, – отказался я. – Еще приснится кошмар!
Таро хлопнул в ладоши:
– Я велю, чтобы нам принесли воды. Ты весь вспотел, друг мой. Это от записок про казнь?
Я достал из рукава платок, вытер лоб.
– Пока к тебе доберешься, сто потов сойдет. Тут у вас целое княжество: и пожарная охрана, и суд, и полиция, и архивы. Опять же, департаменты всех мастей…
Вбежал слуга с подносом, на котором стоял кувшин с водой и пара чашек. Похоже, Таро хлопал не впервые, и слуга заранее знал, чего желает господин. Упав возле порога на колени, он ловко подполз к нам, опустил поднос на столик, за которым мы сидели, наполнил чашки – и, поклонившись нам по очереди, исчез, как не бывало.
Таро взял чашку:
– До дна!
Тост был уместен не более, чем цитата про пилу, но я опять поддержал:
– До дна!
Вода пришлась кстати: свежая и холодная.
– Да, чуть не забыл. Я же принес тебе еще одно развлечение…
– Вот как? – заинтересовался Таро. – Надеюсь, оно подвижное? У меня ноги затекли. Что, если нам станцевать? Если зрители – дурни, и танцоры…
Вполуха слушая его болтовню, я снова взял чашку. Лишь сейчас я разглядел, что изображено на подносе. Там был традиционный бамбук, имевший неприятное сходство с бамбуковой пилой, а за ним – скалы и краешек моря.
Скалы. Море.
Я сделал глоток. Похоже, вода утратила свежесть.
– Ты разомнёшь ноги, – пообещал я. – Надо сходить в архив.
– Зачем? Ты увлекся древними казнями?
– Не такими уж древними, и не казнями. Подними записи трехлетней давности о вашей мировой сделке с шантажистом. Я хочу знать…
– Сумму сделки? – перебил меня Таро. – Сколько взяли с каждого из нас?!
Злоба в его голосе шипела гадюкой.
– Нет, сумму можешь не озвучивать. Скажешь мне его имя, и достаточно.
Таро долго молчал.
– Позвольте вас спросить, Рэйден-сан…
Когда Таро Кисида заговорил, он вновь сменил маску, а может, лицо. Приятель-весельчак убрел глубоко внутрь, передо мной сидел судейский чиновник.
– Это официальный запрос? Тогда я хотел бы получить заявку, оформленную по всем правилам.
И опять вынырнул весельчак:
– Что, открыли «Дело о трех мертвых самураях»? Вот бы его почитать!
– О двух мертвых самураях, – сухо отозвался я. – Двух мертвых и одном живом. Нет, Таро-сан, дело не открыто. Но я могу открыть его в любой момент! Я просто еще не решил, есть ли в этом необходимость.
Я наклонился вперед:
– С делом или без дела, я хочу, чтобы живой самурай – пока еще живой! – так и остался живым. Я доступно изложил свои мысли? Свои желания?
– Вполне, – согласился Таро. – Только ноги я все-таки не разомну. Жаль, конечно, я так надеялся…
– Что?
– Мне не надо ходить в архив, чтобы вспомнить эту сделку. Иногда мне кажется, что иероглифы были написаны не тушью на бумаге, а выжжены каленым железом у меня в мозгу. Шантажиста звали Кэндзиро Уно. Его жена носила имя Нацуки. Оба родом из деревни Китагава; сейчас это фактически окраина Акаямы. Запрос можешь не подавать, считай это дружеской любезностью. Что-то еще?
Я встал:
– Спасибо, это все.
– Плети, – сказал он, когда я уже было шагнул за порог. – Мои плети. Ах, простите! – ваши новые плети, господин дознаватель. Вы уже опробовали их в деле? Ну хотя бы в додзё, а?
Я так и не понял, кто спрашивает: весельчак, чиновник или кто-то третий (четвертый? пятый?!), кого мне еще не представили. В моей жизни было знакомство с двоедушцем, не отрицаю. Но знакомство с обычным человеком, который сам не знает, кто он сейчас и кем станет миг спустя…
Думаю, сегодня я познакомился с Таро Кисидой заново.
– Нет, – ответил я перед тем, как выйти. – Прошу меня извинить.
3«Мы не расставались ни на миг»
Когда я еще был только на краю улицы, из ворот моего собственного дома быстрым шагом вышел старьевщик. Вид он имел, как и прежде, болезненный, но лицо сияло от радости.
Ты гляди! Словно сил у дядюшки прибавилось.
– Я еще не решила! – несся ему вслед со двора голос Ран. – Я еще буду думать…
– Разумеется, госпожа! – крикнул старьевщик. – Благодарю вас!
Конечно же, он заходил насчет ружья. Это было ясно, как белый день. Неясен был ответ моей жены – насчет того, что она еще не решила. Ружье Ран ему не продаст, тут и думать нечего. Семейная реликвия, святыня, – скорее Ран расстанется с рукой или ногой. О чем тогда она собирается думать?
Впрочем, сейчас мне было не до ружей и женских капризов.
– Обожди! – велел я, приближаясь. – Эй, слышишь?
И, когда старьевщик обернулся на мой голос, в пять шагов догнал его и толкнул к забору. Ну хорошо, не толкнул. Это было бы слишком вызывающе, даже оскорбительно, особенно в свете моих ближайших намерений. Я сделал вид, что сейчас толкну, напирая на испуганного старьевщика с самым суровым выражением лица, на какое был способен, – чем и вынудил его поспешно отступить и упереться спиной в занозистые доски.
– Рад вас видеть, дядюшка Кэндзиро, – произнес я без малейших признаков радости в голосе. – Хорошо, что вы здесь. Вы избавили меня от необходимости идти к вам.
– Да, господин, – забормотал старьевщик. – Я тоже рад, господин.
– Ну какой я вам господин? – со всем возможным, даже пугающим дружелюбием спросил я. – Что за церемонии, а? Почему бы вам не обратиться ко мне, как к равному: Рэйден-сан? Или так: господин Торюмон? А я бы в ответ назвал вас господином Уно. Я прав, Кэндзиро Уно из Китагавы?
Он побелел, хотя при его обычной бледности это было подвигом.
– Мы оба самураи, Кэндзиро-сан. Долг, бесстрашие и все такое. Или вы подали прошение о выходе из сословия?
Кэндзиро отрицательно мотнул головой.
И я ударил: не рукой, словом.
– Она посещает вас? – спросил я. – Только честно, а?
Было жарко. Но старьевщика бросило в пот так быстро и так обильно, как не бывает и при самой лютой жаре. Вероятно, так бывает в пекле, когда демон тащит тебя к кипящему котлу.
– Кто? О ком вы, господин?
– Не виляйте, – я поймал его бегающий взгляд и не отпустил, словно охотничий пес, вцепившийся в добычу. – Нацуки, ваша жена. Ваша покойная жена, та, что однажды кинулась вниз с Башни Света. Ее дух навещает вас, не отрицайте!
Он внезапно успокоился. Это показалось мне удивительным, но люди, которых посещают призраки, ведут себя иначе, нежели все остальные. От них можно ждать чего угодно, а самообладание, когда его не ждешь, – не худший вариант.
– Она всегда со мной, – Кэндзиро улыбнулся. – Всегда.
И добавил, помолчав:
– Мы не расставались ни на миг.
– Три года?!
За это время, думаю, он должен был трижды умереть. Призраки быстро истощают своих избранников, любят они их или нет. Если делишь жизнь на двоих, и один из вас ненасытен, – а смерть не насытишь, как ни корми! – не удивляйся, что жизнь быстро подойдет к концу. Впрочем, болезненность в облике старьевщика стала проявляться с недавних пор, раньше он выглядел вполне бодрым.
Раньше Нацуки сдерживала себя?
С другой стороны, много ли я знаю о любви мертвых и живых? Прошлой зимой Кэндзиро слег с тяжелейшей простудой, едва легкие наружу не выкашлял. На лекаря не тратился, говорил, денег нет. Спасали всей улицей: припарки, отвары, кровопускания, прижигания сушеной полынью…
Спасли.
Что, если это была не простуда?
– Она приходит к вам?
– Нацуки? По-моему, она и не уходила.
Я машинально огляделся. Хоть и понимал, что призраку не место средь бела дня посреди улицы, – доводы рассудка явились уже потом, когда я понял, как глупо выгляжу.
– Почему ей вздумалось отомстить лишь сейчас? Столько времени прошло…
Его улыбка. Разум в горящих глазах – и улыбка безумца.
– Лишь сейчас? Господин Торюмон, вы ошибаетесь. Этой, как вы справедливо заметили, мести уже три года. Хорошо, не мести – замыслу. Одержимости, если угодно.
Он сделал то, что раньше было невозможным, – снисходительно похлопал меня по плечу.
– Месть, – со странной интонацией произнес старьевщик, – блюдо, какое следует есть холодным. Так утверждают – и заблуждаются. Уверяю вас, оно не остывает со временем. Ему не остыть никогда.
– Ваша жена, – я отступил на шаг, – довела Хамаду Оридзаки до самоубийства, являясь ему в облике слепого монаха. Та песня, что вы пели до и после моего прихода к вам, – это ведь ее песня? Отчего же не сплясать, высоки скалы над морем… Полагаю, Нацуки вселилась и в фонарь, обломки которого я приносил вам. Вы поэтому боялись коснуться его? Чуяли остатки ее присутствия?
Его молчание. Я принял это за знак согласия.
– Таку Миура тоже мертв, хотя я плохо понимаю, каким образом это случилось. Таро Кисида убежден, что он будет третьим. Боюсь, он прав. Если так, Кэндзиро-сан, вы станете четвертым. Она сведет вас в могилу, заберет с собой. Да вы уже одной ногой в могиле! И все из-за того, что три подвыпивших самурая танцевали с вашей женой под цветущей сливой?!
Он чуть не ударил меня.
– Три подвыпивших самурая? – Кэндзиро заскрипел зубами, борясь с гневом. – Под цветущей сливой? Это вам господин Кисида рассказал?
Я кивнул.
– Ну так слушайте…
Глава шестая
Сандалии дядюшки Цукасы
1«Отчего же не сплясать?»
– Госпожа! Идите к нам, госпожа!
– Извините, я тороплюсь…
– Мы вас не обидим. У нас и выпивка, и закуски!
– Полюбуемся сливой?
– Прошу прощения, я возвращаюсь домой, к мужу.
– А от кого, если не секрет? Не от милого ли человечка?
– От матушки, из деревни… Надо бы поспешить.
– Муж подождет! Такую красавицу кто угодно ждать будет.
– Хоть до самой смерти!
– Отпустите меня, пожалуйста. Я вижу, вы люди достойные…
Пустынная местность. Случайная встреча.
Одинокая путница.
Цветущая слива. Услада для глаз.
– Выпьете чашечку?
– Простите, я не хочу.
– Ну как не выпить? Да пейте же!
– Вот, молодчина, я еще налью…
– И споем? Ведь споем, да?
– Как на празднике Обон:
…и танцоры – дурни,
И зрители – дурни,
Если все дурней дурного,
Отчего же не сплясать?
– Вы ошиблись, господа. Обон празднуют летом, а не в канун весны…
– Еще чашечку? Да вы не стесняйтесь…
– У нас всегда лето! Чуете, жара кругом?
– И споем. Подпевайте!
– Подпевайте, не то мы обидимся…
Звякают чашечки. Булькают бутылочки.
Льется саке.
Хочешь, не хочешь, пей.
Хочешь, не хочешь, пой.
…на горе Сасаяма, в зарослях бамбука,
Горный кабан пожирает бобы,
Визжит:
Уи-уи, уи-уи!
Обходительные господа. Веселые.
Окружили, придвинулись.
Не сбежать.
Ничего дурного, да? Ничего дурного.
Танцоры – дурни. Зрители – дурни.
Дурочка, почему ты не пошла другой дорогой?
Визжит горный кабан.
– Еще чашечку?
– Я больше не могу. Голова кружится…
– И спляшем? Спляшем, да?
– Я не могу…
– Конечно, спляшем! Ну-ка, переоденьтесь.
– Что вы делаете?!
– Снимайте, не стесняйтесь. Тут все свои.
– Вот мое кимоно, наденьте.
– Оно совсем короткое. Так неприлично…
– Надевайте! Какие приличия, если праздник?
…танцоры – дурни,
И зрители – дурни,
Если все дурней дурного,
Отчего же не сплясать?
Они заставили ее танцевать мужской танец, сказал Кэндзиро.
Не женский, мужской.
Ночной. Буйный. Пьяный.
В коротком кимоно, открывающем ноги до самой промежности. Они вынудили ее надеть это кимоно, услужливо поданное одним из весельчаков; правда, перед этим ей пришлось снять свою верхнюю одежду.
Что тут сложного? Что страшного? Согнулась в три погибели. Наклонилась вперед, как петух перед дракой, вытянула шею. И давай выкаблучиваться: вскинь руки выше плеч, коснись носком земли, скрестный шаг…
Они показывали, как надо. Требовали. Принуждали.
Опьяневшая жертва. Слабая. Беззащитная.
Не способная отказать.
Развлекаюсь, как могу, сказал судебный секретарь, имея в виду казнь бамбуковой пилой. Да, в сравнении с этим мужской танец в исполнении случайной встречной, пусть даже и против ее воли, – невинная забава.
Как там в припеве:
«Если все дурней дурного, отчего же не сплясать?»
– Ножку вперед! Ручку вперед!
– Наклонились!
– И крест-накрест…
– Так танцуют мужчины. Я так не могу, мне нельзя…
– Танцуйте! Вот, я покажу…
На горе Сасаяма, в зарослях бамбука,
Горный кабан…
Уи-уи, уи-уи!
Я увидел ее.
Нет, не разбитную дамочку, как думал раньше, – молодую женщину по имени Нацуки, жену самурая, навестившую матушку и задержанную троицей пьяниц на обратном пути.
Попранная скромность. Оскорбленное достоинство.
Насильственное опьянение.
Воображение услужливо подсунуло мне облик Ран, вынужденной плясать под сливой с настойчивыми, упорными мужчинами, утратившими приличия и чувство меры. Что бы я сделал, узнав от жены о таком времяпровождении?
Нет, правда, что бы я сделал?
Да, Ран полезла бы в драку. Не сомневаюсь. Справилась бы она с тремя самураями, даже если один из них признался мне, что давно не посещал додзё? Сомневаюсь. Проклятье! Какое значение имеют мои сомнения или уверенность, если…
Что сделал бы я, узнав от жены про эту встречу?
Про этот танец?!
Истрепались бы плети – зубами бы рвал. Не до смерти, нет. Такого подарка я бы никому из них не сделал. Но калеками оставил бы всех троих, это точно. А потом хоть суд, хоть ссылка.
– По последней?
– Я…
– Еще чашечку! И мы проводим вас домой!
– Смеркается. Негоже даме одной ходить…
– Я… мне плохо…
– Доведем в лучшем виде!
– Уи-уи, уи-уи!
– Наденьте вашу одежду. Хорошо, мы отвернемся.
– Возьмите мой плащ. Холодает…
* * *
– Я ничего не мог сделать, Рэйден-сан. Я слаб, я – ничтожество. Мы оба родились слабыми, я и Нацуки. Она не смогла отказать, я же… Вызвать их на поединок? Даже в лучшие годы я бы не справился с ними – ни вместе, ни по одиночке.
Старьевщик хрипло засмеялся:
– Все, на что я решился, – это подать жалобу в суд. А потом меня вызвал к себе судья Кисида. Мы говорили с глазу на глаз. Господин Кисида очень убедителен, поверьте! А я, как уже говорил вам, слаб. Когда я принес домой деньги и сказал Нацуки, что пошел на мировую без суда… Она ничего не ответила. Она даже улыбнулась! Я подумал, что все в порядке, что теперь все будет по-старому…
Я ждал. Мне нечего было добавить, не о чем спрашивать.
– Той же ночью, Рэйден-сан, она кинулась вниз с Башни Света. Как я уже говорил, с тех пор она всегда со мной. Двое мертвы, третий считает себя мертвецом? Я не могу это остановить. Да и не хочу, если честно.
Я молчал.
Я видел Ран в куцем кимоно с чужого плеча. Ран, пляшущую перед тремя пьяницами. Ран со связками монет, которыми откупились за ее позор. Ран рядом с мужем, которого хватило лишь на жалобу, а потом – на мировую сделку с отцом оскорбителя. Ран на вершине скалы; на острых камнях под скалой. Ран, вернувшуюся из небытия, живущую одним – местью.
Закрыл глаза – и продолжал видеть.
– Вы арестуете меня? – спросил Кэндзиро. – Посадите в тюрьму?
– За что? – ответил я вопросом на вопрос. – Какое обвинение я предъявлю вам? Если я правильно вас понял, вы не станете помогать мне успокоить мятущийся дух вашей жены. Не можете, не хотите – какая разница, если это обвинение не примет ни один суд! Я просто…
– Что?
– Я просто не знаю, что делать, – признался я.
Сгорбившись, он побрел прочь. Сутулый, узкоплечий, изможденный – не человек, скорлупа от ореха, выеденного изнутри червем! – он едва волочил ноги. Если смотреть со спины, впору было поверить, что дядюшка Кэндзиро – на самом деле дядюшка Цукаса в последние годы жизни старика.
Я не стал его догонять.
2«Глаза три, глаза три, зуба два!»
Я снова шел по улице Ширакава к дому Миуры.
И снова через плечо у меня висела холщовая сумка. Вот только время на сей раз близилось к вечеру, а сумка моя была не пуста. Есть время собирать улики, и есть время возвращать всё по местам.
Не расставлять.
Именно возвращать, если вы понимаете, о чем я.
Такое время наступает, когда улики становятся опасными. Раньше со мной подобного не случалось, но всё когда-то происходит впервые. Я не знал, сохранилась ли связь между бивой с фонарем – и мстительным духом жены Кэндзиро, но не имел ни малейшего желания выяснять это на собственном опыте. Хватило и того, что мне через ночь снился огромный красный фонарь в храме Каннон. Фонарь ничего особенного не делал – просто надвигался, медленно и неотвратимо, а я смотрел на него, не в силах шевельнуться. Ни выхватить плеть для защиты, ни убежать, ни даже на помощь позвать – ничего я не мог.
Так бывает во сне.
Когда фонарь приближался вплотную, заслоняя весь мир и окрашивая его в цвет крови, – я просыпался. Без крика, даже не в холодном поту. Но сердце в груди колотилось так, словно я полночи бегал за кем-то по горам.
Или, скорее, от кого-то.
Бива мне не снилась, но от нее я избавился первой. Отнес обломки к подножью Башни Света и положил на то самое место, откуда их забрал. Дальше – не мое дело.
Настал черед фонаря.
Ворота по-прежнему были приоткрыты, но дверь в дом оказалась плотно задвинута. Может, явились хозяева? Родичи Миуры? Это было бы некстати. Как я объясню им, что желаю оставить в доме покойника какой-то древний хлам? Да меня сочтут умалишенным!
Ладно, придумаю что-нибудь.
Не сейчас. Сейчас меня всего трясло. Разговор со старьевщиком тяжело дался мне, в воображении до сих пор танцевала Ран – нет, Нацуки! – слабая, покорная женщина в мужском кимоно. И лепестки сливы падали на нее.
Возвращая улики на те места, где они лежали изначально, я боялся признаться самому себе, что пытаюсь вернуть к началу все произошедшее, – каждое событие, поступок, действие! – повернуть время вспять и забыть обо всем. Вычеркнуть из памяти, жить так, будто ничего не происходило. Знал, что не получится, что буду помнить до самой смерти, – и не мог избавиться от страстного, всепоглощающего желания вычеркнуть эту историю из своей жизни.
Наверное, так и становятся неупокоенными духами.
Хватит, нельзя, прекрати! Иначе и впрямь лишишься ума.
Я поднялся по ступенькам на веранду. Встал перед дверью, негромко постучал. Внутри мне послышалось глухое шарканье – словно гость-невежа, не сняв у входа обувь, бродил по дому в соломенных дзори.
Я постучал громче.
– Есть кто дома?
Тишина. Полная и несомненная.
– Эй, хозяева!
Я выждал для порядка.
– Я вхожу!
Дверь легко скользнула в сторону. Я шагнул в дом, щурясь после солнца, яркого даже на склоне дня. Замер у входа, ожидая, пока глаза привыкнут к скудному освещению. Никто ко мне не вышел; в доме всё оставалось по-старому. Погром и погром; знаем, видели. Разувшись у входа, я поставил гэта в уголок и направился в комнату, где мы нашли одержимого Таку.
Чем быстрее сделаю дело и уберусь отсюда, тем лучше.
Я высыпал останки фонаря на разодранный футон, вытряхнул сумку, следя, чтобы в ней не осталось ни единой щепки, ни единого клочка бумаги. И замер, не дыша.
Шаги.
Тихое шарканье.
Теперь я слышал шаги со всей отчетливостью. Приближаются? Нет. Наоборот, удаляются. Кто-то шел к выходу из дома. Надеется ускользнуть, пока я его не заметил? Как же быстро меняется настрой души человеческой! Одно дело, когда кто-то затаился в засаде и пытается подкрасться к тебе. И совсем другое дело, когда кто-то пытается от тебя улизнуть!
Мы и не замечаем, как из добычи превращаемся в охотника.
Судя по шагам, неизвестный сейчас находился у дверей. Его будет отлично видно: я представил темный силуэт, словно вырезанный из черной бумаги, на фоне светлого дверного проема.
И рванул вперед, стараясь не производить лишнего шума.
Дверной проем и впрямь сиял, словно готов был вспыхнуть, но никакого силуэта в нем не было. Незнакомец оказался проворнее? Успел покинуть дом?
В три прыжка я вылетел на веранду. Никого. Во дворе – тоже ни души. Ворота открыты ровно так, как я их оставил. На улице поблизости, насколько я мог видеть с веранды, тоже не было людей. Если только шустрый беглец не присел на корточки снаружи под воротами, где я не мог его видеть.
Вряд ли. Не успел бы.
У меня за спиной раздался шорох.
– Карарин, корорин, канкорорин!
Глаза три, глаза три, зуба два!
Пели в доме. Ну, ловкач, теперь-то не сбежишь! Миг, и я снова оказался внутри, выхватив из-за пояса обе плети. Хвосты я разворачивать не стал, учитывая тесноту помещения, и собирался орудовать плетями, как палками. Таро спрашивал, успел ли я опробовать их в деле? Вот сейчас и опробую!
Песенка смолкла.
Никого!
Я замер с плетями на изготовку. Ощупал взглядом окружающее пространство, вгляделся в каждый угол, в каждую тень. Коридор. Спальня. Снова коридор. Раньше их отделяла друг от друга стенная перегородка. Теперь она рухнула, позволяя видеть внутренность комнаты.
Где ты?!
В доме кто-то был. Кто-то, кроме меня. И если я его не вижу…
Дух. Мстительный дух Нацуки.
Она последовала за мной. Или уже поджидала меня здесь.
Мурашки пробежали вдоль хребта. Я не имею отношения к позору Нацуки. Но поди объясни это духу, обуянному гневом, если ты молодой самурай, такой же, как те, кто принудил ее к танцу!
Что-то шевельнулось на полу. У входа, рядом с местом для обуви.
Я отпрыгнул раньше, чем успел понять, что вижу. Крыса? Змея?! Нет, это были старые сандалии-дзори из растрепанной соломы. Они стояли рядом с моими гэта. Нет, не стояли.
Они двигались!
Правая притопывала, словно в нетерпении. Носок поднимался и опускался с едва слышным шлепающим звуком. Левая же вертелась на месте, как если бы давила таракана, угодившего под подошву.
Некоторое время мы ошарашенно смотрели друг на друга. Чем смотрели на меня дзори, каким участком грязной соломы, – этого я не знаю, но они точно смотрели, можно не сомневаться.
А потом правая сандалия прыгнула вперед.
Я заорал. Замахнулся большой плетью.
– Нет, господин! Не надо!
В первый миг я решил, что орёт сандалия.
Услыхав крик, дзори остановились в нерешительности. Я осторожно скосил взгляд через плечо, стараясь не упускать прыгучую обувь из виду. Из отодвинутой двери, ведущей в еще одну боковую комнату, выглядывала старуха-нищенка.
– Не надо, господин! – жалобно попросила старая Чихэру. – Не бейте их.
И добавила с умильной гримасой:
– Они безобидные.
