Текст книги "Луна в тумане"

Автор книги: Генри Лайон Олди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)

3
Другое имя, другая фамилия

Во двор дома старьевщика мы зашли втроем.

В ворота не постучались, просто вошли и встали на середине двора. Одуряюще пахло лилиями. За колодцем, рядом с замшелым камнем, похожим на спящую кошку, Кэндзиро разбил крохотный цветник.

Дядюшка Кэндзиро? Нет, сегодня было не до дядюшек.

Три веселых самурая, с горькой иронией подумал я. Споем? Спляшем? Увы, сегодня нам было не до веселья. Некоторое время мы стояли молча: я, Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона, судебный секретарь Таро Кисида и его отец, судья Такао Кисида-старший.

Отец и сын сегодня оделись, как на званый княжеский прием. Складчатые штаны из плотного шелка, черные в белую полоску; «крылатые» накидки-безрукавки, тоже из черного шелка; витой белый шнур завязан самым изысканным образом, узел в кулак, если не больше; и гербы клана Кисида везде, где положено.

Я горько пожалел, что не надел служебное кимоно. В другой раз буду умнее. Нет, другого раза пусть лучше не будет.

– Господин Уно! – позвал судья. – Вы соблаговолите нас принять?

Сперва в доме было тихо. Мертвая тишина, ни звука. Я даже вздрогнул, понимая, что судья вполне может взывать к покойнику. Но вскоре послышались медленные, шаркающие шаги. Впору было поверить, что идут одни сандалии, без человека.

Кэндзиро вышел на веранду. Привалился плечом к столбу, иначе бы не устоял.

– Рад вас видеть, господа, – слова он произносил так же медленно, как и шел. – Чем обязан столь приятному визиту?

Если бы мне сказали, что он не человек, а мстительный дух, я бы поверил. Неживое лицо, одни глаза горят. И черты заострились, как у мертвеца. Хорошо хоть ноги есть. Держат плохо, но есть.

Говорят, у духов нет ног.

Не отвечая, судья опустился на колени. Бледный, как мел, Таро преклонил колени рядом с отцом. Оба коснулись лбами земли, приветствуя старьевщика.

Я же сделал два шага назад, демонстративно отделив себя от этих двоих. Я не собирался вмешиваться, что бы ни происходило.

– Господин Уно, я знаю, что случилось, – сухим и жестким, как наждак, голосом объявил судья. – Теперь знаю, благодаря усилиям господина Торюмона. Я не стану просить вас о прощении. Мне прощения нет.

Он посмотрел на сына.

– Нам прощения нет, – уточнил судья.

– Я не виню вас, – возразил старьевщик. – Вы предложили, я согласился. Я виню себя. Встаньте, это лишнее.

Судья остался на коленях.

– Я виню себя не за мировое соглашение, – продолжил он. – Это обычная практика, большинство таких дел закрываются без суда. Как вы справедливо заметили, я предложил, вы согласились.

Старьевщик кивнул. Кивок дался ему большим трудом. Казалось, Кэндзиро – деревянная статуя с негнущейся шеей. Качнувшись в сторону, он обхватил столб рукой. Не схватился, так упал бы, точно говорю.

– Я виню себя за то, – судья сделал вид, что не заметил проявлений слабости, – что поверил сыну и его дружкам. Они сказали: ничего предосудительного не было. Сказали: шантаж. Я сталкивался со многими случаями подобного шантажа. Решил: здесь то же самое. Я должен был разобраться, вникнуть в детали – и не сделал этого.

Кэндзиро сделал неопределенный жест свободной рукой.

Я же вспомнил, что вчера, когда я пришел к Кисиде-старшему и рассказал все, что знаю, а потом добавил все, что думаю по этому поводу, – судья вовсе не был столь покладистым. Тогда я предложил ему выбор: он сам закрывает старое дело, как сочтет достойным и справедливым, – или дело открою я по всем правилам нашей службы, а потом закрою его так, как сочту нужным.

Не ваша компетенция, сказал судья.

Моя, ответил я. В случае с фонарем имело место частичное фуккацу. А даже если я закрою дело за недостатком доказательств, материалы его быстро станут достоянием молвы, несмотря на все служебные тайны. У людей длинные языки, господин Кисида. Не верите, спросите сына. Спросите, пока его еще можно спросить, потому что Кэндзиро Уно не остановится, а у меня нет полномочий его остановить. У вас, кстати, их тоже нет.

Закон, предположил судья.

В Чистой Земле нет законов, сказал я, по которым можно обвинить цукумогами. А доказать, что Кэндзиро умеет торопить их оживление и подчинять своей воле, вы не сможете. Ваше слово против его слова, помните? Что вы сделаете? Предъявите сломанную лютню? Разбитый фонарь? Вызовете меня в качестве свидетеля? Я пожму плечами, откажусь от всего, о чем сейчас поведал вам, и ни один судья – даже вы! – не вынесет приговор, опираясь на такие доказательства.

Хотите спасти сына? Если не сына, так хотя бы честь?

Думайте, господин Кисида. Решайте.

Частичное фуккацу, спросил судья, человек дотошный, прежде чем я оставил его кабинет. Это еще что за зверь?

Это не зверь, сказал я, стоя в дверях. Это то, о чем я напишу в отчете, если вы вынудите меня его написать. Мне пора, господин Кисида. Желаю вам найти верный путь.

Про частичное фуккацу я не хотел с ним говорить. Я ни с кем не хотел говорить про это, поскольку сам не был до конца уверен в том, что же произошло ночью в доме Миуры. Нищенка Чихэру уверяла, что старьевщик, подталкивая вещь к оживлению, вкладывает в нее частицу своей души. Болезненный вид Кэндзиро подтверждал правоту ее слов: он словно умирал по частям. Вероятно, когда Таку Миура уничтожил фонарь, где-то наверху, в непостижимых высях, учли частицу души старьевщика, скрытую в фонаре, упавшую, как зерно, в перегной следов прежних хозяев фонаря, – и назвали деяние убийством, со всеми вытекающими последствиями согласно закону будды Амиды.

Душа Таку, как душа любого убийцы, отправилась в ад. Дух фонаря в результате фуккацу перебрался в тело самурая, и вскоре покинул его благодаря молитвам святого Цудзи и милости Тысячерукой Каннон.

С ожившим ружьем могла случиться такая же история. Или, скорее, противоположная – и тогда в хинава-дзю поселился бы дух Таро Кисиды. Не думаю, что для Кисиды-младшего это оказалось бы многим лучше, чем попасть прямиком в ад.

Меньше всего мне хотелось писать отчет, опираясь на допущения самого сомнительного толка. Предположения – не то, что любит мое начальство. Мне вообще не хотелось писать отчет! И мне повезло – через посыльного судья Кисида назначил мне встречу у ворот дома старьевщика.

– Вчера я рассмотрел дело заново, – продолжил судья. – Это мое последнее дело, поскольку в конце недели я подам в отставку. Надеюсь, мое прошение будет удовлетворено. Что же касается моего негодного сына… За недостойное поведение, принуждение чужой жены к порочным поступкам, сокрытие правды и встречное ложное обвинение, сделанное им в отношении вас, господин Уно, и вашей несчастной супруги, но в первую очередь за введение суда в заблуждение, приведшее к ужасным, непоправимым последствиям…

Он перевел дух.

– Таро Кисида приговорен мною к смертной казни. Завтра на рассвете он совершит самоубийство, очистив свое имя. В виде особой милости ему разрешено покончить с собой дома, в кругу семьи, а не на тюремном дворе. Также ему дозволено во избежание лишних мучений провести по животу сложенным веером, после чего он вонзит клинок себе в сердце. Господин Уно, вы хотите присутствовать? Я буду рад, если вы окажете нам эту честь.

От аромата лилий у меня кружилась голова.

Нет, не от лилий. Цветы тут были ни при чем.

– Не подавайте в отставку, господин Кисида, – старьевщик выпрямился, отпустил столб. Казалось, сказанное судьей влило в него новые силы, прибавило жизни, а не жизни, так достоинства. – Умоляю вас, не делайте этого. Будет обидно, если Акаяма лишится честного судьи.

Он хотел сойти с веранды, но передумал. Наверное, боялся упасть на ступеньках.

– Что же до вашего сына… Я не хочу его смерти.

– Приговор вынесен, – сухо напомнил судья.

– Да, я слышал. Есть ли способ его отменить? Изменить?

Кисида-старший задумался.

– Есть, – после длительного молчания сказал он. – Надо подать прошение князю Сакамото. Если князь согласится дать этому негоднику другое имя и фамилию, а также другую должность, приговор утратит силу, поскольку был вынесен в отношении другого человека.

– Другую фамилию?

– Да. В любом случае я потеряю сына, но он сохранит жизнь.

– Умоляю вас отправить прошение князю.

– Нет.

– Нижайше прошу вас сделать это.

– Не просите.

– Вы оскорбите меня своим отказом.

– Только ради вас, господин Уно. Дальше все будет зависеть от ответа из за̀мка.

Три раза. Этикет соблюден: трижды Кэндзиро просил, на третий раз судья согласился. Когда я услышал приговор, я побледнел, когда же услышал о прошении, способном избавить Таро от смерти, кровь прилила обратно к лицу.

Можно было не сомневаться, что прошение судья Кисида заготовил заранее, вместе с приговором.

Он сильно рисковал. Старьевщик мог и не знаться с милосердием. В конце концов, Кэндзиро Уно – не Тысячерукая Каннон! Тогда опозоренный Таро умер бы на рассвете. Князь еще может отказать в прошении. Тогда Таро все-таки умрет. Хорошо, допустим, судья уверен, что князь не откажет…

Сына Кисида-старший лишится в любом случае. Даже если Таро после помилования зайдет к отцу в гости – порог переступит чужой человек. Я представил, как прихожу к отцу под другой фамилией, взятой ради сохранения моей жалкой жизни. Распахиваю ворота, вступаю на двор: отец, матушка, Ран, Каори… Нет. Есть вещи, которые лучше не представлять.

Живые вещи. Убийственные вещи.

– Я не приглашаю вас в дом, – сказал Кэндзиро. – Я стыжусь своей бедности. Кроме того, я болен. В моем жилище дух несчастий и запустения. Не хотелось бы, чтобы он осел на вас, господа. Спасибо, что посетили ничтожного старьевщика.

Уходите, услышал я.

Это было лучшее из возможного: уйти и забыть. Хотя забыть – это вряд ли.

4
Два весёлых самурая

Мы с господином Сэки пили саке.

Да, в рабочее время. Можно сказать, с утра. Да, прямо в кабинете начальства. И не просто саке, а «большой гиндзё» с фруктовым ароматом. И не просто пили, а господин Сэки угощал. Я бы сказал про нас – «два веселых самурая», но сказать такое вслух было бы неслыханной дерзостью, и даже подумать такое было немыслимой глупостью.

Поэтому я ничего такого не думал и вслух не говорил.

Я все ждал, когда начнется театр, как часто бывает со мной, но театр не начинался. А может, это и был театр, но иной, незнакомый, из прошлых, давно забытых, или будущих, еще не наступивших времен.

А может, я еще недостаточно выпил для театра.

Ожившие вещи и прочие ужасы, сопутствовавшие истории дядюшки Кэндзиро, мы не обсуждали. Ее как бы и не случилось, этой истории. Разве что господин Сэки время от времени спрашивал:

– Так что, никакого дела?

– Никакого, – подтверждал я.

– И никакого отчета?

– Ни малейшего, – соглашался я. – Ни устного, ни письменного.

– И нас это все – ну, вы поняли! – совершенно не касается?

– Даже краешком, – уверял я.

– Вы поймите, я не для себя интересуюсь. Час назад приходил посыльный из суда, от судьи Кисиды. Судья интересовался, существует ли дело, к которому могла бы иметь отношение его семья. Я заверил Кисиду, что в нашей службе нет и не было дел, связанных с его почтенным семейством.

– И правильно сделали. Откуда у нас такие дела?

– Там какие-то неприятности с сыном судьи. Не слыхали?

– С секретарем? Нет, не слышал. А что с ним?

– Точно не скажу. Думал узнать у вас.

– Как жаль! Увы, мне ничего не известно.

– И это к лучшему. Ваше здоровье, Рэйден-сан!

– Примите мое уважение, Сэки-сан!

Я сидел за отдельным столиком, ближе ко входу. Столик принес слуга, а заодно – мягкую подушку. Великая честь! Господин Сэки расположился за своим рабочим столом, перед стеной с изображением карпа. Помимо чашки и бутылочки саке, перед начальством лежала плоская коробка из плотного картона. Сэки Осаму периодически доставал из нее какую-то гравюру, выполненную на красной бумаге, любовался ею и прятал обратно.

Хотелось спросить, что это за гравюра, но я не решался.

– Мой почтенный отец – коллекционер «картин плывущего мира», – похоже, господин Сэки уловил мой интерес и был не против его удовлетворить. – Он еще жив, хотя и немолод. Вот, у меня есть чем его порадовать. Сегодня принесли заказ из книжной лавки. Хотите взглянуть?

– Почту за честь, – откликнулся я.

Не передавая драгоценный оттиск мне в руки, начальство развернуло гравюру лицевой стороной наружу. Клянусь, я чуть не упал с подушки. На красной бумаге от левого края к правому скакал бодрый и жизнерадостный зонтик из соломы. Широкая шляпа на спицах, худющее тело-ручка, единственная «нога», похожая на две плотно сведенные ноги…

Зонтик был счастлив. Он нашел утраченного хозяина.

Фоном служил пейзаж, в котором я узнал двор дома Таку Миуры.

– Мой отец, – продолжал господин Сэки, списав мое потрясение на восторг от встречи с искусством, – особо выделял работы Хисикавы Киёмото. Утверждал, что в бытовых сценках ему нет равных. Очень давно о господине Хисикаве ничего не было известно. Полагали, что он умер. И вот нате вам! – новая работа после длительного перерыва.

Начальство вернуло гравюру в коробку.

– В лавке сказали, что художник не один десяток лет прожил отшельником в горах. Ушел от мира и наслаждался одиночеством, переосмысливая подходы к творчеству. Уж не знаю, что побудило его вернуться к рисованию, но отец будет счастлив.

– Я тоже счастлив, – подхватил я.

Я действительно был счастлив. Можно было не сомневаться, что старая Чихэру нашла святого Иссэна, а святой Иссэн нашел ее таланту должное применение.

В конце концов, должно же в этой истории быть что-то хорошее?

5
«Желаете приобрести, господин?»

Ворота были открыты нараспашку.

Во дворе дома дядюшки Кэндзиро трудился незнакомый мне человек – укреплял край колодца. Мужчина лет сорока, широкоплечий и приземистый, был одет в короткие, до колен, штаны и полотняную куртку, заштопанную во многих местах. Голову, спасаясь от жары, он повязал клетчатым платком.

Работник смотрелся бы абсолютно естественно, не будь это чужой дом и чужой двор.

Я вошел без приглашения.

– Добрый день, господин! – прервавшись, он бойко отвесил мне поклон. – Вы, наверное, мой сосед? Заходите, я всегда рад хорошим людям!

– Где дядюшка Кэндзиро? – спросил я.

Ответить любезностью на любезность мы всегда успеем. Сперва разберемся, кто это и что он здесь делает.

– Ушел, – работник развел руками.

– Надолго?

– Он совсем ушел, господин. Он не вернется.

– Когда? Куда?!

– Не знаю, господин. Он не сказал.

Если по чести, я был рад такому ответу. Меньше всего мне хотелось знать, куда ушел Кэндзиро, когда он это сделал – и что может означать двусмысленное «совсем ушел» в сочетании с «он не вернется». В последнее время мое любопытство претерпело несколько сокрушительных ударов.

– А ты что здесь делаешь?

– Привожу дом в порядок, – он сверкнул белозубой улыбкой. – Тут полно работы! Я теперь здесь живу, господин. Это мой дом. Поверьте, все по закону, ничего такого! Я ваш новый старьевщик, вы меня еще сто раз увидите на улице.

– Как тебя зовут?

– Цукаса, господин.

– Как?!

– Цукаса. А что, хорошее имя!

Я не нашелся, что сказать. Ну, кроме:

– Ты родственник дядюшки Цукасу?

– Дальний, господин, по отцу. Так что в доме я по праву, можете не сомневаться. Хотите чаю? Чай у меня простой, врать не стану, зато медный чайник – просто загляденье! Редкая вещь, ему лет сто, а может, и больше.

Он снял платок, вытер лоб.

– Желаете приобрести, господин?

Повесть о преступном молении

У полководца успех, а тысячи костей сохнут на ветру.

Пословица

Глава первая
Время спускаться в ад

1
Черная статуя

Монах стучал колотушкой.

Он делал это не первый день. День? Ночами он делал то же самое. Руки дрожали от усталости, колотушка норовила вывернуться из онемевших пальцев. Губы тоже онемели, слова молитвы превращались в невнятное бормотание умалишенного. Их трудно было разобрать, кроме общеизвестного:

– Славься, будда Амида!

Возвышаясь над алтарем, Амида равнодушно смотрел на монаха. Эту статую – украшение и главную святыню храмового павильона Анкокудэн – более шести столетий назад вырезал из черного дерева святой инок Гэнсин, автор «Собрания сведений о возрождении». Рискуя прослыть еретиком, Гэнсин утверждал, что истинно верующий стремится не к совершенству, а к человечности, и посох для продвижения по Пути для такого человека – не медитация, а добрые дела.

Монах сомневался, что дело, которое он делал сейчас, доброе.

От многократного повторения, а может, от бессонных ночей слова молитвы стирались, как подошвы сандалий на каменистой горной тропе. Они утрачивали смысл, и это было хорошо. Можно забыться, отвлечься. Иначе, вопреки тому, что он говорил вслух, монах мысленно кричал: «Не слушай меня, Амида Нёрай, владыка бесконечной жизни! Да, я произношу ужасное, я вынужден, но ведь тебя, о великий, никто не вынуждал внимать мне? Не слушай, отвернись, закрой уши…»

Есть приказы, которых нельзя ослушаться. Есть люди, которым нельзя не подчиниться. И есть цели, которых нельзя достичь.

Он двигался по кругу, засыпая на ходу от одуряющего утомления, из последних сил стараясь не поскользнуться на лакированных досках пола. Вспоминал, как вошел в ворота Даймон, ведущие на храмовую территорию, похожую на небольшой город, со всеми ее павильонами, садами и хозяйственными строениями. Монах не думал, что его проведут через главные ворота, как знатную особу высокого ранга. Он не слишком-то рассчитывал и на средние ворота Сангэдацумон, которые располагались восточнее и отстояли от главных на сто восемь кэн[23]23
  Около двухсот метров.


[Закрыть] – по числу заблуждений, свойственных живым существам.

О, заблуждения!

Удивление не пристало монахам, особенно тем, кого в народе незаслуженно считают святыми. И все же в тот день он был удивлен. Еще больше он был удивлен, когда услышал, чего от него хотят. С ним были вежливы, и когда он со всей почтительностью спросил, не ослышался ли, ему с ответной вежливостью объявили: нет, вы все поняли правильно.

Приступайте!

Монах не обманывался этой вежливостью. Он хорошо понимал, как все может измениться в один момент. Кто не слышал о выдающемся мастерстве палачей, способных причинить дерзкому тысячу мучений, не посягая на главное – жизнь ослушника? Палачи могут трудиться долго, так долго, что минуты кажутся вечностью.

Что потом? Остров Девяти Смертей?!

Призрак боли и прозябания в земном узилище не пугал монаха. Он согласился на преступное моление не из страха. В молодости он дал обет не отказывать просящему, о чем бы тот ни попросил, и теперь обет требовал исполнения, хотя бы формального.

– Славься, будда Амида!

Черная статуя следила за монахом, не поворачивая головы. Приближаясь к алтарю или удаляясь, грудью, спиной, всем телом он чувствовал этот взгляд – бесстрастный, не выражающий ни презрения, ни одобрения.

Неподалеку от павильона простучали копыта. На земли храма Дзодзё-дзи не въезжали на лошадях, и все же есть люди, которые… Да, отметил монах. Я уже вспоминал об этом. Стук копыт смолк, всадники, вне сомнений, спешились.

Вскоре раздался звук шагов.

Людей было много, не меньше десятка, но в павильон вошли двое – молодой, узколицый, пышно разодетый господин и его сверстник, самурай из сопровождения. Самурая монах видел впервые, господина – во второй раз. Собственно, это по его приказу монаха доставили в храм Дзодзё-дзи, вынудив проделать долгий путь землей, морем и опять землей, и молодой господин был рядом с монахом, когда они оба вошли через ворота Даймон.

Вошли, не въехали.

Что еще монах видел впервые, так это мечи за поясом у молодого господина. Стальные мечи в ножнах, покрытых лаком под цвет досок пола в павильоне Анкокудэн. Совпадение, пожалуй, если говорить о лаке. Хотя есть ли в этом мире, будь он трижды иллюзией, просто совпадения?

Стальных мечей не носили вот уже сто лет, даже больше. Это что-то значит, подумал монах, продолжая стучать колотушкой. Жаль, я не понимаю, что именно.

– Ну? – нетерпеливо спросил владелец меча. – Будда услышал тебя?

Монах замолчал. Хотел ответить, но сперва не мог, закашлялся. Господин ждал, нетерпеливо щелкая пальцами. Вульгарный жест, уместный скорее на базаре, чем в храме, как нельзя лучше демонстрировал состояние души владельца мечей.

– Боюсь, что нет, о великий, – наконец произнес монах.

– Ты уверен?

Монах пожал плечами:

– В чем можно быть уверенным, если мы говорим о будде?

– Тогда, – с нескрываемым раздражением произнес молодой господин, – нам остается только проверить, внял ли будда Амида твоему молению.

– Проверить? – изумился монах. – Как?

Молодой господин извлек длинный меч из ножен. Несколько мгновений любовался отсветами пламени свечей, играющими на стали, и протянул меч самураю.

– Отруби голову этому монаху, – велел он.

Самурай побледнел.

– За что, великий? – прохрипел он. – В чем я провинился перед вами?

Казалось, это не монах, а самурай день за днем молился в храме, вот и сорвал голос.

– Ни в чем, – господин улыбнулся, выказывая благосклонность. – Ты верный слуга, поэтому я и поручаю тебе важное дело. Руби, не мешкай.

– Но ведь я сразу отправлюсь в ад! Разве это не наказание?

Самурай взял меч. Он прекрасно знал, что произойдет, выполни он приказ. Едва голова монаха скатится с плеч, как дух убитого перейдет в тело самурая, захватив его полностью, а дух убийцы отправится прямиком в преисподнюю. Такой закон положил Чистой Земле будда Амида, чья черная статуя сейчас взирала на происходящее без малейшей капли интереса.

Задник – кованый овал, изображающий солнце и клубящиеся облака – недавно покрыли свежей позолотой. На его фоне статуя выглядела темнее обычного. Правую руку Амида вытянул вперед жестом, каким он приглашал умерших последовать за ним в Царство Радости.

– Ерунда! – отмахнулся господин. – Слуга исполняет волю господина, за это не отправляют в ад. Если все произойдет, как ты говоришь, вернее, предполагаешь, ты возродишься в Западном раю, уверяю тебя! Если же исполнилось мое заветное желание, тогда тебе и вовсе нечего опасаться!

– Но что если заняв мое тело, этот монах станет Безликим? Вы же знаете, что бывает, когда фуккацу совершается благодаря корыстному приказу!

– Святой монах станет презренным каонай? Здесь, в храме, перед лицом будды Амиды? После многодневной молитвы, обращенной к будде? Ты понимаешь, какие глупости сейчас говоришь?!

– Но…

– Хватит слов! Ты не расслышал мой приказ?

Есть приказы, успел подумать монах, прежде чем меч взлетел и опустился, которых нельзя ослушаться. Есть люди, которым нельзя не подчиниться. И есть цели, которых нельзя достичь.