Текст книги "Луна в тумане"
Автор книги: Генри Лайон Олди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)
«Отчего же не сплясать?»
– Госпожа! Идите к нам, госпожа!
– Ой, я прямо не знаю…
– Мы вас не обидим. У нас и выпивка, и закуски!
– Полюбуемся сливой?
– Ой, я прямо… Я от матушки возвращаюсь, из деревни…
– Дома, небось, муж ждет?
– Ждет, конечно. Надо бы поспешить.
– Подождет! Такую красавицу кто угодно ждать будет.
– Хоть до самой смерти!
– Ой, ну разве что ненадолго. Я вижу, вы люди достойные, любезные….
Я даже увидел кое-что.
Ну как увидел? – представил. Таро рассказывал так живо, так весело, что мое воображение, пусть и подпорченное возлияниями, решило побаловать своего хозяина яркой картинкой.
Дикая слива в наших краях цветет рано, в последние дни зимы. Ее потому и зовут хацукари, «первый перелетный гусь», а то и камбай, «слива морозов». В отличие от сакуры, чье время наступит позже, цветы у сливы совсем крошечные, белые или бледно-розовые, но их аромат прекрасен.
Скажете, холодно?
Да, холодно. Но знатоки изысканных удовольствий, спеша обрадовать сердце зрелищем природы, пробудившейся ото сна, умеют согреть себя не только красотой цветения, но и иными способами. Славная компания лучше любой жаровни. Выпивка горячит сердце, закуска согревает брюхо. А если еще и подворачивается приятное женское общество…
– Выпьете чашечку?
– Ой, это много. Я глоточек, и всё…
– Да разве ж это много? Вот, я еще налью…
– И споём? Ведь споём, да?
– Как на празднике Обон:
…и танцоры – дурни,
И зрители – дурни,
Если всё дурней дурного,
Отчего же не сплясать?
Я и ее увидел, веселую общительную дамочку, – разбитную, говорили о таких у нас в управе. Да, замужнюю. Ну так для мужа не велика беда, если его жена, навестив матушку, замерзнет в дороге – и согреется душой и телом вместе с достойными, вежливыми, знающими границы приличий самураями!
Воображение услужливо подсунуло мне облик Ран, пирующей под сливой с достойными, вежливыми, знающими границы… Что бы я сделал, узнав от жены о таком времяпровождении? Нет, правда, что бы я сделал?
Ничего бы, пожалуй, не сделал.
Тут другое интересно: стала бы Ран мне об этом рассказывать?
– Ой, смешно-то как! И Обон празднуют летом, не в канун весны…
– Еще чашечку? Закусывайте, не стесняйтесь.
– У нас всегда лето! Чуете, жара кругом?
– Вот, копченого угорька…
– А вы пойте, господин, пойте. У вас получается…
– Отчего же не спеть? Если дама просит?!
…на горе Сасаяма, в зарослях бамбука,
Горный кабан пожирает бобы,
Визжит:
Уи-уи, уи-уи!
Таро так забавно спел про кабана, вспоминая давнюю попойку, что мы с Хизэши, не сговариваясь, расхохотались. Должно быть, наш смех был заразителен, потому что вскоре смеялась уже вся распивочная.
Даже те, кто не прислушивался к рассказу судебного секретаря, хлопали в ладоши и подпевали, верней, подвизгивали: уи-уи-уи!
– Еще чашечку?
– И спляшем? Спляшем, да?
– Ой, я прямо не знаю…
– Конечно, спляшем! Ну-ка, все вместе…
…танцоры – дурни,
И зрители – дурни,
Если всё дурней дурного,
Отчего же не сплясать?
Танцы праздника Обон – трехдневного поминовения усопших – были мне хорошо знакомы.
Я не раз видел на праздниках, как их танцуют. Случалось, что и сам, не в силах сдержать порыв, присоединялся к танцорам вместе с другими зрителями. Днем пляска была сдержанней, а ближе к ночи, при свете факелов и фонарей, все давали волю бурным чувствам. Что там сложного? Согнулся в пояснице, наклонился вперед, как петух перед дракой, вытянул шею и давай выкаблучиваться: вскинь руки выше плеч, коснись носком земли, скрестный шаг…
Женщины танцевали иначе, сдержанней. Одежда не позволяла им делать буйные и резкие движения, да и сильный прогиб в пояснице выглядел у дам неприлично. Опять же, руки они держали ниже плеч.
Два исполнения, разных по характеру, вместе смотрелись на удивление гармонично. Хоть я и слыхал, что в иных, более просвещенных местностях женщины уже позволяли себе танцевать мужской вариант. Значит, и до нашей глуши вскоре доберется.
Как там в припеве:
«Если всё дурней дурного, отчего же не сплясать?»
– Ножку вперед! Ручку вперед!
– Наклонились!
– И крест-накрест…
На горе Сасаяма, в зарослях бамбука,
Горный кабан…
Уи-уи, уи-уи!
Предыдущий сёгун издал особый указ про бон-одори – танцы праздника Обон. Плясать разрешалось не более трех дней подряд, самураям запрещалось принимать участие в публичных празднованиях, – хочешь плясать, делай это дома во дворе, закрыв ворота! – а также Обон категорически запрещен на территории храмов.
Нынешний сёгун указ предшественника не отменил, но и не подтвердил. Знал, наверное, что все указы исполняются кое-как, без лишнего рвения, и это распоряжение – не исключение. Правительственные чиновники, старосты деревень, судьи, – да кто угодно, кому был поручен надзор за благопристойностью! – не только не торопились наказывать виновных, но и сами, случалось, в мерцающем свете фонарей сгибались в пояснице, вскидывали руки и шли в веселый пляс.
Утром же, зевая, диктовали секретарям отчет: праздник Обон прошел согласно высочайшим распоряжениям, происшествий нет.
– По последней?
– Ой, уже поздно…
– Еще чашечку, и мы проводим вас домой!
– Смеркается. Негоже даме одной ходить…
– Доведём в лучшем виде!
– Уи-уи, уи-уи!
– Возьмите мой плащ, госпожа. Холодает…
4Нам есть чем заняться
– И где тут позор? – спросил Хизэши.
Таро хлопнул в ладоши:
– А нигде! Пили, пели, плясали. Все честь по чести! Домой проводили. Там еда осталась, так с собой дали. Целую корзинку! А муженек вздумал по-лёгкому деньжат срубить. Притащился в суд с жалобой, заставил жену перекрутить показания…
– Срубил?
– Стыдно признаться, да.
– Как можно? И ему это сошло с рук?!
– Отец велел, – вздохнул Таро. – Ты ж моего родителя знаешь? Приказал решить дело полюбовно, заключить сделку без следствия. Сказал, не хочет шума. Люди все равно перекрутят, ославят; побегут сплетни…
– Это он прав, – глубокомысленно заметил я. – Сплетни хуже всего!
Не то чтобы я так думал. Есть вещи куда хуже сплетен. Просто разговор надо поддерживать. А то что я все время молчу да молчу?
– С отцом не поспоришь, – Таро шумно отхлебнул из чашки. – Сунули мы гордость в рукав, вынули из-за пазухи денежки, скинулись втроем… Короче, подписали мировое соглашение. Самураишка, дрянь такая, еще кобенился! Мало ему денег, приговор подавай! Ну, отец и с ним поговорил по душам.
– И что? – заинтересовался Хизэши.
– Вышел из суда, как оплеванный. Глаза в землю, коленки дрожат. С моим батюшкой не забалуешь!
– Хизэши-сан! Хизэши-сан!
Это еще кто? Вижу, что посыльный, только это не наш. И зовет не меня, а Хизэши. Ой, что-то я совсем поплыл. Раз зовут Хизэши, значит, из полицейского участка.
– Рэйден-сан? Какое счастье, что вы тоже здесь! – посыльный как завидел меня, так прямо воссиял утренним солнцем. – А вас тоже ищут, из вашей управы. Я им скажу, что вас нашел и все-все передал. Чего зря ноги бить, правда?
– Что передал? – спросил я.
– В чем дело? – спросил Хизэши.
– Двух фазанов одной стрелой! – не унимался посыльный. – Каков я молодец!
– Дело говори, молодец! – рявкнул Хизэши. – Сгною!
– За мостом Тацуми, – опомнился посыльный, – улица Ширакава, третий дом от угла. Предположительно ограбление с применением силы. Случилось ночью, соседи забили тревогу только сейчас.
– Соседи? – вмешался Таро. – А что хозяева?
– Хозяин не в состоянии. То есть в состоянии, но в очень плохом!
Посыльный всплеснул руками:
– Не до тревог ему! А в доме… в доме такое!..
Все, кто был в распивочной, насторожили уши и распустили языки. «В доме!.. такое!.. – эхом загуляло вокруг. – Какое? Такое! В каком доме? За мостом… такое-растакое!..»
Посыльный, дурачина, еще и подлил масла в огонь:
– Погром! Чистый погром, клянусь!
– А я тут при чем? – удивился я. – Если ограбление и погром?
Ответ убил в зародыше все мои попытки отвертеться:
– Есть подозрение на фуккацу. Говорю ж, хозяин в состоянии…
– Тело в наличии?
– Нет, тела нет. Только хозяин. Хозяин и подозрение.
– Я тоже иду, – внезапно заявил Таро.
– Ты-то куда собрался? – осадил его Хизэши. – Ну, полиция, ну, Карп-и-Дракон. Нам есть чем заняться. А судебному секретарю что там делать?
Таро зло прищурился. Мне даже зябко стало от его взгляда.
– Улица Ширакава, третий дом от угла, – повторил он слова посыльного. – Знаешь, кто там живет? Это дом Таку Миуры. Я ж тебе о нём рассказывал, про цветение сливы!
Он ударил кулаком в ладонь:
– Сколько под этой крышей было выпито, сколько песен спето! Нет, я иду, и не спорь со мной…
Перед тем, как отправиться к мосту Тацуми, мы зашли на задний двор распивочной, отыскали корыто с водой и окунули туда головы. Я так даже дважды окунул.
Прическа растреплется? Зато в башке посветлеет.
Глава вторая
Тысячерукая каннон
1«Гэра-гэра-варау!»
Погром, сказал посыльный. Как по мне, он был слишком деликатен.
Снаружи дом был как дом, ничего особенного. Я даже решил, что у страха глаза велики, и соседи – или кто там прибежал в участок? – все преувеличили. Но когда мы поднялись на веранду и шагнули внутрь, в темный коридор…
Э, нет. В коридор – это еще рано.
Сперва толпа, запрудившая двор и часть улицы, встретила нас неприветливо:
– О, собутыльники явились!
– Пьянчуги!
– День в разгаре, а они уже глаза залили…
– Эти и мертвому чарку поднесут!
– Мертвому? Так что, есть надежда?
– Полиция! – урезонил болтунов Хизэши. – А ну, закрыли рты!
– Служба Карпа-и-Дракона! – подхватил я.
– Судебное присутствие! – добавил Таро, хотя его никто не просил вмешиваться. – На кого протокол составить? Подходи по одному!
Гул не то чтобы смолк, но стал менее внятным. Поверили нам или нет, только рисковать, связываясь с властями, никто не хотел.
Вот теперь коридор, да.
– Назад! – гаркнул Хизэши, видя, что все окрестные жильцы, вытянув шеи, потянулись за нами. – Никому не входить!
Кажется, он хотел выгнать на двор и Таро. Но, понимая, что упрямец может и не подчиниться, да еще в присутствии посторонних, не захотел позориться. Все, что сделал бравый ёрики, так это зашел первым, проследил, чтобы я был вторым, а судебному секретарю предоставил роль замыкающего.
Решетчатая перегородка, служившая дверью и отделявшая спальню от коридора, была сломана. Да что там, она просто была снесена могучим ударом! – и не одним, словно в хрупкую стену билось чье-то обезумевшее тело. Туго натянутая бумага порвалась, клочья трепетали от сквозняка, как если бы десяток высунутых языков дразнил незваных гостей. Из опорных столбов торчали обломки реек. Их концы топорщились острой щепой: тронь – поранишься.
Стойка для плетей валялась на полу. Думаю, по ней хорошенько потоптались, а может, еще и покатались для уверенности. Ничем другим повреждения стойки нельзя было объяснить. Плети откатились в угол. Кто бы тут ни сражался, он и не подумал развернуть плетеные хвосты для боя.
Ну да, слишком тесно.
Когда я вошел в спальню, то увидел и деревянный меч, такой же, какой носил Широно, мой помощник. Должно быть, хозяин жилища неплохо владел оружием, если позволял себе носить меч, способный при неосторожном ударе лишить противника жизни. К буковому клинку прилип клочок бумаги. Хизэши оторвал этот клочок, внимательно рассмотрел и передал мне. Я тоже пригляделся: нет, это не от разрушенной перегородки. Плотная рисовая бумага, белая с фрагментом рисунка, сделанного красной краской; пропитка от случайного возгорания.
Для перегородки – слишком дорого. А для фонаря – в самый раз.
Так, вот и фонарь. Вернее, его жалкие останки. Груда хлама, утратившего первоначальный облик, валялась в складках безнадежно испорченного футона. Плетеный чехол футона порвался во многих местах, наружу лезли хлопок и шерсть, служившие набивкой. Ценная вещь, отметил я, немногим по карману. Фонарь тоже был не из дешевых, и его также постигла судьба вряд ли лучшая, нежели судьба тюфяка. Сами посудите, бамбуковый корпус разбит в щепки, бумага – белая с красным рисунком – бесполезные лохмотья, а свеча и вовсе исчезла из гнезда.
По фонарю усердно били мечом.
Чем-то еще? Ага, вижу, – жаровней. Мечом тут было не размахнуться, как следует, вот и схватили увесистую жаровню из черного металла. Хорошо еще, на дворе лето, в жаровне не было углей. Сгорел бы и дом, и улица, а то и целый квартал, если бы не повезло!
Стыдно признаться, но хозяин дома, помянутый выше Таку Миура, был последним, на что мы обратили внимание. Словно крыса, застигнутая врасплох, он забился в угол, сжался в комок, подобрав ноги под себя, – и сидел так незаметно, так беззвучно, что взгляд скользил мимо, отмечая разрушения и не придавая значения их главному виновнику.
– Таку! – воскликнул Таро. – Что с тобой?
Бедняга не ответил. Думаю, даже не услышал.
Все, особенно женщины, отмечали: господин Миура исключительно хорош собой. Тонкие черты лица, гордая осанка, вольный разворот плеч. Сейчас от былой красоты не осталось и следа. Несчастный оплыл, словно воск под воздействием жара: и лицо, и тело. Нас он не замечал; он, кажется, вообще ничего не замечал вокруг, как монах, ушедший в глубокую медитацию.
В руках Таку держал свечу. Если это была свеча из разбитого фонаря, то я только диву давался, как она уцелела в побоище, а главное, как она могла до сих пор гореть. Когда соседи слышали шум в доме? Ночью? Сейчас полдень. По всем прикидкам свеча должна была давным-давно растечься блестящей лужицей и погаснуть.
Или это свеча не из фонаря? Допустим, Таку зажег ее незадолго до нашего прихода – и лишь потом забился в угол… Куда тогда делась свеча из фонаря?
Я подошел ближе, наклонился, принюхался. Пахло мочой – похоже, Таку пустил струю, даже не заметив этого, – и свечой. Самой обычной свечой из вареных плодов лакового дерева с добавлением орехов, каких полным-полно в любой лавке.
Я протянул руку, желая забрать свечу.
И едва успел отскочить назад.
Лицо Таку исказилось. Еще миг назад одутловатое и безразличное ко всему происходящему вокруг, оно вдруг стало подвижным, как у лесной обезьянки. Жутковатая гримаса скомкала некогда изящные черты, глаза вылезли из орбит. Рот приоткрылся, наружу вывалился язык, покрытый беловатым налетом.
– Гэра-гэра! – завопил Таку. – О-ё, гэра-гэра-варау!
Рев ударил по ушам:
– Вар-р-р-ау!
Вне сомнений, он хотел меня испугать – и добился своего. Возглас, означавший в среде простолюдинов дикий безудержный хохот, прозвучал в разгроме, творившемся вокруг, столь неуместно и внезапно, что я отшатнулся, едва не сбив с ног Хизэши, испуганного не меньше моего.
– Это похоже на ограбление? – спросил я. – На драку с ворами?
Надеюсь, мой голос не дрожал. К этому времени хозяин дома перестал вопить, снова впав в прострацию, и вопрос прозвучал в относительной тишине.
– Нет, – ответил Хизэши. – Скорее на припадок безумия.
И в свою очередь спросил:
– Это похоже на фуккацу?
– Нет, – эхом откликнулся я. – Перерожденцы в первые дни, случается, ведут себя странным образом. Но такого поведения я не встречал ни разу.
– Он одержимый, – сказал кто-то из коридора.
2«Я велел никому не входить!»
В коридоре стоял монах.
Перегородка, служившая стеной, была разрушена, а с веранды проникало достаточно света, чтобы я мог ясно видеть этого человека, не нуждаясь в свече, которую держал бедняга Таку. Монах был средних лет, не старше сорока, хрупкого телосложения. Голову он, похоже, сегодня брил с особой тщательностью, – отблески света играли на гладкой коже, создавая вокруг головы смешной трепещущий ореол.
Распашная рубаха со складчатым подолом: длинная, до колен. Скрученная жгутом «лоскутная» накидка переброшена через плечо. Поножи из плотной ткани, дешевые сандалии из пенькѝ. На груди подвешен на лямках походный гонг. В левой руке – колотушка, в правой – дорожный посох с навершием из оленьего рога. Ничего примечательного, обычная одежда странника, хоть что-то и подсказывало мне, что гость вовсе не странник.
Такие одежды носили многие служители Будды, приписанные к здешним храмам, когда всего лишь выходили в город за подаянием или в будничных делах.
– Кто вы такой? – грубо спросил Хизэши. – Почему вы здесь?
Он возвысил голос:
– Я велел никому не входить!
Когда б не выпитое саке и пережитое потрясение, он говорил бы вежливей.
– Недостойный Цудзи, – монах поклонился, – просит прощения за вторжение. Я не знал, что вход воспрещен, и я пришел на запах. Скажи мне кто из собравшихся во дворе, что почтенные господа не желают никого видеть…
– На запах? – удивился я.
Мочой и свечой, а также нашим тройным перегаром после обильной выпивки вряд ли пахло так сильно, чтобы это можно было учуять снаружи.
Монах указал посохом на хозяина дома:
– Здесь присутствует запах некоего духа, который я бы не назвал обычным. Я приписан к храму Тысячерукой Каннон, мое имя есть в храмовой книге. Поверьте, я знаю, что говорю. Этот человек одержим, его следует отвести в храм и молить милосердную Каннон, чтобы она изгнала духа.
Я шагнул ближе:
– Что за дух? Мстительный? Обуянный сильной страстью?!
Я тоже кое-что знал о духах.
– Это мне не известно, – ответил монах с печалью в голосе. – Я не настолько чувствителен. Это как тень во мраке: я отмечаю присутствие, но не в силах назвать по имени. Единственно, мне кажется, что цель духа – не зло, а забава. Больше я ничего не могу сказать, извините.
Забава, подумал я. Гримасы. Глаза навыкате.
«Гэра-гэра-варау!»
Пожалуй, городской управе настало время подыскивать себе нового курьера-делопроизводителя. Этот вряд ли сможет в ближайшее время доставлять важные бумаги в усадьбы знатных особ. А может быть, не сможет уже никогда.
– Со двора далековато, – вмешался Таро. До сих пор судебный секретарь молчал и никуда не лез. – Ну, как в харчевне: со двора чуешь, что варят похлебку, а зайдешь внутрь, встанешь у котла, и сразу ясно в подробностях: тут тебе и каменный окунь, и «символ любви[17]17
Мидии. Створки мидий было непросто открыть, как непросто разорвать союз истинных влюбленных.
[Закрыть]», и редька, и водорослей пучок!
Он встал рядом со мной:
– Принюхайтесь еще разок, Цудзи-сан! Может, вблизи уловите что-нибудь важное! Чем ближе, тем дух сильнее, а?
– Увы, – монах едва сдержал улыбку, – с духами все обстоит куда сложнее, чем с рыбной похлебкой. Даже если я сяду рядом с этим горемыкой, я не скажу больше того, что уже сказал.
– Жаль, – вздохнул Таро.
И повернулся к нам:
– Ну что, ведем его в храм?
– Признаков ограбления не вижу, – по здравому размышлении откликнулся Хизэши. – Признаков вторжения – тоже. Готов последовать совету святого Цудзи!
– Признаков фуккацу не вижу, – подхватил я. – Одержимость? Это не по нашему ведомству. Готов сопроводить жертву неведомого духа в храм Каннон. Святой Цудзи, вы с нами?
– Разумеется, – монах качнул посохом. – Только я не святой.
– Преподобный? – предложил я компромисс.
– Как вам будет угодно, – сухо ответил монах.
Таро подмигнул ему:
– Святой, преподобный – кем бы ни был, а нюх хоть куда!
И повернулся к нам:
– Ну что, подхватили?
Таку не сопротивлялся, когда мы подняли его. Лишь опять выпучил глаза и высунул язык, когда Хизэши, забыв о моем печальном опыте, решил взять у него свечу. К счастью, Хизэши быстро отдернул руку, всем видом показывая, что не покушается на драгоценную вещь, и одержимый сразу успокоился. Пока мы вели его из спальни, он все оглядывался через плечо на обломки фонаря, словно пытался что-то вспомнить, но в коридоре обернулся в последний раз – и всё, угомонился.
– Разойдитесь! – велел Хизэши толпе, запрудившей двор. – Дайте дорогу!
Нас провожали возгласами изумления. Сочувствие? Нет, такого я не слышал. Напротив, соседи в полный голос радовались, что теперь по ночам какое-то время будет тихо, а кое-кто даже предположил, что тихо, хвала Будде, теперь будет всегда.
Да, подумал я. Таку Миура, тебя здесь любят.
– Погодите! – спохватился преподобный Цудзи. Кажется, из нас всех он единственный сохранял трезвое соображение. – Вы что, так его вести и собрались?
– А что? – удивился Хизэши.
– Через весь город?! А если он…
– Гэра-гэра-варау! – поддержал одержимый.
И скорчил гримасу.
3Фонарь и записка
Быстроногий Таро сбегал к мосту и нанял паланкин.
Завидев издалека нашу примечательную компанию, носильщики уверились, что самураи под хмельком собрались в веселый квартал, забыв, что днем квартал закрыт для посетителей, а одного гуляку уже ноги не держат, вот и наняли для него средство передвижения. Потребовали не опускать шторки, согласно указу, или опустить, укрывшись от чужих глаз, но за дополнительную плату.
Разглядев нас получше, носильщики засомневались насчет веселого квартала. Узнав же, кто их нанял – полиция, суд, служба Карпа-и-Дракона и духовенство в одном, так сказать, горшке! – носильщики сбежали бы прочь, плюнув на возможность заработка, когда б не тяжелый паланкин и страх наказания.
За неподчинение властям можно и в тюрьму угодить.
– Куда? – изумился старший, узнав адрес доставки.
– В храм Каннон, – повторил я.
Преподобный Цудзи кивнул, подтверждая.
– И шторки задерни, – буркнул Хизэши, награждая носильщика подзатыльником. – Нечего тут глазеть!
Паланкин, подумал я. Все началось с рассказа о паланкине, и вот – опять паланкин, шторки, носильщики из-под моста. Знак? Знамение? Хочется верить, что доброе.
Дорога обошлась без приключений. Не желая заходить на территорию храма, носильщики высадили нас – в смысле, одержимого Таку – у ворот. Дальше он шел, подхваченный с двух сторон Таро и Хизэши, и даже не шел, а висел у них на руках, подогнув ноги, и блаженно ухмылялся, словно был беззаботным облаком и парил в небесах.
За входом нас встретил пруд с карпами – радужными, жирными, ленивыми. Предложи им кто-нибудь выйти в драконы, двинувшись против течения, – карпы засмеяли бы глупца. Все, что они предприняли, так это подплыли к краю пруда и сделали рты колечками, рассчитывая, что мы насыплем им крошек.
На декоративном мостике, перекинутом через пруд, выгибала спину рыжая кошка, полностью копируя изгиб моста. Нами она пренебрегла, следя за рыбой.
Мы прошли дальше по мощеной дорожке, отделявшей сад камней, маленький и аккуратный, от другого сада, где росло множество слив. Сливы, вновь подумал я. Все началось с рассказа о цветении сливы, и вот – опять сливовые деревья. Знак? Знамение?
Опять же, карпы…
Что за чепуха лезет в голову!
В храме нас встретила статуя Каннон. Богиню милосердия и спутницу будды Амиды вырезали из камфорного дерева и покрыли позолотой – давней, изрядно стершейся со временем. На помосте по обе стороны от Тысячерукой стояли статуи поменьше – помощники богини, стражи и защитники. Среди них я с нескрываемой радостью обнаружил своего небесного тезку, бога-громовика Рэйдена, и снова подумал о знаках, преследующих меня сегодня, как охотничьи собаки – оленя в горах.
Неудачное сравнение, знаю.
Неблагоприятное.
Перед алтарем висел красный фонарь огромных размеров. С его боков свешивалось множество тонких веревочек, усеянных записками, трепещущими на сквозняке. Когда одержимый увидел этот фонарь, он прямо застонал от восхищения. Блаженство сочилось из всех его пор, Таку стал проседать в руках товарищей, как если бы стал тяжелей вдвое, втрое, – и его в результате пришлось посадить прямо на пол.
На наше счастье, посетителей в храме не было, зал пустовал.
– Это записки с просьбами, обращенными к богине, – преподобный Цудзи кивком указал на фонарь. – Их пишут прямо здесь или приносят с собой, а потом приклеивают к веревочкам. Сейчас я напишу записку, где буду просить милосердную Каннон изгнать чуждый дух из тела вашего друга. Как его зовут?
– Таку, – ответил судебный секретарь. – Таку Миура.
– Очень хорошо. Или, может быть, вы сами хотите написать записку?
– Благодарю, не стоит, – отказался я. – Мы полностью доверяем вам.
– Как вам будет угодно.
Подойдя к столику с письменными принадлежностями – я поначалу и не заметил этот столик! – монах обмакнул кисточку в заранее разведенную, не успевшую засохнуть тушь и стал быстро-быстро писать. Мне хотелось подойти, прочесть записку, но я решил, что Каннон может оскорбиться таким недоверием, выказанным ее служителю, и остался на месте.
– Доки-доки! – выдохнул Таку, любуясь фонарем.
Таким возгласом, похожим за звук учащенного сердцебиения, актеры выражали волнение перед выходом на сцену. Уж не знаю, что заставило волноваться одержимого, но дар обычной человеческой речи он, похоже, утратил.
– Доки-доки!
Преподобный Цудзи помахал запиской в воздухе, давая туши просохнуть, другой кисточкой взял каплю клея из баночки, стоящей рядом, смазал бумагу и направился к фонарю. Там он ловко приклеил записку к веревочке, выказав немалый опыт, и отступил назад. Губы его беззвучно шевелились: если Цудзи читал молитву или цитировал сутру, то я ничего не слышал.
Веревки двигались. Записки трепетали.
Одержимый счастливо засмеялся. Когда он грудой тряпья повалился набок, дернулся и затих, мы сперва не поняли, что происходит. Переглянулись в растерянности, уставились на неподвижного Таку, на монаха, который был растерян не меньше нашего. Хизэши опомнился первым – присел рядом с одержимым на корточки, приложил пальцы к шее. Тронул губы, пытаясь уловить дыхание; встал, бледный, как луна в тумане.
– Он мертв, – объявил Хизэши.
– Признаков фуккацу не обнаружено, – хрипло произнес я, борясь с сильным головокружением. – Просто умер, и все.
Вот дурак!
