Текст книги "Луна в тумане"
Автор книги: Генри Лайон Олди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)
Мы ищем место
Мне стыдно вспоминать о том, что было дальше.
Мы сидели, привалившись спинами к забору, что огораживал заброшенный дом, и глухой стене тупика, – лишь попрыгунчик стоял, но тоже опершись о забор – и спорили до хрипоты. Спор был единственным, на что у нас еще хватало сил, но никто не хотел показать, что измучен до предела, а посему старался победить хотя бы в словесной схватке.
Я утверждал, что пленников необходимо доставить в полицию. Да, ближайший участок закрыт на ночь. Да, остальные участки тоже закрыты. Ничего, мы разбудим сторожей. Утром начальник участка устроит арестантам хороший допрос – в нашем, разумеется, присутствии. А если сторожа откажутся открыть участок, то у меня есть знакомый ёрики, и уж он примет любого, кого я приведу, хоть у себя дома.
Вести пленников в дом моего приятеля Комацу Хизэши было идеей донельзя глупой, нарушающей все границы пристойности. Но я ничего не мог с собой поделать. Мне до одури хотелось сбагрить это дело на кого-нибудь другого – и забыть о нем навеки, оставить в прошлом, а если и остаться частью дела, то простым свидетелем, и никем иным.
Стыдно, не спорю. Каюсь.
Широно кряхтел и возражал. Он настаивал на том, что пленников надо доставить в нашу управу. Да, управа закрыта на ночь. И ворота заперты, да. Ничего, мы разбудим и внешний караул, и сторожей. А утром проведем допрос, возможно, даже в присутствии господина Сэки. Заявление о фуккацу было подано и принято по всем правилам, значит, наша святая обязанность – продолжить дознание, чем бы оно нам ни грозило, и довести его до конца, даже если в итоге выяснится, что служба Карпа-и-Дракона не имеет к происходящему никакого отношения.
Драться до последнего. В этом был весь Широно.
Исиба требовал идти к нему домой. Зачем будить сторожей и учинять переполох? Запрем пленников в свободной спальне и обождем до утра, а там и решим на свежую голову, что делать дальше. Пока же утро еще не наступило, можно провести хороший допрос, записав показания мерзавца Суги, которые будут, как минимум, стоить ему лицензии, а заодно выяснить, кто таков сей мерзкий попрыгунчик, откуда взялся и как посмел мешать честной торговле таким стратегически важным товаром, как рис.
Суга порывался вмешаться и предложить свой вариант развития событий, но его осаживали, приказывали заткнуть пасть – и сообщали, что его мнение последнее, что нас интересует.
Попрыгунчик молчал. Временами я бросал на него быстрые взгляды и успел убедиться, что раны существа – человека? – затянулись. Вернее, срослась ткань халата, закрыв дырки, и ран не стало видно. Слизь тоже больше не пропитывала халат, подсыхая и воняя еще больше.
– Прошу прощения, – вдруг сказал попрыгунчик. – Я готов идти куда угодно, лишь бы там был достаточно глубокий и темный погреб.
– Погреб? – изумился я. – При чем здесь погреб?!
– Рассвет скоро, – объяснил попрыгунчик. – На солнце я сгорю. Смерть меня не страшит, более того, это был бы желанный исход. Но должен сказать, что это причинит вред не мне одному. Это также лишит вас возможности провести допрос. Торопитесь, времени мало. Нам еще надо успеть добраться до укрытия.
– В полицейском участке нет погребов, – бросил Широно.
– В нашей управе их тоже нет, – огрызнулся я.
– Подвал, – напомнил Широно. – Там делают татуировки.
– Кента нас не пустит.
Я вспомнил внешность татуировщика управы, в прошлом, как я недавно узнал, известного художника-гравёра. Голова повязана красным платком на моряцкий манер. Волосатые ручищи, сплошь покрытые шрамами, торчат из коротких рукавов. Еще один шрам через все лицо. Левый глаз давным-давно зарос «диким мясом».
Когда мы встретились впервые, и Кента велел мне лечь лицом вниз, я чуть не обмочился со страху.
– Нет, не пустит, – повторил я.
– Ага, – уныло согласился Широно. – Мы и с боем не прорвемся.
– В моем доме есть погреб, – напомнил Исиба. – И не один. Уверен, они подойдут.
Я повернулся к нему:
– Мы сможем незаметно провести пленников в ваши погреба?
– Вряд ли, – поразмыслив, ответил он. – Ночью? Все подхватятся, сбегутся.
– В вашем доме живет много людей?
– Предостаточно.
– Разве мы хотим предать дело огласке?
– Я велю всем молчать, – без особой уверенности произнес Исиба. – Прикажу строго-настрого.
Я вздохнул:
– Это лишь ускорит огласку. Поверьте, я знаю, что говорю.
– У меня в доме тоже есть погреб, – вдруг сказал Суга. – Я понимаю, мне веры нет. Но у меня есть погреб, и дедушка Тацуя там живет.
– Живет? – ахнул я. – В погребе?!
– Да.
– Дедушка?
Если не брать во внимание цвет кожи, запах и прочие обстоятельства, на вид попрыгунчик был не старше Суги, которому я бы дал лет пятьдесят.
– Ну, прадедушка. Какая разница?
– Ни за что! – отрезал Исиба. – Это ловушка! Они сбегут.
– Куда мне теперь бежать? – Суга печально скривил рот. – Разве что к морю, и прыгнуть вниз головой с утеса?
Он прав, понял я. Он не врет.
– Ведите, – я с трудом поднялся на ноги. Махнул Суге рукой, точнее, едва шевельнул рукою: – И смотрите, без глупостей!
Когда придем, надо будет велеть, чтобы приготовили отвар из ветвей коричного дерева. И из персиковых косточек тоже.
– А ваша семья? – спохватился я, только сейчас сообразив очевидное. – Слуги? Господин Суга, разве они не испугаются?
– Вас? – Суга пожал плечами. – Я скажу, что вы пришли по делу. А дальше как хотите.
– При чем тут мы? Они не испугаются, завидев дедушку Тацую?!
Суга печально ухмыльнулся:
– Они не испугаются. Семья привыкла. Они любят дедушку.
Я глянул на попрыгунчика. Тот кивнул: да, привыкли, любят.
Можно идти.
В тупик сунулся какой-то пьяница, торопясь справить нужду. При виде нашей компании он отшатнулся, подавился криком – и рванул прочь, будто вспугнутый заяц. Уж не знаю, где он найдет себе облегчение – может, прямо на бегу? – но было бы интересно послушать, что он станет рассказывать о внезапной ночной встрече.
И посмотреть на тех, кто ему поверит.
Глава пятая
Дедушка Тацуя
1«Умереть надо молодым, но как можно позже»
Семья Суга обосновалась в Нагасаки сто семьдесят лет назад.
Звали их тогда семьею Цзян. В Нагасаки они перебрались с материка, из южной провинции Гуандун, поселившись, как и другие семьи эмигрантов из Поднебесной, в тодзин мати – отдельном китайском квартале Синти, землю под который выделили местные власти. Между островами и «большой землей» в то время процветала торговля серебром, законная и не слишком, и семья Цзян в скором времени стала известна, как умелые и добропорядочные посредники.
Их хвалили и поставщики, и торговцы, и судовладельцы.
Контрабандисты их тоже хвалили.
Были в семье Цзян таланты и помимо торговых. Астрономия, музыка, изготовление чернил – всем этим они щедро делились с теми счастливчиками, кто имел возможность заплатить за обучение. Но были у Цзян и таланты, которыми они не делились ни с кем, кроме членов семейства, да и то избирательно.
«Не говори, – советовали старшие младшим, – если это не изменит тишину к лучшему!»
Когда страна Восходящего Солнца, обретя закон будды Амиды, превратилась в Чистую Землю, блокада вокруг благословенных – или проклятых, смотря откуда смотреть! – островов возникла не сразу, в первый же день, последовавший за первым фуккацу. Для полноценного карантина все вокруг должны были сперва как следует испугаться, а для испуга, рождающего действия такого масштаба, надо столкнуться с чудом лицом к лицу, убедиться, уверовать и оценить степень угрозы.
Международная торговля серебром и другими ходкими товарами по-прежнему велась, но уже кое-как, с мизерными прибылями и валом дополнительных забот. Полноводная река иссякала, превратясь сперва в жалкий ручеек, а там и в мутное болото, где квакали только жабы контрабанды.
Правительство Чистой Земли ужесточило условия проживания в тодзин мати – теперь обитателям квартала Синти запрещалось выходить за пределы квартала в ночное время. Нарушителей ждало суровое наказание.
«Не бойся медлить, – сказали старшие младшим, – бойся остановиться!»
И семья Цзян, распродав имущество движимое и недвижимое, перебралась на остров Госю, в Акаяму. Вернее, из Нагасаки отбыло семейство Цзян, а в Акаяму прибыло семейство Суга, поскольку старейшины рода еще на старом месте, в Синти, где каждый чиновник был знаком им не понаслышке, благополучно озаботились сменой фамилии, а также имен.
Род занятий Суга оставили прежним, но серебро заменили на рис. «Есть рис, – говорили старшие младшим, – можно сварить кашу!»
Мало кто понимал тогда, что жизнь изменилась раз и навсегда. Не все каждый день сталкиваются с убийствами, чтобы опробовать милость Амиды на собственной шкуре! Не задумывался об этом и Гохэн Суга, в кругу родни Лю Цзян, в силу преклонного возраста отошедший от дел; и единственный сын его, Тацуя Суга, в кругу родни Ху Цзян, принявший груз дел от отца, тоже не задумывался, потому что умирал.
Болезнь никого не щадит. Князь, бедняк, глава торгового дома, – для хвори ты легкая закуска перед поминальной чашечкой саке.
– Хочу лежать в родной земле, – сказал Тацуя Суга.
– В Нагасаки? – спросил отец.
Он знал, что сын хочет вовсе не этого, но надеялся, что тот поймет намек.
– В Гуандун, – сказал сын. – На семейном кладбище.
Дальнейшие попытки переубедить его пошли прахом.
– Традиция, – упрямо повторял сын. – Хочу домой.
Когда-то в семье и впрямь была такая традиция. Если близкий или дальний родич, отправившись на заработки в далекие края, умирал в чужих землях, его любым путем доставляли на родину и хоронили рядом с предками. Любым путем – для Цзян это значило больше, чем могло бы показаться со стороны. Если кто-то знает три вопроса и семь ответов, выплавил киноварную пилюлю бессмертия и летает в чайнике; если он ведает тайное волшебство до-кё, как говорят в Чистой Земле – или дао-цзяо[11]11
Даосизм.
[Закрыть], как говорили в Поднебесной империи, – он поймет, о чем речь.
После того, как семейство перебралось в Нагасаки, традицию соблюдать перестали. И вот на̀ тебе!
– Хорошо, – сдался отец. – Сделаю, как скажешь.
– Хорошо, – согласился сын.
И умер счастливым.
– Готовься в дорогу, – сказал отец.
Сын не ответил. Он был готов.
План был прост и осуществим, как и все планы. Когда стемнеет, наемные носильщики должны были явиться в дом Суга, забрать тело покойника, с головой завернутое в покрывало, и без суеты, тайно от чужих глаз, отнести в пустынное, заранее оговоренное место на берегу моря. Там тело примет лодка контрабандистов, с которыми все тоже было условлено заранее. Труп перевезут на шустрый кораблик, успешно бегающий между островами и материком, не привлекая к себе особого внимания, и тот доставит груз в Гуандун, – в дельту Жемчужной реки, в самый неприметный из десятка портов береговой линии Шэньчжэнь – где родственники Цзян, оставшиеся на родине, заберут тело и организуют достойные похороны на семейном кладбище.
Как родня узнает, что с шустрого кораблика надо забрать тело Тацуи Суги, он же Ху Цзян? О, оставьте пустое беспокойство! Для тех, кто знает три вопроса и семь ответов, проще простого увидеться друг с другом во сне и оговорить детали несложного дельца.
Летать в чайнике гораздо сложнее.
План был прост и осуществим, и он не выдержал столкновения с действительностью, как и все планы такого рода. Носильщики не пришли в дом семьи Суга в указанный час. Старый Суга не знал, в чем причина – то ли носильщики решили не рисковать, то ли по здравому размышлению побоялись осквернить себя прикосновением к умершему, а может, просто перепились, потратив задаток в харчевне, и заснули под столом.
Так или иначе, но нести труп стало некому.
Время шло. Близился рассвет. Лодка ждать не станет, понимал старик. Еще он понимал, что не справится с тяжелой ношей в одиночку. В семье, кроме него, больше не было взрослых мужчин, – только женщины и двое мальчиков в возрасте шести и двенадцати лет. И тогда безутешный отец сделал то, что делали в подобных случаях его предки.
«Долгов много – не печалься, – говорили они, оказавшись в трудной ситуации, – блох много – не чешись».
В давние времена, если доставить на родину тело человека, умершего на заработках, было некому, кто-нибудь, кто знал три вопроса и семь ответов, делал амулет – печать, исписанную секретными иероглифами – и приклеивал его на лоб покойнику. Призванная волшебством, душа возвращалась в остывшее тело, и остатки жизнетворной Ци вновь начинали циркулировать в отведенных для них каналах.
Кён-си – так называли поднятых на кантонском диалекте.
Живой мертвец вставал, и ему приказывали самостоятельно отправиться в родные края для захоронения. К сожалению, суставы мертвого тела закостеневают. Двигаться кён-си мог лишь прыжками на двух ногах, вытянув вперед руки для равновесия. Да и облик его менялся – невесть откуда брались старомодные халат и шапка, будто у чиновника или ученого мужа древности, с затылка свешивалась до пят длинная коса, кожа делалась белой с легкой прозеленью, а на пальцах отрастали длинные крючковатые ногти.
Некоторые перемены были к лучшему – разум кён-си делался острее и сообразительней, чем даже при жизни.
В дороге он скрытно передвигался ночами, избегая встреч с людьми, а днем прятался от солнечного света в пещерах и других укромных местах. Встречи с людьми ему были противопоказаны и по особой, не слишком приятной причине – сказывалась нехватка Ци, и кён-си инстинктивно жаждал пополнить запасы за счет живых. Во время еды он терял контроль над собой и вполне мог – если его не останавливал хозяин, создатель кён-си, или глава семьи создателя! – прикончить свою жертву.
Главным стремлением кён-си было достойное захоронение в родной земле, а вовсе не преступное продление своего существования. Еда – дело низменное, хоть и необходимое, в отличие от целей высоких и благородных. Поэтому он и избегал людей, справедливо полагая, что остатков Ци ему хватит на дорогу, а дальше – не его забота. Главное, что печать с него в итоге сорвут, обряды проведут – и можно будет упокоиться с чувством выполненного долга.
Лежи себе в могиле! Чем плохо?
Всяко лучше, чем прыгать по ночам.
– Скачи! – сказал отец поднятому сыну. – И поторопись, нас ждут.
– Да, отец, – согласился сын.
Он уже знал, что произошло. А кто бы на его месте не знал?
Новый план был не очень-то прост, но тоже хорош и осуществим, и тоже провалился. Покойный Тацуя Суга успешно допрыгал до побережья, сопровождаемый отцом, где лег в условленном месте на землю, дал завернуть себя в покрывало, – и отец с сыном стали ждать контрабандистов.
Лодка не пришла, как ранее не пришли носильщики.
Когда все допустимые сроки истекли, безутешный старик велел сыну прыгать обратно в город. Там, дома, в тишине и покое, Суга собирался снять с кён-си властную печать, вернув мертвецу его обычный облик, и заняться обустройством похорон в Акаяме.
– Жаль, – грустно сказал Тацуя. – А что поделаешь?
И поскакал назад.
Дома старик протянул руку к печати – и отдернул ее, вздрогнув от ужасного подозрения. Он уже знал про новый закон будды Амиды, хотя еще и не сталкивался напрямую с его проявлениями. Что, если снятие печати Амида расценит, как убийство? Мало ли что мертвец до того успел скончаться от болезни?!
Печать наклеена, труп восстал. Значит, к нему вернулась жизнь.
Сорвешь печать – отнимешь жизнь.
Отправиться в ад и отдать свое тело сыну? Старый Суга и рад был бы пожертвовать собой ради воскрешения сына и наследника, но в данном случае он знал три вопроса – и ни одного точного ответа. Есть ли корысть в таком поступке? Наверное, есть, и тогда сын-перерожденец станет презренным каонай. Безликий не может быть главой торгового дома. Есть ли польза для сына в дряхлом, изношенном теле отца? Может, и есть, но это ненадолго, и в самом скором времени сын последует за отцом. Старость есть старость, как ни крути. И наконец, выживет ли семья, если старшие мужчины уйдут из жизни, считай, подряд, один за другим?
Женщины. Двое мальчиков.
Старик надеялся вернуться к делам торговли и протянуть достаточно, – природным путем или тайными знаниями! – чтобы его сменили взрослые внуки.
Но что делать с кён-си?
– Хитрость жизни в том, – сказал Гохэн Суга женщинам и мальчикам, – чтобы умереть молодым, но как можно позже.
– Ты имеешь в виду, – спросили женщины и мальчики, – что следует как можно дольше сохранять здоровье?
– Нет, – сказал Гохэн Суга. – Я имею в виду совсем другое.
И отвел их в погреб, где ждал Тацуя Суга.
Сперва было потрясение. Потом ничего, приспособились.
2«Кто это сделает?»
– В это трудно поверить! – воскликнул я.
– Трудно? – поддержал Широно. – Невозможно!
Дедушка Тацуя грустно усмехнулся.
– Мы вас не убедили? – спросил он.
Длинный чужеземный халат. Белая оторочка, квадратная нашивка. Шапка с гребнем и «ушами». Черная, как смоль, коса до пят. Цвет лица, о котором и говорить не хочется. Крюки ногтей. Хватка, лишающая сил.
– Убедили, – признался я.
– Как говорится, – буркнул Исиба, прожигая взглядом конкурента по торговле рисом, – если налить воду в ухо спящему, он может быть ошарашен.
Древняя пословица как нельзя лучше описывала наше состояние.
* * *
Когда мы, успев до рассвета, всей шумной компанией вломились в дом семейства Суга, обитатели жилища были крайне удивлены. Да что там, начался чистый переполох! Был изумлен и я, потому что многочисленная родня хитроумного торговца-шантажиста пришла в ужас, завидев нас с Широно, с недоумением и подозрительностью отнеслась к визиту Исибы, злокозненного торгового конкурента; взялась причитать и оплакивать еще живого главу семьи, догадываясь о его безрадостных перспективах…
Дедушка Тацуя никого не удивил.
Ну, дедушка. Ну, прыгает. Куда? В погреб? Да, конечно, дедушка спускается в погреб. Обычное дело. Ах, все спускаются в погреб! Очень хорошо, женщины принесут туда чай. Что-нибудь из еды? Есть паровые пирожки из гречишной муки. С чем? С пастой из сладких бобов. Есть блинчики с сушеным тунцом и водорослями. Есть жареные стручки фасоли, заправленные кунжутным соусом.
Уже несем!
– И отвар из ветвей коричного дерева! – вмешался я. – Горячий!
Дедушка Тацуя посмотрел на меня с уважением.
– Вижу, вы знаток, – заметил он. – Правильное решение. Вам следует восстановить силы.
– Сил полным-полно, – осадил его Широно. – Любому нос утрём!
И покачнулся, ухватившись за меня.
Я плохо понимал, как мы разместимся в погребе; плохо понимал, как мы будем там закусывать и пить чай; у меня вообще было плохо с сообразительностью, что ни назови, – пока мы не спустились в погреб. Тут я вообще перестал что-либо понимать.
Вход в погреб располагался за домом, в саду, под декоративным камнем, который было под силу сдвинуть одному человеку, даже женщине. Вниз вела лестница довольно странного вида, пока я не догадался, что она строилась не для того, кто умеет ходить, а для того, кому надо прыгать. Внизу выяснилось, что погреб довольно просторен, не меньше любой гостиной в зажиточных домах. Стены его были укреплены досками и опорными столбами, а потолок – балками, которых я не видел, потому что ниже балок потолок зашили сухим бамбуком.
Пол застелили плотными татами в чехлах, сплетенных из тростника. Поверх набросали подушек – вряд ли для дедушки, скорее для посетителей.
– Я бы тут пожил, – мрачно заметил Исиба. – Сухо, тихо. Блинчики с тунцом. Ни поставок тебе, ни отгрузок! Воистину Царство Радости!
Он подошел к стеллажу с книгами:
– Ты гляди-ка, какая библиотека! А это что?
Взяв книгу, Исиба зачитал с выражением:
– «…после смерти дочери от "легочной хвори" семья умершей заказала погребальные обряды в храме Хоммё, подарив храму дорогое кимоно из шелка, принадлежавшее покойной. Монахи продали кимоно за хорошую цену, но его новая владелица также вскоре умерла. Когда умерла и третья женщина, носившая это кимоно, одежду публично сожгли в храме под громкие песнопения, отгоняющие злых духов…»
Он повернулся к дедушке Тацуе:
– Интересуетесь смертями? Хворь, случайно, не ваша работа?
– Скорее историей, – любезно ответил попрыгунчик. – Нет, я тут ни при чем.
– Когда это было? Что-то не припоминаю.
– Шестьдесят два года назад.
– Когда? – ахнули мы.
Тут Суга и начал рассказ о давних временах и безумных деяниях. Прервался он всего раз, когда женщины принесли поднос с закусками. Вряд ли Суга хотел что-то скрыть от родни, – уже было ясно, что тут все всё знают лучше нас. Думаю, он просто не хотел смущать нас, сталкивая лбами наше незнание с осведомленностью семьи.
Слушая, я не заметил, как съел все блинчики. От волнения, должно быть. Ну, кроме одного, который в последний момент успел выхватить Широно. Когда принесли коричный отвар, я уже практически восстановил силы.
– Как вы кормились все это время? – спросил я, отпив глоток.
– Семья, – объяснил Суга, видя, что дедушка смутился и молчит. – Как говорится, сияние родителей – семь огней на пути. Мы подкармливали дедушку, как могли.
– Не смущаясь опасностью?
– Опасностью?
– Вы сами сказали, что во время еды кён-си теряет контроль и способен прикончить жертву.
Суга развел руками:
– Кушая родственников, дедушка старался быть осторожным. Да и мой отец передал мне простое правило. Кён-си безоговорочно подчиняется старшему в семье, где его создали…
– Так он сам и есть старший в семье!
– Живому старшему, – поправился Суга. – Так вот, правило. Говоришь дедушке: «Кушай!» – потом считаешь до десяти и приказываешь: «Отпусти!» Такая потеря жизненных сил безопасна для жизни. А для здоровья так даже полезна. Когда силы восстанавливаются, некоторые болезни проходят сами собой.
Он повернулся к Исибе, расположившемуся на подушках:
– Вашего сына это тоже касается. Допускаю, что после восстановления его болезненная страсть к выпивке поутихнет. Вы еще спасибо мне скажете!
– Не то слово, – буркнул Исиба. – Прямо рассыплюсь в благодарностях!
И указал пальцем на Сугу:
– Мигрант, значит? Иходзин, «человек с другой родиной»? Я всегда чуял, что в тебе есть червоточина. Чистая Земля вас кормит, поит, дала крышу над головой… А вы чем ей отплатили, негодяи? Черной неблагодарностью?!
– И что, дедушка никого не убил? – перебил я их. – За все время?
Попрыгунчик отвернулся к стене, храня молчание.
Суга помрачнел:
– Вы проницательны, – он поклонился мне, желая, видимо, подсластить горькую пилюлю. – Я так понимаю, вы имеете в виду голос дедушки? Его крик: «Отпусти меня!»?
– Многоголосье? Кто бы не отметил такое чудо?!
– Иногда меня выпускают кормиться, – дедушка по-прежнему стоял к нам спиной. Сейчас голос его звучал обычно, но глухо. – По ночам, в темное время, под наблюдением старшего в семье. Пьяницы, спящие в канавах – не лучшее лакомство, но выбирать не приходится. Как правило, глава семейства успевает отогнать меня, прежде чем я нанесу жертве непоправимый вред. Но бывали случаи, когда он не успевал. Тогда…
Он снова замолчал.
– И что же? – упорствовал я.
Любопытство жгло меня хуже раскаленных углей.
– Если вы кого-то убили, Тацуя-сан, его дух должен был переселиться в вас, вытеснив ваш собственный дух. Я уже имел дело с людоедом-дзикининки, попавшим в сходную ситуацию.
– Вы правы, – согласился дедушка. – Вижу, у вас богатый опыт. Да, дух убитого переселялся в меня, согласно закону будды Амиды. Но мой собственный дух не мог покинуть это тело. Печать на лбу не позволяла этого, словно засов на дверях тюрьмы. Сейчас в этом теле живут еще четверо, с учетом моего главенства. Обычно они безмолвны, если не кричат, требуя выпустить их. А когда они кричат, кричу и я, не в силах удержаться.
– А ведь вы, – бросил я Суге, не скрывая упрека, – там, в тупике, велели дедушке убить нас. Вы знали, что он подчиняется вашим приказам; знали, что наши души после смерти угодят в кён-си, как узники в темницу. И тем не менее…
Еще миг, и я ударил бы его.
Достаточно было представить, как мы с Широно, а может, и вместе с Исибой сидим взаперти, в мертвом теле попрыгунчика, и вопим, требуя отпустить нас, – рука сама поднималась для удара.
– Я испугался, – Суга шустро отполз назад на коленях, упираясь руками в пол. – Я утратил всякое соображение! Не понимал, что делаю! Готов принять любое наказание…
– Я тоже, – сказал дедушка. – Приму любое.
Он повернулся ко мне:
– Как вас зовут, господин дознаватель?
– Рэйден, – представился я. – Торюмон Рэйден.
– Это проклятие, Рэйден-сан. И его не снять, не сняв печати. Кто это сделает? Кто освободит меня и остальных?
Сперва я не понял, что он делает. А потом понял и ужаснулся.
Окоченелый кён-си пытался поклониться мне.
– Может быть, вы? – спросил он.
