Текст книги "Курс 1. Сентябрь (СИ)"

Автор книги: Гарри Фокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

– На моей памяти безупречные обычно оставались без хозяйства, – вздохнул я, вспоминая героев из сериала.

– Значит, такова цена… – задумчиво, почти шепотом, прошептал Аларик. – Тогда мы спасёмся вместе!

В этот момент из-за шкафчика вышла Лена. Она была уже полностью одета в безупречную форму академии и невозмутимо жевала жвачку.

– Вы долго ещё тут будете? – высокомерно спросила она, обводя нас всех скучающим взглядом.

– Я же говорю, что он в душевой меня искал! – не унималась Катя, обращаясь уже ко всем сразу.

– Какого лешего происходит? – спросил я у Аларика, но тот лишь развёл руками.

– Валите уже! – бросила Лена, прошла мимо нас, словно мы были частью интерьера, и направилась к подругам.

Аларик обернулся ко мне с сияющей улыбкой.

– Видишь? Лена нас прикроет.

– Заебись, уже прикрыла, – мрачно буркнул я, чувствуя, как начинается мигрень.

– Не очкуй! – хлопнул меня по плечу Аларик. – Я до Жанны с ней спал. Всё норм!

Я просто уставился на него в немом шоке.

– Ебать… У тебя аргументы.

3 сентября 16:00

Комната Кати Волковой была точным отражением её внешности – безупречным, холодным и пугающе стерильным. Ни намёка на лишний предмет, ни пылинки на полированной поверхности темного дерева письменного стола. Книги на полках стояли ровными шеренгами, отсортированные не то по цвету корешков, не то по степени смертельной опасности описанных в них заклинаний. Пахло не девичьими духами, а воском для мебели, старой бумагой и лёгкой озоной после магии – словно в кабинете утомлённого жизнью архивариуса, а не в жилище восемнадцатилетней девушки.

На стене над кроватью, застеленной идеально гладким покрывалом без единой складки, висел единственный личный предмет – герб рода Волковых: серебряный волк на чёрном поле, с оскалом и в стальных доспехах. Он смотрел на всю комнату пустыми глазницами, и кажется, на её хозяйку тоже.

Сама хозяйка сейчас сидела на краю этой идеальной кровати, но её поза была вопиюще неидеальной. Спина, всегда такая прямая, сейчас сгорбилась. Плечи подрагивали. А в тишине комнаты, нарушаемой лишь мерным тиканьем настольных часов в виде маятника, слышались тихие, прерывистые всхлипы.

Катя плакала. Не картинно, не для вида, а так, как плачут, когда уверены, что никто не видит. Яростно, по-детски беспомощно, стискивая кулаки так, что костяшки белели. Слезы катились по её идеальным скулам и капали на безупречно отглаженную форму, оставляя на тёмной ткани тёмные же, безнадёжные пятна.

Она пыталась сдержаться, проворчала сквозь зубы что-то вроде «дура, прекрати немедленно», но это не помогало. Истерика, долго копившаяся за маской перфекционизма, за постоянным давлением семьи, за необходимостью всегда быть сильной и первой, наконец прорвалась наружу. Из-за этого идиота Дарквуда, из-за его тупых шуток, из-за его наглой ухмылки, из-за того, что он видел её не такой, какой она должна быть – а такой, какая она есть. Слабой. Спутанной. Униженной.

Она уткнулась лицом в ладони, и её спину снова затрясло от беззвучных, удушающих рыданий. Герб Волковых на стене молча наблюдал за этим крахом, и его серебряный оскал казался теперь не гордым, а злорадным.

(ЦЕНЗУРА! МНОГО МАТА! ДЕВОЧКИ ТАК НЕ ДОЛЖНЫ РУГАТЬСЯ! ОСОБЕННО В АКАДЕМИИ!)

3 сентября 15:45 – 22:00

Мы с Алариком рванули оттуда, как ошпаренные, оставив за спиной эпицентр женского цунами. Аларик, не переводя дух, тут же начал втирать мне дичь про своего младшего брата. Я кивал, мычал что-то невразумительное и потирал ушибленные яйца, которые всё ещё напоминали о себе тупой, сочной болью.

Всё это было слишком. Слишком много Аларика. Слишком много безумия на один квадратный метр. Я отбрехался от него под предлогом острой необходимости проверить, не прорвало ли у меня там чего, и побрёл в свою берлогу.

Комната была пуста и блаженно тиха. Громир и Зигги, видимо, всё ещё оттачивали свои навыки где-то на полях, полигонах или в иных мирах. Я рухнул на кровать лицом в подушку и застонал. Не от физической боли, а от осознания всей той пиздецовой арифметики, что обрушилась на мою бедную голову.

Я нравлюсь Кате. Кате Волковой. Белобрысой, идеальной, вечно орущей мегере с фигурой богини и характером голодного ротвейлера.

Мозг отчаянно пытался протестовать. «Не может быть! Она же тебя ненавидит! Она с первого дня только и делает, что орет, строит козни и смотрит на тебя, как на говно на подошве!»

Но факты, блять, – упрямая штука. Этот её дикий, ревнивый взгляд в столовой. Эта истерика в раздевалке, которая сейчас выглядела уже не просто злостью, а самой что ни на есть классической бурей гормонов и обидой «почему он с ней, а не со мной?». Да та же Лена с её похабными хештегами, которая, видимо, знала о чувствах Кати больше всех.

Так зачем, сука, надо было устраивать все эти концерты? Почему нельзя было просто подойти в тот самый первый день и сказать: «Слушай, Дарквуд, ты, конечно, мудак редкостный, но я, блять, вся изошлась, пока на тебя смотрела. Давай как-нибудь»?

Ответ пришёл сам собой, тяжёлый и очевидный: Жанна.

Жанна, которая появилась как греческая богиня из пара душа, с обнажённой задницей и дерзкой ухмылкой. Жанна, которая опередила, перехватила инициативу, посмотрела на Катю как на младшую сестрёнку и заявила: «Спасибо, я это съем».

А я, идиот, повелся. На её красоту, на её статус, на эту опасную игру. Вчера всё и правда было просто: красивая старшекурсница, страстный поцелуй у фонтана, безумная ночь. Я был героем, покорителем женских сердец, этаким Джеймсом Бондом академии Маркатис.

А сегодня? Сегодня я обнаружил себя в центре ебанутого любовного квадрата. Четыре угла, блять!

Угол первый: Я. С моим внезапно открывшимся даром портить всё, к чему прикасаюсь.

Угол второй: Жанна. Которая, возможно, просто использовала меня, чтобы досадить бывшему, а теперь и сама не рада, что вляпалась.

Угол третий: Катя. Которая, оказывается, изводила меня потому, что хотела, чтоб я на неё хоть как-то среагировал. Классика жанра, блять. Детский сад, ебаный в рот.

И угол четвёртый: Аларик. Который из лютого врага внезапно превратился в моего назойливого братана и теперь таскается за мной по пятам, предлагая вместе «пойти потренировать братишку».

Я снова застонал, уже громче. Это не любовный треугольник. Это какая-то хуевоматическая фигура посильнее, с блэкджеком, шлюхами и абсолютной потерей ориентации в пространстве.

Что делать? Идти к Жанне и выяснять, что она ко мне вообще испытывает, кроме желания позлить Катю и Аларика? Или пойти к Кате и спросить: «Слушай, а если бы я тебя тогда в душевой по жопе полотенцем шлёпнул, или, не знаю, цветов подарил, мы бы уже встречались?»

От одной этой мысли мне стало плохо. Обе варианции вели прямиком в ад. А учитывая, что одна – графиня, а вторая, судя по гербу, тоже не из простых, этот ад был бы ещё и с магическим уклоном на усиление.

Я повернулся на спину и уставился в потолок, где приклеенная кем-то из прошлых жильцов светящаяся звезда уже давно потускнела и отклеилась с одного края.

«Ну что, Роберт фон Дарквуд, – мысленно спросил я себя. – И как ты, блять, выкрутишься на этот раз?»

Ответа не было. Была только тишина комнаты и нарастающее желание найти Громира, отобрать у него его запретное виски и напиться до состояния, когда все эти квадраты покажутся ровными, прекрасными линиями…

Товарищи ввалились в комнату, будто их волоком тащили с поля боя. Рыжий Громир лишь бессвязно промычал что-то вроде «магия… силы… нету…» и рухнул на койку лицом в подушку, издав стон, полный мистических страданий и физической усталости. Зигги, не говоря ни слова, просто повалился рядом, сняв очки и закинув руку на лоб с такой драматичностью, будто только что проиграл войну. Вытащить из них что-то внятное было невозможно. Они уснули почти мгновенно, словно два могучих, но обесточенных боевых голема.

На ужин я отправился один. Зал столовой был непривычно пуст и тих. Видимо, первокурсники всего потока были выжаты сегодня досуха. Никого, кроме…

Мой взгляд скользнул по залу. И зацепился. Катя сидела одна за своим столиком, ковыряя вилкой в тарелке. И смотрела на меня. Но это был уже не тот ледяной, уничтожающий взгляд, что был раньше. В нём читалась усталость, какая-то отрешённость и что-то ещё, чего я не мог понять.

А через несколько столов сидела Жанна. С Леной и Викой. Она не просто смотрела в мою сторону. Она буквально бурила меня холодным, тяжёлым, обиженным взглядом, в котором читалось всё: и сцена в раздевалке, и моё бегство, и немой вопрос. Рядом, к моему облегчению, не было Аларика. Он ораторствовал со своими приятелями, жестикулируя и рисуя в воздухе планы на великое будущее за стенами академии.

И вот, в этой напряжённой тишине, Катя внезапно поднялась. Взяла свою тарелку. И, не глядя ни на кого, подошла к моему столику и молча опустилась на стул напротив. Она не сказала ни слова, просто уставилась на свой стейк, словно ища в нём ответы на все вопросы вселенной.

Неловкость висела между нами плотным, съедобным туманом.

– Приятного аппетита, – буркнул я, просто чтобы разрядить обстановку.

Катя вздрогнула, будто я её уколол. Она подняла на меня глаза, быстро пробормотала «спасибо» и снова уткнулась в еду, краснея.

– А мне? – спросил я.

Она молча положила вилкой отрезанный только что кусочек своего стейка ко мне в тарелку.

– Я так-то рассчитывал на: «и тебе, Роберт, приятного аппетита».

Она покраснела ещё сильнее, и её уши стали цвета спелого граната.

– И… и тебе приятного аппетита, – пробормотала она, почти неслышно.

«Нет, ну это уже ни в какие ворота не лезет», – промелькнуло у меня в голове. Прежняя, яростная Волкова, готовая разнести меня на атомы, куда-то испарилась, оставив на своём месте эту застенчивую, растерянную девушку.

– Слушай, Катюш… – начал я, откладывая вилку. – Извини. Я правда не хотел, чтобы ты из-за меня поругалась с подругой. И вся та ситуация… она была ужасной. Давай просто сделаем вид, что ничего не было.

Она подняла на меня глаза. В её красивых, обычно таких строгих глазах, стояли слёзы.

– Ничего не было? – прошептала она, и голос её дрогнул.

«Да что же такое творится?» – завопил внутри меня кто-то в панике.

– Кать… Ты чего?

– Всё хорошо, – она резко смахнула предательскую слезинку и снова опустила голову, чуть ли не ныряя в тарелку. – Я… я книжку читала, – робко начала она, обращаясь явно к стейку, а не ко мне. – Про твою способность. Я смогла немного разобраться. Информации правда мало. Но, если хочешь… я после ужина… расскажу…

Предложение было более чем заманчивым. И исходило от того, кто, казалось, знает ответы на всё. Но я уже мысленно дал слово Жанне. Объясниться. Выяснить. Прервать это невыносимое напряжение.

– Я планировал встретиться с Жанной. Но…

Я не успел договорить. Её лицо снова стало гладким и отстранённым, маска надёжно легла на место.

– Всё хорошо. С Жанной значит… Ладно…

Она резко встала, взяла свою почти нетронутую тарелку и, не глядя на меня, быстро пошла к выходу из столовой, оставив меня наедине с холоднеющим ужином, ледяным взглядом Жанны и громоздким чувством вины, которое обрушилось на меня со всей своей несправедливой тяжестью.

Я не стал доедать свой ужин. На тарелке лежал тот самый кусочек стейка, который Катя молча переложила ко мне. Он лежал там, как немой укор, как символ всей сегодняшней нелепости, и безнадёжно мозолил глаза. В конце концов, я отодвинул тарелку и вышел из столовой, оставив полупустой зал и тяжёлый взгляд Жанны за спиной.

Я пристроился у колонны в коридоре, решив дождаться, когда она выйдет. К моему удивлению, это произошло почти сразу. Дверь распахнулась, и появилась она – высокая, статная, с лицом, на котором бушевала буря. А за ней, словно две тени, следовали её неизменные спутницы – Лена и Вика.

Лена, проходя мимо, лишь презрительно фыркнула, бросив на меня взгляд, полный ядовитого веселья. Вика, наоборот, игриво подмигнула:

– Привет, красавчик.

И они удалились, оставив нас с Жанной наедине в пустынном коридоре.

Она остановилась напротив, скрестив руки на груди. Этот жест кричал о защите, о закрытости, о готовности к бою.

– Нам надо поговорить, – заявил я, ломая тягостное молчание.

– Думаешь? – её голос был холодным и колким.

– Уверен. Пошли.

Мы пошли. Не зная куда, без цели. Просто двигались вперёд по пустынным вечерним коридорам Академии, где наши шаги отдавались гулким эхом. Давление невысказанного висело между нами плотной пеленой.

– День сегодня… конечно… мдаа… – начал я, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом разговоре.

– Да. Лишился девственности и сразу побежал к другой, – парировала она, и в её голосе звенела затаённая обида.

Я вздохнул. Пора было переходить в контратаку.

– Так. Начнём с того, что это абсурдное недоразумение. И прежде чем наезжать на меня, вспомни утро. Всё, что было.

– Как ты ударил моего жениха? Вся академия помнит, – фыркнула она, отводя взгляд.

Слово «жених» повисло в воздухе тяжёлым, удушающим грузом. Всё сразу стало на свои места. Я резко ускорил шаг.

– Жениха? А… Ну тогда дальше я не вижу смысла говорить.

– Стой! – её рука вцепилась мне в запястье с такой силой, что стало больно. – Что ты сразу бежать⁈

– Не бежать, а идти. Разговор окончен. Ты сама всё расставила по полочкам. Какой смысл что-то обсуждать?

– Да, блин, ты не так понял! – в её голосе впервые прорвалось отчаяние.

– А как я должен был понять это? – я остановился и развернулся к ней.

– Мы с ним расстались. Он просто решил вернуть меня. Вот и всё.

– А я был этим инструментом? Ты этого добивалась? – спросил я прямо, глядя ей в глаза.

Она запнулась. Смотрела на меня, ища слова, и в её глазах читалась паника.

– Нет… возможно… да… но… – она начала лепетать, запутавшись окончательно.

Всё стало ясно. Горькая, железная ясность.

– Зашибись. Молодец, девочка. Я умываю руки.

Я снова повернулся, чтобы уйти, но она внезапно обняла меня сзади, прижалась щекой к спине, прижала так сильно, словно боялась, что я растворюсь в воздухе.

– Да куда ты⁈ – её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в мою куртку. – Я… всё сложно. Ты мне нравишься. Я… мы же ночью вместе. Разве нет? Тебе не понравилось?

Это было низко. Удар ниже пояса.

– О чём ты говоришь? Понравилось, не понравилось… Ты хотела, чтобы твой бывший тебя приревновал. Вот и всё. Поздравляю. У тебя всё вышло. Он вон счастливый, о свадьбе говорит, все уши мне уже прожужжал.

Она отпрянула, как от ожога. Её лицо исказилось от гнева и боли.

– Ты дурак⁈ Ты думаешь, я шлюха⁈ Что с тобой переспала потому что… Да пошёл ты!

– Сама иди. Давай уже договаривай, – я устало провёл рукой по лицу. Эта карусель начинала меня изматывать.

– Сам сказал, что разговор окончен! – она гаркнула так, что эхо прокатилось по коридору. Её глаза блестели от невыплаканных слёз ярости. – Иди еби Катеньку свою! Как собаки в раздевалке трахайтесь! А можете хоть в столовой у всех на виду!

– Ты думай, о чём говоришь! – моё терпение тоже начало лопаться.

– Что⁈ – она сделала шаг вперёд, её лицо было совсем близко. – Стыдно будет от того, что кончишь быстро? Как вчера⁈ Мне не понравилось! Ни капельки! Понял⁈ Пойду сейчас и Аларику дам!

Вот оно. Самое больное, что она могла придумать. Удар наотмашь, призванный ранить, унизить, заставить страдать. Но вместо гнева меня вдруг охватила странная, почти отстранённая ясность. Я усмехнулся, глядя на её разгорячённое, прекрасное и такое жестокое в своей обиде лицо.

Будь мне реально восемнадцать, – промелькнула у меня трезвая мысль, – я бы вспыхнул, обиделся, наговорил бы гадостей и послал её куда подальше. Но я видел её истерику насквозь. Это не правда. Это не её истинные чувства. Она просто хочет вывести меня, сделать мне так же больно, как больно сейчас ей. И для этого бьёт в самые уязвимые места, говорит самое обидное, что только может придумать.

– Всё сказала? – спросил я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно на фоне её бури.

– Всё! – гаркнула Жанна, и её грудь высоко и резко вздымалась от учащённого дыхания. Глаза горели, щёки пылали ярким румянцем. Мой взгляд непроизвольно скользнул вниз, на этот знакомый изгиб, и в памяти на мгновение вспыхнуло совсем другое её изображение – обнажённая, страстная, улыбающаяся в полумраке её комнаты. Я едва заметно улыбнулся про себя этому контрасту.

– Пошли гулять, – так же спокойно предложил я. – Остудим мозги. Подышим воздухом.

Она смерила меня подозрительным взглядом, будто ожидая подвоха, но кивнула, чуть сжав губы.

– Пошли, – буркнула она и демонстративно сложила руки на груди, словно возводя неприступную крепость. Ясно давая понять, что брать её за руку не стоит даже и пытаться.

«Вот что мне с тобой делать, истеричка, блин?» – пронеслось у меня в голове.

Мы вышли на главную площадь Академии. Ночной воздух был прохладен и свеж, он обжигал щёки, резко контрастируя с душным напряжением коридоров. Фонари, подвешенные в воздухе магическим образом, отбрасывали на камни мостовой длинные, таинственные тени. Было тихо и пустынно.

Мы прошли так несколько метров в полном молчании, и лишь наши шаги нарушали царящий покой.

– Мне холодно, – недовольно пробубнила Жанна, не глядя на меня, и чуть пожала плечами.

Я автоматически начал снимать свою куртку.

– Не надо, – резко остановила она меня. – Сам замёрзнешь.

Она сама остановилась, будто что-то вспомнив, и повернулась ко мне. Её черты немного смягчились.

– В Академии есть сад. Закрытый. Там… иногда сидят. Но сегодня там никого не должно быть.

– Парочки сидят? – не удержался я от колкости.

– Ты идёшь или нет⁈ – сердито нахмурилась она, и в её глазах снова мелькнули знакомые огоньки.

– Пошли, – сдался я.

Мы развернулись и пошли в сторону сада. Путь занял не больше пяти минут, которые мы проделали в гробовом молчании. Она шла чуть впереди, я – следом, наблюдая, как её волосы колышутся в такт шагам.

Сад оказался небольшим, ухоженным и по-настоящему волшебным даже ночью. Он был окружён высокой живой изгородью, в которой то там, то здесь мерцали крошечные, словно светлячки, магические огоньки. Воздух был густым и сладким от аромата ночных цветов, которые распускались именно в это время, источая тонкий, пьянящий запах. В центре бил маленький фонтанчик, а вокруг стояли аккуратные скамейки из тёмного, отполированного дерева.

Жанна, не говоря ни слова, направилась к одной из них, самой дальней, почти скрытой в тени раскидистого дерева с серебристыми листьями. Она села, сгорбившись, и уставилась на один из ближайших цветков – большой, бархатистый, с лепестками цвета лунного света. Она смотрела на него так сосредоточенно, словно в его глубине было записано решение всех её проблем.

Я встал перед ней, заслонив собой лунный цветок.

– Я бы хотел, чтобы этого дня не было, – начал я, и голос мой звучал устало и искренне. – Мы пришли бы сюда просто. Целовались. А потом я бы тебя раздел и…

Жанна недовольно подняла на меня взгляд, в котором читался немой укор.

– Так что⁈ Что произошло вчера? – спросил я, не давая ей отвернуться.

– Ничего, – буркнула она, отводя глаза.

– Я жду…

– У меня появились чувства! – выпалила она неохотно, сжав кулаки. – Ну… ты прикольный, блин… Что ты от меня хочешь⁈

– Спасибо за высокую оценку, – я не смог сдержать саркастичной улыбки. – Но хотелось бы конкретики. Тут, на минуточку, я рискую своей жизнью, а не ты.

– Только из-за этого⁈ Страшно стало⁈ – она сузила глаза, и в них снова вспыхнул огонь.

– Боги! Ты неисправима… Нет… Я, конечно, всё понимаю… Но меня уже это начинает заебывать.

Жанна молча слушала, её губы плотно сжались.

– Я пытаюсь разобраться в ситуации. А ты делаешь всё, чтобы тебя послали. Мне это, часом, надоело.

– Так если надоело, иди к своей Кати!

– Что ты заладила⁈ Катя, да Катя! – моё терпение лопнуло.

– Да потому что я знаю, что ты ей нравишься! – выкрикнула Жанна, вскакивая с лавочки. – И знаю, что она специально на тебя села! Можешь сказки мне не рассказывать!

– Так СЕЛА она, а не я на неё! И не я тут устраиваю концерт! Ревнует она. А сама побежала… Бля. Всё. Это невозможно… Пошли…

– Куда? – удивилась Жанна, сбитая с толку моей резкостью.

– Последний раз провожу тебя до твоей комнаты. А потом разойдёмся, как в море корабли. У тебя Аларик, а у меня своя жизнь!

– Никуда я не пойду!

– Будешь тут сидеть?

– Буду!

– Ну и сиди… – я резко развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

– Ну и проваливай! Больно надо! Козёл… – её голос донёсся мне вслед, но я не обернулся.

Я вышел из сада и зашагал по коридору, глухо отдаваясь эхом по пустынным стенам. Слышал, как её голос, уже без злости, а с ноткой неуверенности, позвал ещё раз:

– Роберт… Выходи… Роберт.

Но я не останавливался. Я услышал, как она вышла из сада, её быстрые шаги замерли у входа.

– Роберт… Ты куда…

Я уже спускался по винтовой лестнице вниз, когда обернулся на мгновение. Она стояла в конце длинного коридора, одинокая фигура в свете магических фонарей, и смотрела мне вслед.

И в этот момент в её груди что-то ёкнуло. Резко, больно, будто лопнула последняя ниточка, что держала её над пропастью. Всё её высокомерие, весь гнев и бравада разом ушли, оставив после себя ледяную, колющую пустоту. Глаза предательски наполнились влагой, и первые предательские слёзы покатились по щекам, оставляя на коже горячие следы. Она не стала их смахивать, просто стояла и смотрела в пустоту, где только что исчез я, понимая, что на этот раз всё по-настоящему. И что её слова добились прямо противоположного эффекта.

Я вполз в свою комнату, как подраненный зверь. Тишина встретила меня густым, почти осязаемым одеялом, прерываемым лишь мерным, тяжёлым дыханием Громира и лёгким посапыванием Зигги. Они спали богатырским сном уставших за день героев, и их мирный покой казался мне чем-то невероятно далёким и недостижимым.

Я плюхнулся на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. В голове, словно на карусели, крутилась одна и та же мысленная жвачка: злость, обида, переживание. Да, Жанна поступила как последняя дура. Эгоистичная, вспыльчивая, ядовитая… Но чёрт возьми, может, мне нужно было подобрать другие слова? Быть помягче? Не уходить так резко, а попытаться достучаться до той, что прячется за этой бронёй из высокомерия? Или… как и всегда, просто оставить всё в прошлом и жить дальше? В конце концов, какой толк убиваться из-за девушки, которая сама не знает, чего хочет.

Обидно? Ещё как! Но… жизнь, блин, бывает жестокой. Это нужно понимать и принимать. И да, порой стоит давать людям второй шанс, но не нужно при этом себя обесценивать. Даже если после классного времяпрепровождения и потрясающего секса у тебя начали появляться чувства. Надо… Надо просто пережить это. Выспаться. Завтра будет новый день.

Я зажмурился, пытаясь прогнать её образ, её голос, её слезы…

И в этот момент дверь в комнату тихонько скрипнула и приоткрылась. Полоска тусклого света из коридора упала на пол.

– Роберт… Ты спишь? – прошептал её голос. Тот самый, от которого у меня внутри всё перевернулось.

«Чего бля? – пронеслось в голове мгновенной, яростной мыслью. – Так не бывает! Я сейчас тут полчаса в своей голове распинался, строил крепости из рационализаций и принятий, а она просто приходит и одним шёпотом всё это рушит⁈»

Дверь так же тихонько закрылась. Слышно было, как её шаги замерли за дверью. Она не ушла. Она ждала.

«Пойти за ней⁈ – адреналин ударил в виски. – Нее. Выйду – и опять начнётся этот цирк. Она поймёт, что мною можно играть, как мячиком. Что достаточно прийти и прошептать, и я буду бегать за ней, как послушный пёс».

Но сука, как же хочется! Дрожь пробежала по всему телу. Нет. Лежи. Спи. Если у неё там что-то и взыграло – кроме уязвлённого эго и страха потерять игрушку, – то это станет ясно завтра. А сейчас… Сейчас просто нужно, чтобы этот бесконечный день наконец закончился.

Я натянул одеяло на голову, пытаясь заглушить и её образ за дверью, и голос в собственной голове, и это противное, предательское щемящее чувство где-то под рёбрами, которое упрямо твердило, что я сейчас совершаю ошибку.

4 сентября 07:00

Сон был горячим и липким, как смола. Катя прижималась ко мне в полумраке раздевалки, её губы были обжигающе сладкими, а руки – цепкими. Я отвечал на поцелуй, забыв обо всём, утопая в этом странном, яростном чувстве. И вдруг – жар. Невыносимый, всепоглощающий. Я задышал пламенем, кожа затрещала, запахло палёным мясом. Я горел.

Катя отстранилась. Её ледяные голубые глаза сияли торжеством, а на губах играла жестокая, довольная улыбка. Она подожгла меня своей магией.

Рядом возникла Жанна. Смотрела на мои мучения с холодным презрением.

– Так тебе и надо, изменник, – прозвучал её голос, словно удар хлыста.

А Лена, вся в чёрном, как ворон, безучастно фотографировала мои корчи на свой коммуникатор, приговаривая: «Хештег: подгорел на стороне. Хештег: Волкова знает толк в жарком».

Я проснулся с резким всхлипом, весь в холодному поту, с бешено колотящимся сердцем. И тут же взвыл от неожиданности – прямо надо мной склонилось рыжее, веснушчатое лицо Громира.

– Вставай-вставай-вставай! Ты на завтрак идёшь? Мы лично жрать хотим так, что даже дракона бы съели! – его голос гремел, как гром среди ясного неба.

Я отшатнулся, ударившись затылком о спинку кровати.

– Это потому что вы не ужинали, – сонно процедил я, потирая затылок и пытаясь отогнать остатки кошмара.

Зигги, уже одетый и протирающий очки, задумчиво произнёс:

– А я думаю, почему вечера не помню… – Он посмотрел на меня с лёгким укором. – Ты нас, кажется, совсем вырубил.

– Угу, – я с трудом поднялся, спустив ноги с кровати. Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом. – Как вообще ваш первый день? – спросил я, пытаясь перевести тему с вчерашних событий.

– Восхитительно! – воскликнул Громир, размахивая руками, словно пытаясь обнять невидимого великана. – Магия – это сила! Но нам есть чему ещё поучиться.

– Это точно, – вздохнул Зигги, водружая очки на нос. – Очень много теории. А у тебя? Как дела? Опять всю ночь куролесил?

Громир фыркнул и, подмигнув, с преувеличенной страстью изобразил поцелуй с невидимой девушкой, громко чмокнув воздух и обняв себя за плечи.

Я посмотрел на них, на их простые, весёлые лица, и почувствовал себя инопланетянином.

– Мы расстались, – сказал я тихо, но твёрдо. – И не нужно лишних вопросов.

Слова повисли в воздухе, словно морозный узор на стекле. Громир замер с глупой ухмылкой на лице. Зигги перестал поправлять очки. Они переглянулись – быстро, понимающе. Веселье мгновенно испарилось, уступив место неловкому, почти что бережному молчанию.

* * *

Я сидел за столом в столовой, уставившись в свою тарелку. Вилка в моей руке с механическим, почти злобным упорством ковыряла несчастную яичницу, размазывая желток по краям тарелки. Мир вокруг меня был слегка размыт, как будто кто-то накрыл его влажной марлей.

Мои друзья, напротив, были полны энергии. Их болтовня была тем самым фоновым шумом, который я почти не слышал, пока голос Зигги не вознесся чуть выше, привлекая мое смутное внимание.

– … значит, так, – говорил Зигги, постукивая пальцем по столу с видом заговорщика. – Клуб для тех, кто понял, что женская магия куда опаснее любой учебной. Нам нужно название. Сильное. Вызывающее доверие у потенциальных… жертв обстоятельств.

Рыжий, набивая рот булкой, хмыкнул:

– «Общество обожжённых»? Прямо в девиз: «Опытным путём доказали, что огонь – не самая обжигающая стихия».

– Банально, – отрезал Зигги, морща нос. – Слишком прямо. Нужна ирония. Самоирония! Например… «Лига разбитых надежд и слегка помятых сердец».

– Долго! – возразил Рыжий, качая головой. – Никто не запомнит. Давай короче. «Братство Клинка». Звучит угрожающе! Намёк на то, что они могут воткнуть нож в спину.

– Слишком агрессивно. Мы же не секта мракобесов, а сообщество просветлённых горьким опытом, – Зигги принял задумчивый вид, глядя в потолок. – Как насчёт… «Клан Неверующих»? Девиз: «Однажды уже обманули. Второй раз не получится».

Рыжий фыркнул:

– Скучно! Нужно что-то с юморком. Чтобы не так грустно было. «Союз Уязвимых Доспехов»! Потому что любая, даже самая крепкая броня, перед ними бессильна.

– О, это уже лучше! – оживился Зигги. – Или вот… «Орден Пересмотренных Жизненных Позиций». Сразу видно – парни с интеллектом, которые сделали выводы.

– «Выводов»? – Рыжий хохотнул. – Да мы пока только констатируем факт: они прекрасны, как утренняя заря, и коварны, как голодный василиск! Я вот что предложу: «Общество честных простаков». Красиво и правдиво!

– Слишком самокритично, – покачал головой Зигги. – Мы должны вызывать не жалость, а уважение. «Альянс Свободных От Иллюзий».

– «Альянс»… – протянул Рыжий, размышляя. – Звучит солидно. А можно с аббревиатурой, чтобы вообще солидно было. Например… «К. О. Т.» – Клуб Опытных Терпил.

Они разразились дружным смехом. Я вздохнул и ткнул вилкой в окончательно уничтоженную яичницу. Их бред казался таким же простым и бесхитростным, как этот завтрак. И почему-то невероятно далёким.

И тут рядом со мной на скамью с лёгким стуком плюхнулось чьё-то тело. От него пахло чем-то цветочным и незнакомым.

– Привет, – прозвучал осторожный, на удивление ласковый голосок, в котором я с трудом узнал привычные металлические нотки.

Я медленно повернулся. На меня смотрела Катя. Не ледяная староста, а какая-то другая. Её взгляд был робким, почти виноватым, а щёки порозовели.

– Привет, – буркнул я, откладывая вилку-убийцу.

– Директриса Вейн просила составить для тебя индивидуальное расписание, – она заметно нервничала, перебирая край своей сумки. – Я вот… набросала кое-что. Можешь посмотреть.

Она вытащила аккуратно сложенный лист бумаги и протянула его мне. Сделала она это так неловко, что наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Она тут же отдёрнула руку, будто обожглась.

– Спасибо, – я взял листок. – Я посмотрю после завтрака.

– Хорошо, – она кивнула, и на её губах расцвела маленькая, но самая что ни на есть настоящая улыбка. – Хорошего учебного дня, Роберт.

– И тебе.

Она встала и практически побежала к выходу, ловко лавируя между столами, и на её лице застыло то самое счастливое выражение.

За столом воцарилась минутная оглушительная тишина, которую нарушил Зигги, уронивший ложку с характерным лязгом.

– Это что сейчас было⁈ – выдавил он, вытаращив глаза.

– А что было? – сделал я самое невинное лицо, какое смог. – Катя дала мне расписание. Вы же всё слышали.

– «Катя дала мне расписание», – передразнил меня Зигги таким писклявым голоском, что я посмотрел на него как на ненормального.

– Ага, уши нам не заговаривай, – флегматично вставил Рыжий, доедая свою порцию. – Раньше было: «Фон Дарквуд, ты труп!», «Фон Дарквуд, ты кусок дерьма!», «Фон Дарквуд, тебя отчислят!», «Фон Дарквуд, ты портишь имя аристократа!». А теперь – «Хорошего учебного дня, Роберт». Ну да, ну да.