Текст книги "Тайна кода да Винчи"

Автор книги: Гарольд Голд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 31 страниц)

Глава XXXIV
ЗАДАНИЕ

Палач плеснул ведро холодной воды на окровавленное бесчувственное тело. На каменной скамье лежал Чезаре. – Я думаю, ему действительно больше нечего сказать, – кардинал Ровенна повернулся к Юлию II. – Его человек, Гонзалес, перед смертью под пытками признался капитану Гуэрра, что той ночью ждал Джулиано и эту ведьму у переправы через Тибр. Однако инженер да Винчи, которому было поручено вывести их из города, так и не явился. А позже ваши люди в Милане донесли, что еретичка все еще у Медичи. Правда, неизвестно, где именно они ее прячут. Мессере Леонардо бежал во Флоренцию. Сейчас он там. Если вы пожелаете, мы можем допросить и его.

Папа покачал головой. Его худое бледное лицо, покрытое глубокими морщинами, казалось высеченным из камня. Наконец он кивнул в сторону полумертвого герцога:

– Отправьте эту падаль к Фердинанду. Только подлечите сначала, чтобы не сдох по дороге.

Гвардейцы положили Борджиа на носилки и унесли.

– Полагаю, нам и в самом деле надлежит прояснить, какова роль инженера да Винчи во всей этой истории, – задумчиво произнес папа.

Кардинал Ровенна невольно оглянулся на пыточный застенок.

– Нет! – Юлий сердито одернул его. – Разумеется, другими средствами.

Ровенна недоуменно приподнял бровь.

Папа высоко ценил своего преданного сторонника, однако в глубине души продолжал считать солдафоном. Юлий был тщеславен до мозга костей. Он хотел стать самым великим понтификом при жизни и оставаться таковым после смерти. Поэтому, едва вступив на престол, сразу сделал заказ величайшему скульптору из всех живущих – Микеланджело. Папа заказал ему свою гробницу. Но это было не обычное помпезное надгробие, как у его предшественников. Это должен был быть отдельный ковчег, украшенный сорока статуями и гигантской фигурой Моисея в пять локтей высотой. Юлий искренне считал себя тем пастырем, что выведет заблудшую церковь на истинный путь, укрепит ее влияние и сокрушит врагов. Двадцать лет он ждал и делал все возможное, чтобы его мечты осуществились.

– Боже, Марчелло, – Юлий обернулся к кардиналу Ровенне, – неужели ты хочешь одним махом перечеркнуть все наши деяния? Ты видел трапезную в миланском монастыре Санта-Мария делла Грацие?

– Да, – непонимающе кивнул Ровенна. – Вы про «Тайную Вечерю»? Хорошая фреска…

– «Хорошая фреска»? Гениальная! Микеланджело и Рафаэлю никогда не сделать ничего подобного! Этот человек обессмертил себя в веках! – раздраженно крикнул папа. – И ты хочешь, чтобы я приказал арестовать его и подвергнуть пыткам?! Чтобы по прошествии веков обо мне говорили: «Юлий II, убийца и гонитель Леонардо да Винчи»?!

– Да Винчи предатель, – упрямо возразил Ровенна. – Он служил вашему врагу Борджиа и, прошу заметить, помог спастись туринской ведьме. Я полагаю, он тоже участвует в заговоре.

– Век спустя никто не будет помнить, кому он служил и в каких заговорах участвовал, – папа с досадой отмахнулся от кардинала. – Не вмешивайтесь в это дело. Я займусь им лично.

Кардинал Ровенна промолчал, но в глазах его ясно читалась обида.

– И что все в нем находят? – ворчал он себе под нос, пересекая внутренний двор Бельведера. Восхищения папы картинами и фресками Леонардо кардинал не разделял. – Маэстро Рафаэль рисует ничуть не хуже, не говоря уже о том, что гораздо быстрее, и человек притом довольно милый. На его фоне заносчивость да Винчи выглядит просто неуместно. Сын служанки и нотариуса, а ведет себя так, будто он Господь Бог…

* * *

Личные покои Юлия II в Бельведере еще не были готовы. Он не разделял пристрастия Александра VI к маленьким уютным кабинетам, набитым диванами, подушками и шелковыми драпировками. Новый папа желал видеть огромные мраморные залы, строгие и холодные, под стать его натуре.

Пока же он занял скромную келью кардинала Пикколомини, что побыл папой всего двадцать дней, и несколько прилегающих комнат, соединенных анфиладой. Первая из них была его личной приемной, вторая кабинетом, третья небольшой гостиной, а четвертая служила спальней.

Войдя, Юлий затворил за собой двери. Неожиданно справа мелькнула тень, и что-то черное с визгом прыгнуло папе на плечи.

Тот судорожным движением отшвырнул нечто в сторону, едва устояв на ногах от сердечной боли.

– Фу-у-х… – громко выдохнул он.

Это была кошка. Черная, гладкая, со злыми желтыми глазами. Настоящая маленькая пантера.

– Черт побери, Франческо, сколько раз я просил не приводить сюда это животное! – разозлился Юлий. – Оно меня до смерти напугало!

Папа прошел через длинный коридор. На его кровати вальяжно развалился черноволосый мужчина с удивительно красивым, правильным лицом. Он был высокого роста, но при этом гармонично сложен. Плотно облегающая темная одежда обрисовывала атлетическую фигуру. Если бы не глаза и мимика, об этом мужчине можно было бы сказать, что он – воплощенная красота.

Глаза у него были черные, большие и продолговатые, с густыми ресницами и тонкими, плавными бровями. Они блестели и лихорадочно перебегали с одного предмета на другой. Четко очерченные яркие губы постоянно кривились, причмокивали, жевали.

– Ты меня звал? – фамильярно спросил он папу, откидываясь назад на подушки и скрещивая вытянутые ноги.

На секунду лицо его перестало двигаться и застыло. Так оно казалось верхом совершенства, а проникновенный взгляд бездонных черных глаз завораживал.

– Тебе придется вернуться во Флоренцию, Франческо, – без долгих предисловий сказал Юлий. – Как скульптор ты здесь вряд ли понадобишься…

Молодой человек зашелся таким диким, истерическим смехом, что папе на секунду стало страшно.

– Для тебя есть задание, – насупив брови, сказал папа.

Глава XXXV
ТРАПЕЗНАЯ

– И куда мы теперь? – спросил я, когда мы с Диком вышли из здания миланского аэропорта.

– В трапезную, – ответил Дик.

– В трапезную? Ты проголодался?

Дик рассмеялся и жестом подозвал такси.

– Санта-Мария делла Грацие, – крикнул он.

– Santa Maria della Grazie! – весело отозвался водитель желтой «Alfa-Romeo». – Santa Maria della Grazie! Prego, signore! Prego![8][8]
  Санта-Мария делла Грацие! Пожалуйста, господа! Пожалуйста! (итал.).


[Закрыть]

Мы забрались на заднее сиденье машины.

– Дик, откуда ты знаешь, куда ехать? – удивленно спросил я.

– На марке – Леонардо, на штемпеле – Милан. Куда еще ехать, если не в Санта-Мария делла Грацие?

Я посмотрел на Дика с еще большим недоумением.

– «Тайная Вечеря»! Величайшая картина Леонардо! – рассмеялся он. – Она на стене монастырской трапезной Санта-Мария делла Грацие.

– Leonardo! Leonardo! Santa Maria della Grazie! – подхватил водитель и залопотал что-то на итальянском языке.

– Ты понимаешь, что он говорит? – шепотом спросил я у Дика.

– Он говорит, что мы правильно сделали – приехав в Милан, сразу направились в Санта-Мария делла Грацие.

– И почему же?

– Потому что фреска Леонардо святая и чудотворная, хотя Папа так и не считает, – продолжал переводить Дик, то и дело вставляя в монолог водителя слова «си», «грацие» и «даккордо». – Во время второй мировой войны англичане бомбили Милан. Здание трапезной было почти разрушено – рухнули три стены и крыша. Не пострадала только одна стена – с фреской Леонардо. Много еще чудес перечисляет разных…

– А почему папа не считает ее чудотворной, раз такое дело?

– Автор картины – слишком противоречивая фигура, – печально улыбнулся Дик.

– Из-за гомосексуализма? – этот вопрос вырвался у меня сам собой, и я почувствовал себя ужасно неловко.

– В Средние века считали, что у Леонардо сговор с Дьяволом, слишком он опередил свое время, – ответил Дик.– А потом выяснилось, что он якобы был магистром Приората Сиона, каббалистом… В общем, есть на него досье в Ватикане.

Мне вдруг стало холодно. Я запахнул полы куртки и сложил руки на груди. Дик продолжал говорить с таксистом. Под звуки их голосов, ловя краем глаза пейзажи пригородов Милана, я и задремал.

* * *

– Si puo' pagare in dollari?[9][9]
  Можно заплатить в долларах? (итал.)


[Закрыть] – расслышал я сквозь сон.

– Grazie, arrivederci![10][10]
  Спасибо, до свидания! (итал.)


[Закрыть]

– Просыпайся, приехали! – Дик потянул меня за рукав.

Я открыл глаза и, еще плохо соображая, выбрался из машины. Прямо перед нами высилась внушительная стена из красного кирпича.

– Пойдем! – позвал Дик. – Таксист сказал, что билеты надо предварительно заказывать, но попробуем что-нибудь придумать.

Мы пересекли небольшую площадь перед монастырем и зашли внутрь. Дик о чем-то долго разговаривал с девушкой за стеклянной перегородкой музейной кассы. Он активно жестикулировал, время от времени показывая в мою сторону. Они смеялись, потом лицо девушки стало серьезным…

– Вот! – Дик с удовольствием продемонстрировал два билета. – Сказал, что ты не можешь из Милана улететь – боишься в самолет садиться. Так что мы здесь не просто так, а за благословением.

– И она поверила?

В ответ Дик только повертел у меня перед носом билетами.

– Но придется подождать. Запускают по двадцать пять человек каждые десять минут.

Мы вышли на улицу и расположились на каменных скамейках, стоящих вокруг высоких цветочных клумб.

Глава XXXVI
ФРАНЦУЗЫ

После нелепой, трагической гибели Пьетро Медичи Джулиано еще глубже погрузился в свои мистические опыты. Отведенные ему покои он превратил в нечто среднее между алхимической лабораторией и языческим храмом.

Шарль Д'Амбуаз, французский вице-король, не обращал на это особенного внимания. Гораздо больше его беспокоили планы нового папы.

– Досадно, что вы потерпели поражение, ваше преосвященство, – сочувственно сказал он Джованни. – Признаться, ваше избрание было бы для нас очень желательным.

Кардинал Медичи улыбнулся. Похоже, он меньше всех был расстроен своим проигрышем. Биббиена настоятельно советовал ему не говорить хотя бы «я не думал, что за меня вообще кто-то будет голосовать».

– Что это за история с девушкой, которую ваш старший брат, мир его праху, и герцог Валентино якобы хотели сделать папой?– прищурился наместник.

При французском дворе Чезаре Борджиа называли согласно титулу, пожалованному Людовиком.

Джованни притворно беспечно рассмеялся и махнул рукой:

– О, мой бедный брат, упокой Господь его душу, был на грани помешательства, когда его изгнали из Флоренции. Неудивительно, что он попал под влияние Джулиано. А Джулиано… впрочем, вы и сами видите.

Д'Амбуаз понимающе покачал головой. По счастью, он не стал задавать вопросов. У него был свой, весьма надежный осведомитель…

Глава XXXVII
РУКОПИСИ

В Милане – зима. Не сказать что слишком холодно. Но когда видишь итальянок преклонного возраста, чинно разгуливающих в норковых шубах, становится зябко.

– Не расходитесь! – скомандовал долговязый, похожий на гнутую спицу, мужчина. – Быстро все сюда! Я хочу успеть рассказать об Атлантическом кодексе, пока у вас все из головы не выветрилось… Майк, тебе отдельное приглашение? Мы входим в музей уже через двадцать минут! Сэм, Брюс, я кому говорю?! Сара, Николь, а вы куда собрались?!

Группа студентов из Соединенных Штатов только что выгрузилась из туристического автобуса и уже готова была разбрестись по площади перед Санта-Мария делла Грацие, но властный голос преподавателя призывал измученную экскурсиями молодежь к интеллектуальной работе. Юноши и девушки – смеялись, шутили, дурачились, подначивали друг друга. Им было не до преподавателя и его «кодекса».

– Господи, как же давно это было! – прошептал я, засмотревшись на этих юных оболтусов. – А кажется, еще пару лет назад… И все чувствуешь себя молодым, даже в зеркало смотришь – не замечаешь. А вот так видишь их, понимаешь, что если им сейчас двадцать, двадцать с небольшим, то родились они в середине восьмидесятых, а значит, тебе… Даже лучше и не думать.

Дик с нежностью посмотрел на меня и дружески толкнул плечом – мол, ничего, не расстраивайся, рано еще себя со счетов списывать.

– Так, прекратили шуметь! – «погнутой спице» удалось собрать в кучу своих студентов. – Кто еще помнит, где мы только что были?

– В библиотеке, – выкрикнул коренастый юноша в синей бейсболке, считая, видимо, что одна его интонация может претендовать на то, чтобы считаться хорошей шуткой.

– Мы были в Библиотеке Амброзиана, а не в библиотеке, Дилан! – огрызнулся преподаватель. На вид ему было лет тридцать-тридцать пять.

– Да, сэр! – ухмыльнулся тот. – В Библиотеке Ам-брозиа-на!

– Вы видели Атлантический Кодекс Леонардо да Винчи, – преподаватель решил больше не диспутировать со студентами. – Это одно из самых крупных собраний рукописей Леонардо. Сколько, вы думаете, могут стоить эти бумаги?…

Гомон в толпе студентов стих. Они задумались. А мне оставалось только подивиться смекалке этого преподавателя. Он смог их заинтересовать!

– Не трудитесь, – улыбнулся преподаватель. – Все равно не ответите. Билл Гейтс готов платить по полмиллиона долларов за лист рукописей Леонардо. По крайней мере такие деньги он выложил в последний раз на аукционе «Кристи». А вы сейчас видели тысячу двести восемьдесят шесть листов, то есть смотрели на две трети миллиарда баксов. Впечатляет?

Толпа студентов воодушевленно загудела и закивала.

– Но ведь это странно, согласитесь… – преподаватель обвел глазами учеников. – Почему люди готовы платить такие деньги за кусок исписанной бумаги? Это ведь не картины, а просто записи.

– Может быть, в них какая-то тайна… – предположила одна из студенток.

– Логично, – согласился преподаватель. – Но какая тайна может стоить так дорого?

– Только тайна личной жизни! – пошутил кто-то из задних рядов.

– Хорошая версия! – подхватил учитель, но эти слова прозвучали с явным подвохом. – Рукописи Леонардо были завещаны другу и ученику художника – синьору Франческо Мельци. Впрочем, после смерти учителя Мелъци зачем-то инсценирует уничтожение рукописей…

– Зачем?! – спросил один из студентов. – Это же целое состояние!

– Брюс, ты спрашиваешь, для кого разыгрывался этот спектакль? Неизвестно, – преподаватель пожал плечами и продолжил: – Полвека о рукописях не было слышно ни слова, хотя их уже начали разыскивать. Зачем и кому они понадобились? Опять-таки неизвестно. Перед самой смертью Мельци объединяет несколько страниц из архива Леонардо и называет их «Трактатом о живописи». Остальные документы оказываются в руках Орацио – юноши, которого Мельци, не имея собственных детей, усыновил. Тот, смекнув, что бумаги «какого-то старика Леонардо» могут стоить неплохих денег, открыл бизнес. Так архив рассеялся. Но примечательно, что к этому времени он уже был изрядно отредактирован. Из многих листов были вырезаны целые фрагменты! Что заставило Мельци так поступить с бумагами учителя, которого он боготворил всю свою жизнь?

– Вы намекаете, что этот Мельци хотел что-то скрыть? – спросила одна из студенток.

– Хотел! – выкрикнул красавчик из заднего ряда, обнимавший за талию сразу двух девушек. – Они все были геями! Его даже судили за содомию! Понятно, что этот Мельци хотел скрыть!

– Майк, светлая идея! – поддержал учитель, но в его голосе проскользнула издевка. – Полагаю, ты в этом неплохо смыслишь!

Студенты рассмеялись. Дав им это мгновение, чтобы они перевели дух, учитель продолжил:

– Но вы зря смеетесь. То, о чем сказал Майк, это распространенная версия. Леонардо действительно был геем и, как шутили современники, набирал учеников в свою мастерскую не по признаку таланта, а за внешние данные. Известно также, что Леонардо вел дневник. И эти дневниковые записи перемежались в его рукописях с научными открытиями и философскими сентенциями. И нет ничего странного, что Мельци мог хотеть вымарать какие-то «скандальные» свидетельства из биографии своего нежно любимого учителя…

– Вот! – обиженно выкрикнул Майк. – А вы ржете! Дураки.

– Только есть проблема… – улыбнулся учитель и снисходительно посмотрел на Майка. – Гомосексуальность осуждалась лишь формально. Отец отдал Леонардо в школу художника Вероккьо, зная, что тот славится во Флоренции своей любовью к мальчикам. Кстати, геев называли в Европе именно «флорентийцами». Многие римские папы того времени открыто жили с юношами. А Юлий II и вовсе передал престол своему любовнику – Льву X. Оба эти папы были хорошо знакомы с Леонардо. Гомосексуалистами были и Боттичелли, и Микеланджело…

– Это его любовные сонеты посвящены юношам? – спросила одна из студенток.

– Совершенно верно, – улыбнулся «спица». – Кстати, нам еще предстоит увидеть в Ватикане Сикстинскую капеллу Микеланджело. Фреска Страшного Суда, занимающая всю алтарную часть капеллы, была написана художником в 1536-1541 годах, по поручению папы Павла III. Все фигуры были изображены обнаженными, включая Христа…

– Голыми? Совсем?! – раздалось из толпы.

– Совсем голыми, – подтвердил преподаватель. – Их «одели» только в 1565 году. Художника, выполнившего эту моральную обязанность по приказу папы Пия IV, Даниэле де Вольтера, прозвали за это «Брагеттоне», что значит исподнишник.

Студенты необычайно развеселились, представляя себе, как какой-то несчастный художник закрашивает причинное место Господа и святых.

– Ну тихо, тихо! – крикнул преподаватель. – В общем, Майк, должен тебе сказать, твоя версия не выдерживает критики.

– Но его ведь даже судили за содомию! – возразил Майк, который, как оказалось, был неплохо осведомлен о подробностях сексуальной жизни художника.

– Судили? – переспросил преподаватель. – Нет, не судили. Допрашивали. Закон против содомии во Флоренции был таким, что осудить за этот «грех» было почти невозможно. Требовалось два свидетеля. Понятно, что против себя никто показаний не даст, поэтому суд должен был отыскать случайных зевак, которые видели «акт» и готовы были бы это подтвердить. Но часто ли вы сами занимаетесь сексом в присутствии двух людей, которые никак в этом не участвуют, а только смотрят и составляют на вас протокол?

Студенты рассмеялись. Из чего можно было заключить, что они делали это нечасто.

* * *

– Дик, – я повернулся к своему другу, – а этот лектор, он все правильно говорит? Это странно.

– Что странно? – переспросил Дик.

– Ну, ведь грех…

Дик посмотрел на меня и улыбнулся:

– С религиозной точки зрения?

– Ну да…

– А ты знаешь, за что Бог сжег Содом и Гоморру? – спросил Дик.

– За разврат. Однополая любовь…

– Нет, ответ неверный, – Дик отрицательно покачал головой. – В Библии написано, что в город пришли два Ангела Божьих. Они просили помощи у горожан, а те вместо помощи решили подвергнуть Ангелов сексуальному насилию…

– Ах, ну да! Вспомнил!

– А ты в курсе, что у Ангелов Божьих нет пола?

Я тупо уставился на Дика. Действительно!

– Содом и Гоморру сожгли за похабное отношение к Божьим посланникам, а не за любовь к мужчинам. В этом «содомский грех» – в пренебрежении Богом. И Христос, кстати, ни разу в Евангелиях не осудил гомосексуальность.

– Да прямо… – не поверил я.

– Не веришь, так возьми и перечитай, – ответил Дик. – Текст «про это» есть только у апостола Павла, а апостол Павел…

– Христа ни разу не видел, – менторским тоном подхватил я, понимая, что Дик скажет дальше.

– Совершенно верно, – кивнул головой Дик, но он уже рассердился и дальше говорил с все возрастающим раздражением. – И вообще, царь Давид любил Ионафана, а Ионафан из любви отдал Давиду свой трон! А Соломон, сын Давида, написал «Песнь Песней» от женского имени: «Да лобзает он меня лобзанием уст своих»! А Христос и вовсе называет себя «Женихом» и говорит ученикам своим: «Я приду к вам как Жених»! А Иоанн Богослов в ответ на это называет себя «любимейшим учеником» и постоянно лежит у Христа на груди! И вообще…

– Дик, тихо… – прошептал я. – Прости меня.

Я почувствовал себя неловко. Отвел глаза в сторону и случайно заметил Майка. Заметил и понял, что, к своему стыду, мало чем от него отличаюсь.

* * *

– Леонардо, – продолжал тем временем преподаватель, – на многие века опередил свое время. Его изобретения и открытия потрясают воображение, его полотна – подлинные шедевры живописи. Но его тайна остается неразгаданной, Франческо Мельци выполнил просьбу учителя и уничтожил ее. Возможно, что-то осталось в рукописях, именно поэтому их так ценят и разыскивают с таким рвением. Но даже если и найдут?… Что с того? Леонардо хорошо знал Каббалу и умел прятать знание. Глядя в будущее, он представлял себе, во что превратится мир, когда его открытия, его выдумки вроде танков, пушек или самолетов перестанут быть только его фантазией. Он смотрел на своего «Витрувианского человека» – распятого на кресте материи и колесованного духом – и понимал, во что человек превратит свое будущее. Все последние годы своей жизни Леонардо рисовал картины «Потопа», картины гибели человечества. И сейчас вы увидите фреску «Тайная Вечеря». Это главная картина Леонардо. В каком-то смысле это его Страшный Суд…

Преподаватель замолчал, какое-то время смотрел на затихших студентов, а потом показал на здание трапезной.

– Нам пора!