Текст книги "Тайна кода да Винчи"

Автор книги: Гарольд Голд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 31 страниц)

Глава CVIII
ГЕФСИМАНИЯ

Мы с Франческой и Диком сидели во внутреннем дворике больницы Сан-Рафаэля. Лечащий врач синьора Вазари заверил Франческу, что состояние здоровья ее отца, хотя и тяжелое, не вызывает серьезных опасений.

– Он поправится, дорогая! – убеждал ее доктор. – Обязательно поправится. Вот увидишь! А пока подожди. К нему сейчас нельзя. Когда он проснется, я тебя позову.

* * *

Франческа читала нам с Диком страницы рукописей:

«И были они в глубине сада Гефсиманского, на горе Елион, и были с Ним Петр, Иаков и Иоанн. И сказал им Господь: Душа Моя скорбит и тоскует. Будьте здесь и бодрствуйте!

И отошед немного, говорил так: Знаю, знаю, идут сюда воины и служители иудейские от первосвященников, чтобы брать Меня и предать смерти. Но не Меня погубят они, а себя. Кто ж сделал их слепыми?

Возвращается Он и находит учеников Своих спящими, и говорит Петру: Симон! Ты спишь? Не мог ты бодрствовать один час? Бодрствуйте и молитесь. Истинно, истинно говорю вам: плоть слаба, дух бодр.

И опять отошед, говорил Господь: Я открыл человекам имя Свое, но ничтожна вера их! Явлены им великие чудеса – мертвые воскресали, а расслабленные исцелялись; реки меняли русла и всякое зверье становилось послушным. Но что ж нужно им, чтоб уверовали?

И возвратившись, снова застал учеников Своих спящими; веки их отяжелели, и не знали они, что отвечать Ему.

И отошед третий раз, Он скорбел горше прежнего. И находился в борении, и был пот его что капли крови, падающие на землю.

И сказал: Пробил час! Ибо злобны, маловерны и слабы духом! Ибо темен их разум и глухо сердце! Ибо не спасения вечного, но чудес и удивления ищут!

Да отверзнутся небеса, и да падет с них дождь из огня и серы! Да поднимутся вслед за ним моря и поглотят города их и земли!

И будут искать тогда милость и Слово Божие. И не найдут! Потому что был Господь среди них; и явил Он могущество Свое Словом и Делом. Но не увидели они и не услышали! Да будет так!

И думал так Господь и так говорил, когда ощутил Он, вдруг, что есть в саду один бодрствующий. И вышед к Нему брат Его единоутробный – Иешуа, Сын Человеческий.

И говорит Иешуа такие слова к Господу: О, Иисус! Справедлив Гнев Твой и заслужена для грешников кара. Идут сюда человеки, чтобы взять Тебя и вести на суд как разбойника, хоть и явил Ты им великие чудеса. И заслуживают они смерти – за неверие и за веру ложную. Но милосерден Отец Твой и возлюбил род людской выше ангелов. Вспомни, ради одного праведника пощадил бы он Содом и Гоморру, будь же и Ты милосерден к человекам, как и Отец Твой!

И отвечал ему Иисус: Где же один праведник, что защитит род людской от истребления на веки вечные? Где праведник, что примет чашу сию вместо Меня и не убоится смертной муки во имя Мое?

И сказал ему Иешуа: Благослови мне, Господи, принять чашу сию вместо Тебя. И да простятся людям прегрешения их, ибо не ведают они, что творят. Час сей пробил не для Тебя. Час сей для меня. Вот воля Отца Твоего. Ибо сказано: пробьет час для Сына Человеческого.

И сошед сей же миг Ангел Божий на землю, осенив Сына Божьего Иисуса.

И явился Тот в истинном обличии Своем, с десницей огненной. И коснулся Он ею чела брата Своего и укрепил силы его, говоря: Кончено. Пришел час; вот предается Сын Человеческий в руки грешников. О чем скорбишь ты, брат мой? Возрадуйся. Через тебя обретет род людской спасение свое.

И отвечал Иешуа, восплакав от великой тоски: Доныне ничего не просил Тебя, Господи. Но в сей час прошу: не оставь род мой, жену мою и детей моих Своей милостью и даруй им защиту Свою во все дни, Господи! Ибо останутся они одни, и не смогу я защитить их.

И Иисус отвечал брату своему, Сыну Человеческому: Вот наступает час, и настал уже, что рассеются они по миру, и каждый в свою сторону. И обретут Меня в мире до скончания времен. И будут иметь в мире скорбь; но Я укреплю их, ибо ты просил.

Пришел час твой, Иешуа. Вот идут брать тебя, чтобы вести на смерть. И будут думать, что взяли Меня, и воздадут тебе муку смертную, что предназначена Мне. Ответь же сейчас: по силам ли тебе она? Не дрогнет ли дух твой?

И явил Иисус брату своему то, что будет. И увидел тот крест свой и поношение и ощутил, как разрывается плоть его железными гвоздями.

И возрыдал он тогда и восплакал от великого ужаса и скорби.

И снова спрашивал его Иисус: По силам тебе чаша сия?

И призвав веру свою, снова отвечал Иешуа: Да, Господи.

Тогда явил ему Иисус Ад разверзшийся и такие муки, что ждут брата Его единоутробного, каких никому доселе не довелось терпеть. За все грехи рода людского, за всю злобу, суету и безверие.

И третий раз спрашивал его Иисус: По-прежнему желаешь ты чаши сей?

И третий раз отвечал Иешуа: Да, Господи.

И тогда сказал Иисус: Если до смерти не отречешься от воли своей и не отодвинешь чашу сию – спасется мир людской; и отложу Я Суд Свой до конца времен. Если же скажешь только: Господи, велика власть Твоя, пронеси чашу сию мимо меня, ибо слаб я; мука твоя прекратится, а с нею и род людской. Ибо нет в нем больше праведника и нет Слова Божьего.

И в миг этот дух Иешуа укрепился и душа его обрела мир.

Теперь стоял он один в саду Гефсиманском, и была на нем одежда брата его, Сына Божьего.

Вышед он к ученикам Его. И приняли те Иешуа – Сына Человеческого, за Иисуса и не распознали подмены.

Иуда же, взяв отряд воинов и служителей от первосвященников и фарисеев, приходит туда с фонарями и светильниками и оружием.

Иешуа же зная все, что будет с ним, вышел и сказал им: Кого ищете, братья человеческие?

И отвечали ему: Иисуса из Назарета.

Иешуа говорит им: Это я.

Тогда обступили его ученики.

Но снова просил Иешуа воинов и служителей: Кого ищете?

И снова отвечали они: Иисуса из Назарета.

И сказал Иешуа: Это я, и если меня ищите, оставьте тех, кто со мной, пусть идут. И да сбудется реченное Им – чаша сия для меня одного.

Тогда воины и служители иудейские взяли Иешуа и связали его; ибо не имели сомнения, что он – Иисус из Назарета».

Голос Франчески дрожал. Она закончила чтение.

* * *

Я протер глаза, стыдясь своих чувств, утирая набежавшие слезы. И только сейчас, подняв глаза, увидел перед собой огромную фреску, потрясающую копию, занимающую собой целую стену внутреннего двора.

– «Тайная Вечеря», – прошептал я. – Дик…

Я не верил своим глазам. Один из апостолов держал руку в том самом положении, которое постоянно повторяется в картинах, – устремленный вверх, указующий в небеса палец.

– Что? – Дик посмотрел на меня, словно проснувшись от тяжелого сна.

– Кто этот апостол, показывающий вверх?

– Это апостол Фома. А что? – машинально ответил Дик и тут же спохватился: – Фома! И тут этот знак?! Господи, но о чем же он говорит?… «Мадонна в гроте», «Святая Анна», последняя картина – «Иоанн Креститель». В самых главных картинах… О чем?…

– Он всегда как-то связан с Иоанном Крестителем, – задумчиво сказала Франческа.

– А Иоанн Креститель у Леонардо – это «спрятанный» брат Христа, – продолжил я.

– И Фома – это тоже символ брата, из-за перевода, – подхватил Дик. – Ну, и каков вердикт? О чем предупреждает этот знак?

Мы втроем замерли.

Франческа просмотрела рукописные листы, лежащие у нее на коленях, вынула один из них и прочла:

«И говорит Иешуа такие слова к Господу: О, Иисус! Справедлив Гнев Твой и заслужена для грешников кара. Идут сюда человеки, чтобы взять Тебя и вести на суд как разбойника, хоть и явил Ты им великие чудеса. И заслуживают они смерти – за неверие и за веру ложную. Но милосерден Отец Твой и возлюбил род людской выше ангелов. Вспомни, ради одного праведника пощадил бы он Содом и Гоморру, будь же и Ты милосерден к человекам, как и Отец Твой!

И отвечал ему Иисус: Где же один праведник, что защитит род людской от истребления на веки вечные? Где праведник, что примет чашу сию вместо Меня и не убоится смертной муки во имя Мое?

И сказал ему Иешуа: Благослови мне, Господи, принять чашу сию вместо Тебя. И да простятся людям прегрешения их, ибо не ведают они, что творят. Час сей пробил не для Тебя. Час сей для меня. Вот воля Отца Твоего. Ибо сказано: пробьет час для Сына Человеческого».

– И?… – удивленно спросил Дик, когда Франческа закончила читать этот отрывок.

– Один праведник… – прошептал я.

– Это не перст, указующий в небеса, это один! – понял Дик.

– Один праведник ради одного праведника, – шептала Франческа. – Всего ради одного. Один.

– Алеф, – произнес я, чувствуя, что круг загадок замкнулся. – Единица. Бог и распятый человек.

– Витрувианский.

Глава CIX
АВТОПОРТРЕТ

Франциск молчал. Он просто не мог говорить. Так невероятно было то, что он услышал из уст своего придворного мудреца.

– Правильно ли я понял вас… – сказал наконец король, решившись задать художнику свой главный вопрос. – Мона Панчифика принадлежит к великому роду единоутробного, умершего на кресте брата Иисуса Христа?

– Так говорят…

– Но я не понимаю другого, – торопливо продолжил молодой король. – Медичи, Борджиа, флорентийская Синьория, епископы, кардиналы, герцоги, императоры, Ватикан… Все они разыгрывали христову карту в своих политических интересах. Но вы… вы, мессере Леонардо? Вы всегда были чужды политике. Зачем вы неотступно следовали за девушкой со дня ее появления в Италии? Зачем вы нанимались на службу ко всем, кто решал ее судьбу? Зачем же вам было ввязываться в такую опасную игру?…

Леонардо провел ладонью по истершимся стекляшкам, взял в руки красный карандаш и коснулся им своего автопортрета.

– Верите ли вы, что вся жизнь может измениться в один миг? – спросил он у Франциска, добавляя штрихи к своему картону. – Что все, во что вы верили и считали истинным, оказывается ложью. А правда столь невероятна, что поверить в нее невозможно.

Франциск промолчал.

– Давно, больше двадцати лет назад, в Милане, в больнице Оспедале ди Маджоре я встретил одну женщину. Она умирала. Звали ее… Катарина. Девочкой она жила в Англии, в уединенном поместье, с матерью и старшей сестрой. Однажды на пороге их дома появился странный человек, который представился графом де Креди, другом их покойного отца, и сказал, что семье Катарины угрожает опасность. Так начались их скитания. Какое-то время они прятались во Франции, но в Блуа на них напали, а граф де Креди, их защитник, погиб. Они бежали в Италию. Там Катарина тяжело заболела, и матери пришлось оставить девочку в одной горной деревне. Мать обещала вернуться, но ни ее, ни свою сестру за многие годы жизни Катарина больше не видела.

– Но к чему, мессере Леонардо, вы рассказываете мне эту историю? – спросил король.

Леонардо поднял на Франциска глаза и долго смотрел на его красивое, молодое лицо.

– Катарина открыла мне тайну Святого Грааля, – ответил Леонардо. – Так называют тех, в ком течет кровь истинного Спасителя, – чашей искупления, которую Человек принял от Бога. И теперь Бог охраняет Святой Грааль. Дети истинного Спасителя и дети его детей не знали чумы, не умирали от диких животных, и всякий, кто задумывал против них злое, падал мертвым. Ни зверь, ни человек не мог причинить им вреда. Они подвластны только внутренним болезням, исходящим от них самих.

– Но откуда Катарина знала об этом? – не в силах сдержать внутреннее напряжение, король стал медленно раскачиваться из стороны в сторону.

Леонардо улыбнулся – едва заметно, лишь уголками глаз.

– Святой Грааль знает о том, кто он, – ответил художник.

– Эта женщина была… – голос короля дрогнул и оборвался.

– Да, – ответил Леонардо. – И она просила меня разыскать ее сестру или детей ее сестры, если они есть у нее. Разыскать, чтобы защитить.

– Вы оберегали Святой Грааль… – теперь в голове Франциска все сложилось. – Но как вы узнали, что это мона Панчифика?… Из-за Плащаницы? Но ведь она была совсем девочкой, когда Пьетро Медичи нашел ее в Турине, разве она могла быть сестрой той женщины?

– Панчифика была ее племянницей, – Леонардо снова взял карандаш и коснулся своего автопортрета. – Это ее мать, что умерла в Турине на руках у Пьетро, была сестрой Катарины.

– И все-таки, как вы узнали, что это именно она?. – король повернул голову и не отрываясь смотрел на Джоконду, самое совершенное из творений Леонардо.

– Особенные внешние черты, которые наследуют все потомки человека, спасшего на кресте этот грешный мир, – Леонардо бросил последний взгляд в зеркало, взглянул на свой автопортрет и отложил карандаш. – Я видел Катарину, я знаю… – на секунду его голос пропал, будто художник проглотил слово. – И узнал Панчифику. Это вся история, ваше величество.

* * *

Несколько дней после этого разговора Франциск был подавлен и задумчив. Кардинал Шарни, его ближайший советник, записал в своем дневнике: «Дружба с да Винчи вредна его величеству. Король становится мечтательным. Не говоря уже о том, что тратит слишком много золота на содержание этого странного человека. За портрет какой-то неизвестной флорентийки король заплатил двадцать тысяч дукатов. Немыслимо!»

Глава CХ
ПРОЩАНИЕ

Лечащий врач синьора Вазари спустился в больничный двор и жестом позвал к себе Франческу.

– Он пришел в сознание?! – воскликнула она.

Врач утвердительно покачал головой и улыбнулся.

Слезы выступили у нее на глазах, и она побежала ко входу. Я собрался пойти вместе с Франческой, но врач остановил меня.

– Пока еще рано, синьор Вазари еще очень слаб, – сказал он извиняющимся тоном.– Лучше, молодой человек, если вы навестите его завтра. А сейчас только Франческа. Пойдем, дорогая, – доктор отечески обнял ее за плечи и повел в глубь больничного коридора.

* * *

Я вернулся во двор, к Дику.

– Ну что, я поехал, – деловито сказал Дик и встал со скамейки. – Я больше не нужен.

– Поедешь? – я растерялся. – Куда, Дик? А я?

– А ты останешься с ней, – Дик улыбнулся и удивленно пожал плечами, словно другого и быть не может. – Синьора Франческа Вазари нуждается в защите. В твоей защите.

– Но… – я не понял, что Дик имеет в виду, так странно прозвучали его слова.

– Конечно, тебя же привели в ее дом. Ты забыл? Там… – рука Дика сама собой потянулась к небу, он улыбнулся, а его голова склонилась чуть набок. – Там не совершают ошибок.

Я смотрел на него, идущего прочь, к больничным воротам. Я смотрел на его легкую, свободную походку, и каждый его шаг – уверенный и спокойный – отдавался в моем сердце странной, не известной мне прежде болью. У меня оставался еще один вопрос… еще один важный вопрос.

– Дик! – закричал я, когда он был уже на выходе. – Дик, подожди!

Он повернулся, я бросился к нему бегом, словно желая поспеть на уходящий поезд.

– Дик, я хотел тебя спросить… – сказал я, добежав до него и едва переводя сбившееся дыхание.

– Да, – Дик смотрел на меня своими светлыми, лучащимися глазами. – Что?

– А-а-а… картины Леонардо… м-м-м… – блеял я, не зная толком, что хочу спросить и как это надо спрашивать. – Мы все прочли? Ну, в смысле, все разгадали? Я имею в виду, что больше… картины… тайны…

Дик рассмеялся – весело, счастливо.

– Остались еще две парные картины, – ответил он, не дожидаясь, пока я наконец соберусь с мыслями.

– Какие?…

– «Вакх» и «Иоанн Креститель», – сказал Дик.

– И что?

– Считается, что на них один человек, – загадочно улыбнулся Дик, – только один Вакх, а другой – Иоанн Креститель.

– Но что это может значить?

Дик не спешил с ответом, он посмотрел куда-то вдаль и в небо, а потом сказал:

– Леонардо вернул миру античность. Он вернул миру правду. Есть в человеке вакхическое начало, а есть начало аполлоническое. И есть две любви. И каждое сердце способно на то и на другое. Дальше – лишь вопрос выбора. Я сделал его однажды, на берегу средиземного моря. Вот. А остальное, если захочешь, найдешь в книгах. Ты забыл?… Все рукописи давно превратились в книги.

Глава CXI
СМЕРТЬ

– Франческо! – слабым голосом позвал Леонардо.

– Я здесь, мессере! – Франческо уже стоял на пороге его кабинета.

Он бросился к двери сразу, как только услышал звук упавшего на пол тяжелого предмета. У мастера совсем недавно был удар, а потому любой резкий звук, доносившийся из кабинета мессере Леонардо, до смерти пугал обитателей усадьбы Сен-Клу.

Франческо окинул помещение взглядом и застыл с выражением немого укора на красивом, благородном лице.

– Да… – наигранно повинился Леонардо, и грустная ироничная улыбка тронула его губы. Впрочем, получилась не улыбка, а усмешка – одна половина лица мастера после удара превратилась в обездвиженную маску. – Я снова рисовал «Потоп». Не смотри на меня так. Вот, собери карандаши.

На полу рядом с креслом Леонардо лежала большая инкрустированная коробка из-под серебряных карандашей. Именно она только что вывались из рук Леонардо и так напугала Франческо.

– Мессере, зачем только вы рисуете этот Потоп? – обреченно сетовал ученик, опустившись на пол, чтобы сложить карандаши обратно в коробку. – У вас от этого портится настроение, и вы хуже себя чувствуете.

– Я всю жизнь рисовал только то, что видел, – ответил Леонардо, недовольно отодвигая от себя планшет с еще одним, может быть, уже сотым эскизом картины Апокалипсиса.

– Вот я и удивляюсь! – весело рассмеялся Франческо и полез под стол, куда закатилось несколько серебряных цилиндров. – Погода хорошая. Потопа нет. Зачем его рисовать?

– Я рисую то, что вижу, – повторил Леонардо, и тень пробежала по его лицу. – Я вижу то, что будет.

Но Франческо слишком далеко залез под стол и не расслышал слов своего учителя.

– Мессере Леонардо, мы же все переживаем за вас… – продолжал он тем же веселым, добродушным тоном.

– Не все, а ты! – перебил его Леонардо, нахмурился и отвернулся, покачнувшись в кресле, как огромная неваляшка.

Франческо вздрогнул, оторвался от своего занятия, поднял голову и недоуменно уставился на широкую спину Леонардо. Его темный силуэт в эту секунду был словно прорисован на фоне высокого окна.

– Что-то не так? – насторожился Франческо.

– Ты неточен. Это ты переживаешь за меня. Все прочие переживают за себя, – ответил Леонардо и подтянул правую безжизненную руку к животу. – Не обобщай. Ты знаешь, как я этого не люблю.

Франческо мысленно улыбнулся, положил последний карандаш в коробку и поднялся с пола. Более для тревог причин не было – все разъяснилось: просто мессере Леонардо в дурном настроении. А теперь, впрочем, другого и не бывает.

– Вы слишком строги, мессере Леонардо, – примирительно сказал Франческо.

– Не строг, – буркнул Леонардо. – Говорю как есть. Франческо обошел кресло, чтобы видеть лицо учителя.

– Мессере Леонардо, вы, как составили завещание, постоянно думаете о смерти. Вы словно боитесь ее, – Франческо с нежностью и состраданием глядел своими большими небесно-голубыми глазами на скованного недугом исполина. – Но что есть смерть, если не избавление от тягот земной жизни? Я более всего не хочу, чтобы вы умирали. И все же я думаю, что смерть освободит вашу душу. Не мучьте себя этими думами. Пока жизнь продолжается – она продолжается. Вы всегда умели восхищаться и радоваться жизни. В этом вы всегда были моим учителем.

Леонардо поднял на Франческо глаза и долго смотрел на него из под косматых, густых бровей. Что было в этом взгляде? Ученик не знал, но слова застыли у него на языке, он замолчал.

* * *

– Хотите, я выкачу ваше кресло в сад? – робко спросил Франческо через минуту. – Он весь расцвел. Он великолепен…

– Ты радуешься весне, – тихо прошептал Леонардо, – ждешь нового лета, новых месяцев, новых годов… Ты понимаешь, что ждешь своего разрушения? Ты, такой молодой и такой прекрасный, весь в ожидании смерти. «Скорее, скорее к свободе!» – это говорит в тебе дух элементов. Он заперт душою и стремится вернуться из человеческого тела к своему повелителю – в царство праха. Нет, Франческо, смерть не означает освобождения души. Не будет ее возвращения на родину. Не будет Царствия Небесного. Это мы вернемся на свою родину – мы вышли из праха, и мы же в прах обратимся. Когда душа перестает связывать элементы, они избавляются от муки жизни и возвращаются на родину праха.

Леонардо говорил это так, словно давал своему ученику последнее наставление. Франческо замер, ком подкатил к горлу, слезы душили. Он упал перед учителем на колени, прижался к его рукам и заплакал.

– Франческо, у нас сегодня много дел,– Леонардо освободил левую руку и погладил любимца по шелковым, золотистым, вьющимся крупными кудрями волосам. – Мне нужна твоя помощь. Надо уничтожить архив.

– Нет, учитель! Нет! – взмолился Франческо. – Вы не можете этого сделать! Почему?! Зачем вы так решили?

– Ты думаешь обо мне, а я думаю о тебе, – ответил Леонардо.

– Вечно ваши загадки, мессере! – воскликнул Франческо. – Вы завещали мне все бумаги, а теперь говорите, что их нужно уничтожить, потому что думаете обо мне? Я ничего не понимаю. Не понимаю.

– Франческо, не сердись. Когда я составлял завещание, я надеялся разобрать бумаги. Но мне не дали. А это значит, что нужно уничтожить все бумаги. Все.

– Вы так говорите, словно есть какая-то сила…

– Тс-с-с! – шикнул Леонардо, и гримаса негодования исказила половину его лица. – Мы просто уничтожим бумаги, – сухо сказал он, закашлялся и схватился рукой за висок.

– Учитель…

– Пойми же, Франческо, – прохрипел Леонардо, пытаясь не выдать ученику свою слабость. – Я хочу защитить тебя. Передать тебе эти записи – все равно… – боль в виске стала нестерпимой, хотелось вырвать ее оттуда, вместе с куском черепной коробки. – Все равно, что приговорить к смерти! Пока архив существует, люди будут охотится за… за ее тайной!

– Ее? – Мельци не сразу понял, о ком говорит учитель.

Леонардо только показал глазами на Джоконду.

– Я никогда вас ни о чем не просил, – тихо сказал Франческо, не глядя на учителя. – Но ваши бумаги – это единственное, что останется мне после… Когда вас не станет. А вы – это все, что дорого мне в жизни. И даже если обладание вашими бумагами грозит мне какими-то несчастьями, меня это не страшит. Может быть, вы правы, и тайный дух, скрытый в нас, стремится к смерти. Может быть. Пусть так. Считайте, что так я стремлюсь к смерти. Не приказывайте мне уничтожать последнюю крупицу моего счастья. Если вы думаете обо мне, оставьте свои бумаги нетронутыми. Я сохраню их до своей смерти и даю вам слово, ни один человек более к ним не притронется.

Франческо встал с колен и, словно бы не желая слышать ответ, направился к двери.

– Дурной знак, Франческо, – прошептал Леонардо. – Дурной знак.

* * *

Через полчаса из кабинета Леонардо снова донесся звук упавшего на пол предмета. Франческо решил, что Леонардо опять взялся за свой «Потоп» и в очередной раз уронил коробку с карандашами. Не находя в себе сил снова появится перед Леонардо, Франческо послал наверх к учителю служанку Матурину.

Страшный крик старухи, раздавшийся из кабинета через несколько секунд, собрал всех обитателей усадьбы.

Леонардо лежал на полу совершенно ослабевший, с потухшим взором. Судорога сковала правую половину его тела. Случился еще один удар, последний. Ночью Леонардо пришел в себя, пытался что-то сказать, но речь была неразборчивой.

– Все должны думать, Франческо… – шептал он, хватая ртом воздух. – Все должны думать, что… все кончено.

Сразу после рассвета 2 марта 1519 года Леонардо да Винчи тихо скончался в своей постели.

Крики и плач раздавались в усадьбе Сен-Клу весь день. Франческо Мельци, напротив, был спокоен и собран. Он сразу занялся организацией похорон, с тем, чтобы они прошли в полном соответствии с пожеланиями Леонардо. Вечером этого же дня несколько человек стали свидетелями чудовищной сцены.

Франческо Мельци исполнил последнюю волю своего учителя. Смертельно бледный, с безумно горящим взглядом, он выносил во двор одну за другой стопки бумаг и книг. Свалив их все в одну огромную кучу, он взял факел и медленно, словно палач святой инквизиции, опустил его вниз.

Фолианты и бумаги вспыхнули в один миг. Поднявшийся ветер взметнул вверх клочья белого пепла.

Франческо стоял у самого костра, и пепел падал на его волосы как снег. Он закрыл глаза и, словно в бреду, сделал шаг вперед.

Внезапно из дверей дома вылетел Салаино. Он схватил Мельци за камзол и с силой дернул назад, повалив на землю, сам рухнув рядом. Когда Салаино заговорил, его тон и его голос были не похожи на те, что Франческо слышал раньше.

– Ты должен быть сильным, – сказал Андре, крепко сжав голову Мельци, и добавил чуть слышно: – Для тебя испытание только начинается. То, что ты задумал, требует мужества. Спрячь свое горе поглубже, Франческо. Ты больше себе не принадлежишь. Тебе придется стать сильным. Очень сильным! Ради него! Ради будущего.