Текст книги "Тайна кода да Винчи"

Автор книги: Гарольд Голд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц)

Глава V
КНИГА ДОКТОРА

Книга доктора Рабина начиналась эпиграфом:

«Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его; Иуда родил Фареса и Зару от Фамари; Фарес родил Есрома; Есром родил Арама; Арам родил Аминадава; Аминадав родил Наассона; Наассон родил Салмона; Салмон родил Вооза от Рахавы; Вооз родил Овида от Руфи; Овид родил Иессея; Иессей родил Давида царя;

Давид царь родил Соломона от бывшей за Уриею; Соломон родил Ровоама; Ровоам родил Авию; Авия родил Асу; Аса родил Иосафата; Иосафат родил Иорама; Порам родил Озию; Озия родил Иоафама; Иоафам родил Ахаза; Ахаз родил Езекию; Езекия родил Манассию; Манассия родил Амона; Амон родил Иосию; Иосия родил Иоакима; Иоаким родил Иехонию и братьев его, перед переселением в Вавилон.

По переселении же в Вавилон Иехония родил Салафииля; Салафииль родил Зоровавеля; Зоровавель родил Авиуда; Авиуд родил Елиакима; Елиаким родил Азора; Азор родил Садока; Садок родил Ахима; Ахим родил Елиуда; Елиуд родил Елезара; Елезар родил Матфана; Матфан родил Иакова; Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от которой родился Иисус, называемый Христос.

Итак, всех родов от Авраама до Давида четырнадцать родов; и от Давида до переселения в Вавилон четырнадцать родов; и от переселения в Вавилон до Христа четырнадцать родов».

Святое Благоповествование от Матфея:

Глава I, Родословная Иисуса.

Я перелистнул страницу, и мой взгляд инстинктивно побежал по строчкам. Но я не мог сосредоточиться, мысль «разъезжалась», как у пьяного. Я попытался вновь собраться, вникнуть в суть исследований доктора Рабина, но все безрезультатно.

«Авраам родил Исаака…»

В бессилии я отбросил книгу и нервно забарабанил пальцами по столу. Что же делать? Может, плюнуть? Ну что за ерунда, честное слово! Я повернул голову и натолкнулся взглядом на рекламный щит доктора Рабина. Нет, видимо, не получится.

Надо кому-нибудь позвонить… Но кому? На ум приходило только одно имя… Позвонить Дику? Сказать: «Дик, привет! Ты все еще меня любишь? Или уже нет и можно просто тобой попользоваться, как я это всегда делал?»

Я познакомился с Диком на Ибице. Совершенно случайно, утром, выходя пьяным и обкуренным из пятой, наверное, за ту ночь дискотеки. Он сидел на морском берегу и, улыбаясь, смотрел куда-то вдаль. Меня почему-то дернуло подойти к нему и завести разговор, который спустя время перерос в долгие и особенные отношения.

Дик оказался потрясающим собеседником! Сначала, правда, я решил, что он несет какую-то чушь – наелся дряни, а теперь галлюцинирует и бредит. Но потом выяснилось, что это его обычное состояние, а его рассказы – вовсе не бред, а настоящий свод мировой гуманитарной мысли.

Это от Дика я знаю и про Вальтера, и про Ницше, и про Кьеркегора с Хайдеггером, а еще про эйдосы Платона, кинизм Диогена, транцендентальность Канта, логику Витгенштейна, дискурсы Барта, рождающиеся структуры Мишеля Фуко и исчезающие структуры Умберто Эко. Кто бы еще мог увлечь меня такими бессмысленными, на первый взгляд, и абстрактными вещами?

Но Дик рассказывал о философии так, что остаться равнодушным было нельзя. Я тогда только посмотрел первую «Матрицу», и если бы меня спросили: «Что на тебя произвело большее впечатление – "Матрица" с Киану Ривзом или коротенький рассказ Дика об Эпикуре?» – то, не раздумывая, ответил: «Рассказ Дика об Эпикуре».

Он стал в каком-то смысле моим наставником, моим змием-искусителем с плодами Древа Познания. Весь мой наивный протестантизм полетел в тартарары. Я увидел новый мир – огромный, сложный, завораживающий. Но потом оказалось, что искусителем был не он, а я. Дик влюбился в меня. Прямо там, на пляже Ибицы, с первого взгляда.

Поклонник античности, Дик думал в то утро о вечной любви Кипариса к Аполлону. И тут появился я. В голове Дика все сошлось. А вот в моей голове долго ничего не сходилось. Я никак не мог понять, в чем причина его бережного и участливого отношения ко мне. Мне было с ним интересно, он открывал мне глаза на мир. Но что мог дать ему я?

Когда я нашел ответ на этот вопрос, я прервал наше общение.

* * *

– Алло, Дик?

– Привет! Очень рад твоему звонку! – ответил Дик, и я почувствовал, что он искренне обрадовался. – Как ты?

– Все хорошо. У тебя тоже?

– Да, нормально! – рассмеялся Дик. – Как Лесли?

– Лесли? – я не знал, что ответить. Лесли – это моя подружка периода дружбы с Диком. Но после Лесли уже была Николь, Сьюзен, а сегодня от меня ушла Катрин. Что тут скажешь?

– Не знаю, Дик. Я думаю, тоже нормально.

– Понятно, – ответил Дик, и по его голосу я понял, что он расстроен.

Моя непоседливость в отношениях с женщинами всегда его огорчала. Он видел, что я не могу найти того, что ищу, и переживал – и за меня, и за моих несчастных подружек. Ему было бы куда приятнее знать, что у меня и в самом деле «все хорошо». Но…

Я молчал. Нужно было еще как-то поддержать разговор, что-то обсудить, не сразу переходить к делу. Но сил для этого разговора «ни о чем» не было.

– И замолчал… – снова рассмеялся Дик. – Не знаешь с чего начать?

– В общем да. Я не знаю…

– Ты еще мою гадальную книгу не выбросил? – прервал меня Дик.

В свое время Дик подарил мне забавную книжицу с латинскими изречениями – по одному высказыванию на странице. Он искренне верил, что если задать ей вопрос и, закрыв глаза, открыть на случайной странице, то она на него ответит.

– Нет, не выбросил, – сказал я, нехотя открывая нижний ящик стола. – Вот, достал.

Небольшая книжка, больше похожая на блокнот, – с квадратными желтыми листами, в потертом кожаном переплете.

– Открой.

С моей стороны последовали слабые попытки к сопротивлению:

– Ты же знаешь, Дик, не люблю я эту всю мистику – гадания, привороты…

– Открывай. Что пишут?

Я повиновался – закрыл глаза, пролистнул несколько страниц, открыл наугад и тупо уставился в изречение Горация:

 Verus amicus amici nunquam obliviscitur

– Верус амикус амици нункуам обливисцитур, – прочел я, вспомнив давнее наставление Дика: «Латынь – язык мертвый. Правила произношения утрачены. Как именно говорили латыняне – неизвестно. Поэтому как пишется, так и читается».

– «Истинный друг никогда не забывает друга», – с ходу перевел Дик, словно и не ожидал другого ответа. – Ну давай, спрашивай. Ведь хотел просто что-то узнать?

– Да, хотел, – промычал я. – Есть тут такой доктор философии… Рабин. Может, что-то слышал о нем?

– Да, слышал. Он написал книгу «Имя Бога», – тут же ответил Дик. – А тебя что интересует?

– Ну, вообще. Я точно не знаю… О чем книга? Кто этот доктор?

– Доктор этот появился ниоткуда, – Дик принялся оживленно излагать суть вопроса. – Прежде о нем ничего и слыхом не слыхивали. Вообще, очень странная личность! Он написал эту книгу – «Имя Бога». Говорят, кстати, что всю жизнь только над ней и работал. Так вот, в этой книге каждый находит что-то, что… как бы это сказать? Демона своего, что ли. Понимаешь?

– Демона? – мне показалось, я ослышался.

– Ну, страх свой. Знаешь, говорят так о книгах: «В ней каждый находит что-то для себя». Да?

– Да, говорят.

– А тут прямо противоположная Шутка! Каждый находит в ней что-то, чего боится, против чего возражает. Как бы антитезис своему мировоззрению.

– Антитезис? – я снова растерялся.

– Да. Представители Церкви уже объявили книгу «гнусной иудейской ересью». Иудеи, наоборот, считают ее пострашнее палестинских терактов. Европейцам кажется, что она подрывает основы гуманизма, американцы узрели в ней указание на организованный ими еврейский заговор. Понимаешь? Каждый видит в ней свои страхи. Кто чего боится, тот то и видит.

– Слушай, Дик, а ты сам-то ее читал?

– Читал.

– Ну и? – неуверенно протянул я.

– Ты хочешь узнать, чего я боюсь? – рассмеялся Дик. – Ты читал? Или решил экспрессом – спрошу у Дика, и читать не придется…

Мне стало не по себе. Дик как всегда попал в самую точку.

– У меня просто что-то не получается. Начинаю читать и не понимаю. Ощущение какой-то абракадабры.

– Так, может, не стоит? – как-то очень серьезно спросил Дик.

Я задумался. А и правда, что я так разволновался? Ну мало ли – плакат, звонок, книга. Может, просто совпадение? Или, например, они секту вербуют и прицельную рекламу ведут? Выбрали меня, и вот теперь все эти звонки, плакаты, посылки? Я машинально толкнул мышку, и заснувший уже компьютер вмиг ожил. На экране вновь появился баннер доктора Рабина.

– Расскажи, только коротко, Дик, ладно?

* * *

– Ты знаешь, что Новый Завет начинается с родословной Иисуса? – спросил Дик. – Это Евангелие от Матфея, первая глава.

– Эпиграф в книге Рабина, – сообразил я.

– Именно. Тебя ничего не смущает? – этот вопрос прозвучал с подвохом.

– Смущает? – я открыл книгу Рабина и бросил беглый взгляд на эпиграф. – Это родословная Иосифа, а не Иисуса! – понял я. – Но ведь Иосиф – он не отец Иисуса.

– Ну, так говорят христиане, – уклончиво согласился Дик. – Иудеи, разумеется, так не считают. По Рабину, да и согласно Новому Завету, если разобраться, выходит, что Иисус– прямой потомок ветхозаветного пророка Авраама и царя Давида. В иудейской традиции Авраам и Давид перед Господом – первейшие среди первых. Был даже случай, что Бог простил Соломона за устроение языческих храмов, а это самый страшный грех, на том только основании, что он сын Давида.

– И что это значит?

– Вот и думай,-сказал Дик. – Род, который продолжается от Авраама через Давида к Иисусу, – священен, избран, через него Бог говорит к людям. Прямой потомок Авраама, Давида и еще сорока родов Израиля, по мнению Рабина, просто не мог быть основателем какой-то другой религии. Содом и Гоморра, случись так, показались бы ему уикендом в СПА-центре!

– Ничего не понимаю! Этот Рабин утверждает, что Иисус не мог быть основателем христианства? Но это же бред!

– Вот и Рабин удивляется! – подхватил Дик. – «Это или какой-то исторический казус, – говорит он,-или, что куда более вероятно, злой умысел. Но кто же мог замыслить подобное злодеяние? – спрашивает себя Рабин и сам же себе отвечает: – Политики». Не современные, конечно, а прежние, эпохи римского императора Константина, царствовавшего в VI веке.

– Римляне сами придумали христианство?! – я не верил своим ушам, точнее, не мог представить себе, что кто-нибудь читает подобную ерунду и как-то более-менее серьезно к ней относится. – Чушь! Это же известный исторический факт – христианство погубило Рим! Рабы-христиане сопротивлялись правлению изнутри, варвары, наступавшие с севера, тоже обращались в христианство. И все они вместе выступали против Рима. Рабин думает, что римляне были самоубийцами?! Зачем им христианство выдумывать?!

– Не спеши, – предупредил меня Дик. – Константин был не самоубийцей, а великим реформатором. Это он объединил Восточную и Западную части Империи, он перенес столицу из хиреющего Рима в Византию; она тогда переживала свой рассвет и была переименована в Константинополь. И он же – император Константин – объявил язычников «пребывающими во лжи», а христианство сделал государственной религией.

– И что это доказывает?! – я все еще не мог понять, к чему Дик клонит. – Принял человек христианство. Что с того?

– Не принял, – чуть не воскликнул Дик. – Но тут подожди. В 325 году император Константин собрал исторический Никейский собор. С него по сути и начинается история католической церкви. Собор утверждает «правильные» Евангелия и боговдохновленные тексты «Нового Завета»…

– Что значит «утверждает»?

– Ты когда-нибудь слышал слово «апокриф»? – поинтересовался Дик.

– Да, слышал, конечно.

– Как переводится?

– Апокриф? Не знаю, – растерялся я. – А должно как-то переводиться?

– В переводе с древнегреческого «апокриф» – это значит тайный, скрытый. Но постепенно значение слова изменилось, и «апокриф» стал означать не тайные, а «отрешенные» духовные тексты.

– Кем отрешенные? – не сообразил я.

– Константином, – коротко ответил Дик. – Понимаешь, к IV веку накопилось более полутора сотен жизнеописаний Иисуса Христа, а так называемых «боговдохновленных текстов» было, как говорят, и вовсе «без счета». Но Никейский Собор утвердил только четыре Евангелия, в которых якобы не имелось расхождений. Но это, конечно, легенда. Кто знает теперь, в каких текстах были расхождения, а в каких не было? Расхождения есть даже в утвержденных. Например, в одних Иисус просит Отца о помощи в Гефсиманском саду: «Господи, пронеси мимо Меня чашу сию!», на кресте: «Господи, почему Ты оставил меня?!» А в других Евангелиях – нет. Ну и так далее. В общем наверняка известно только одно – самые «неправильные» Евангелия уничтожили сразу, а потом «пропала» еще добрая сотня.

– Сотня?!

– Может, и больше, – улыбнулся Дик. – Но точно, что не меньше. Известно, что существовали Евангелия от Петра, Андрея, Варфоломея, два от Фомы, от Марии, еще два от Марка и так далее. Ссылки на эти тексты сохранились в различных рукописях, но самих текстов нет. Они превратились в пепел. И вот вопрос – зачем было уничтожать тексты?

– Зачем? – не понял я.

– Понятно, что был у этих никейских мудрецов какой-то план – что оставить, а что уничтожить. Сама эта избирательность уже подозрительна! Видимо, целью Никейского Собора было создание новой идеологии, нового большого мифа! А председательствовал на этом «историческом христианском соборе» не кто иной, как император Константин, который, как я тебе уже сказал, христианства не принял и всю жизнь оставался язычником. Согласись, неплохой председатель христианского собора…

– Постой, но ты же говоришь, что Константин назвал язычников «пребывающими во лжи». Или я уже что-то путаю?

– Нет, не путаешь. Просто начинаются парадоксы и противоречия. И чем дальше, тем их будет больше. По преданию, Константин согласился креститься только на смертном одре, но скорее всего эта история вымышлена. Как вымышлены, по мнению Рабина, и гонения на христиан в древнем Риме, и значительная часть новозаветных событий, и, что, может быть, самое важное – служение апостола Павла, этого единственного неиудея из числа апостолов.

– Дик, но это уже какой-то национализм. Таким текстам просто нельзя доверять, – я разочаровался. – Не был Павел евреем, что с того?

– Мелочь, – согласился Дик. – Но существенная. Весь католический мир стоит на посланиях апостола Павла. Убери эти послания, и все развалится. Остальные священные тексты – словно для проформы в Новом Завете. Их, кстати, и не было в первом варианте. В римском Новом Завете было только Евангелие от Луки и послания апостола Павла. Все. Потом появились еще несколько книг. Их главное достоинство – это литературность. Они оказывают на читателя психологический эффект, тогда как в посланиях Павла – настоящая идеология! Которая, я тебе скажу, во многих своих пунктах открыто противоречит учению Христа. Но это уже детали. Так или иначе, Павел – эта плоть и кровь христианского мира, называющий себя учеником Христа, – ни разу в жизни с Ним не встречался!

– Да, точно… – я начал припоминать.

Павел не был учеником Христа, напротив, он был ярым гонителем Его последователей. На пути в Дамаск, куда он направлялся, чтобы уничтожить скрывшихся там христиан, ему якобы было видение. Павлу явился Христос, и тот раскаялся. Но было ли это на самом деле? Не выдумал ли Павел эту легенду? А может быть, кто-нибудь выдумал ее за Павла?!

Я инстинктивно поежился.

– Рабин открыто называет Павла самозванцем и считает его агентом тайной национальной политики Рима, – услышал я в телефонной трубке.

– Подожди, Дик, а зачем Константину был нужен весь этот маскарад?

– Если бы ты меня спросил, я бы сказал – централизация власти. Религия – это ведь что? Это прежде всего идеология. Единой империи Константина была нужна единая идеология. То, что творилось в это время в Римской империи, это же что-то страшное! Бесчисленные, разросшиеся культы античных богов, присоединившиеся к ним культы народов, завоеванных Римом, иудеи, христиане, если таковые были. Черт ногу сломит! Это разрывало государство на части.

– Понятно…

– Но Рабин дает совершенно иной ответ на твой вопрос, – уверенно заявил Дик.

– Другой?! – у меня голова пошла кругом.

* * *

– Истинные причины «чудовищного подлога», как утверждает доктор Рабин, таятся намного глубже. По его мнению, есть только две веры – в единого Бога и язычество.

– Господи, Дик! Какая разница?! Люди бывают верующими и атеистами. А кто из верующих в кого верит, разве это имеет значение?! Просто разные традиции – не более того.

– Ну, это ты так думаешь, – возразил Дик. – А Рабин уверен в обратном. Единый Бог – сила, противопоставленная всему миру. Она ничем не ограничена, понимаешь? Абсолютна! БОГ! А любой языческий бог – только часть целого и ограничен в своих возможностях, он как бы от этого мира. Поэтому Рабин и говорит: есть вера от Неба, есть вера от Земли.

– Хорошо, – понял я. – А Константин здесь при чем?…

– Константин, как считает Рабин, «украл» у евреев Бога.

– Чушь какая! – я даже разозлился. – Как он мог украсть у евреев Бога, тем более такого, о каком ты говоришь?!

– Он пресек ветвь Давида, – объяснил Дик, – ветвь рода, через который Бог говорил со своим избранным народом. Понимаешь? И не только пресек, но и украл. Благодаря Константину Иисус Христос – наследник Авраама и Давида – стал главным Богом в огромном языческом пантеоне христианства…

– Христианство – это язычество?! – я чуть с ума не сошел, услышав это. – Бред!

– Самое натуральное! – уверенно ответил Дик. – По крайней мере, так этот Рабин считает. Но ведь у него есть масса доказательств! Да, Константин крестил языческий мир, но молятся в его Церкви не Господу Богу, а изображениям – иконам, «святым ликам». То есть по сути – идолам! Христа воспевают как великую языческую жертву, даже «агнцем» называют. Причащаются «кровью и плотью», как в языческих ритуалах. Исповедаются, словно Бог всего не видит и не знает, а поэтому надо Ему в чем-то «признаваться». Причем не Богу даже исповедаются, а служителям культа. В общем, ничего от монотеизма, сплошное язычество. Даже спасения ищут не в соблюдении Законов Божьих, а в мощах, чудотворных иконах и святых предметах – Плащанице, Святом Копье, Святых Гвоздях, Древе Креста, Чаше Грааля и так далее.

– Ты преувеличиваешь, Дик! Бог-то у христиан все равно один!

– Во-первых, не я. Я просто пересказываю тебе книгу Рабина, – прервал меня Дик. – А во-вторых, не один.

– Как «не один»?! – я вообще перестал что-либо понимать.

Глава VI
ХРИСТОВА КАРТА

– Я думаю, герцог не позаботится о вашем приеме, – сказал мессере Леонардо, когда они с Макиавелли спустились во двор замка. – Поэтому, если вы не возражаете, я приму эти хлопоты на себя, – да Винчи повернулся и позвал: – Андре!

К ним тут же подбежал высокий белокурый юноша в щегольском наряде из алого бархата и розового шелка. Грегорио – слуга Макиавелли – с завистью уставился на туфли Андре с затейливыми серебряными пряжками. Сам Макиавелли отметил великолепное сложение юноши, отменную, почти молочную белизну его лица и яркость пухлых влажных губ.

– Вы знакомы с моим учеником Андре Салаи? – спросил Леонардо у Макиавелли.

– Да, – кивнул секретарь. – Я видел его в вашей свите, на балу в палаццо Веккьо.

– Салаино, – обратился да Винчи к юноше, – пожалуйста, распорядись, чтобы лошадей приняли в конюшню герцога, дали им воды и корма. Идемте, мессере Никколо. Постараемся найти ночлег для вас и епископа. Ваши солдаты, я думаю, устроятся где-нибудь сами.

– Вы наш ангел-хранитель, мессере Леонардо, – печально улыбнулся Макиавелли. – Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь отплатить вам за доброту.

Салаино позвал кого-то из охраны герцога, и они увели лошадей в конюшню.

Отыскать же в замке свободные комнаты для гостей оказалось куда сложнее. Несчастный Гвидобальдо, законный владелец замка, жил скромно. Его покои занял Чезаре, покои мадонны Монтефельтро предоставили Леонардо и его ученикам. Прочие пригодные для жизни помещения были отданы командирам. Солдаты разместились во дворе, хозяйственных постройках и даже на кухне.

– Что ж, если вас не смутит теснота, я могу предложить разместиться у меня, – предложил да Винчи. – А епископ займет комнату Салаино. Думаю, Андре будет рад уступить свою кровать его благочестию.

Леонардо Макиавелли предложил лучшее место в своих покоях, а его слуге Грегорио – удобный диван у двери.

Секретарь наблюдал за хлопотами мессере Леонардо и не уставал удивляться этому странному человеку. Расходы мэтра да Винчи были чрезвычайно высоки. Он постоянно тратился на какие-то личные сумасбродные изобретения вроде летательной машины и к тому же не брал платы со своих учеников. Наоборот – кормил, одевал и обучал их за свой счет. Помимо этого, мессере Леонардо прославился своей любовью к комфорту и роскоши. К делам и поступкам того, кто был в состоянии все это оплачивать, он относился равнодушно. Медичи, Сфорца, король Людовик XII, Борджиа – какая разница? Все приходили к власти одинаково, убивая своих врагов и выставляя их головы на всеобщее обозрение.

* * *

Когда подали ужин, настроение у секретаря Совета десяти чуть улучшилось. Макиавелли налил себе вина и положил на тарелку большой ломоть ветчины. Заметив, что да Винчи ест только хлеб и фрукты, удивился:

– Вы не голодны?

– Я не ем мясо, – коротко пояснил Леонардо.

Макиавелли был наслышан об этой странности мессере да Винчи, но расспрашивать не стал.

Выпив вина, согревшись и расслабившись, секретарь удобно устроился в кресле. Его подозрительность в отношении Леонардо почти прошла, но все же не до конца.

Мессере Леонардо непостижимым образом удавалось находиться и в самой гуще событий, и одновременно в стороне от них. В нем была загадка. Неуловимая, непостижимая тайна, которая манила и в то же время пугала. Макиавелли никак не мог понять, кто прячется за этим красивым лицом, за этой странной, трепещущей, как плавник золотой рыбки, полуулыбкой. Кто он – ангел или демон, – мессере Леонардо? Можно ли ему довериться? Или следует бежать как можно дальше от его гипнотически ласкового взгляда и тихого, прекрасного голоса? Вчера днем в Фаэцце секретарь неожиданно понял, почему он так боится мэтра да Винчи. Ему вдруг стало страшно, что этот красивый, гениальный, огромный человек незаметно очарует его и растворит в себе, поглотит полностью и без остатка, как сделал со всеми своими учениками. Они ведь не люди более, а лишь его тени – восхищенные, околдованные, слепо идущие за своим учителем.

– Мне хотелось бы спросить кое о чем, – осторожно начал Макиавелли, – если вы не пожелаете отвечать, я пойму.

Да Винчи чуть заметно кивнул. Секретарь некоторое время молчал, решая, стоит ли говорить о своих планах с мессере Леонардо. Чтобы скрыть затянувшуюся паузу, он отпил вина. Наконец желание выяснить обстановку перевесило осторожность.

– Думаю, для вас не секрет, что нынешнее правительство Флоренции очень слабо, – сказал он. Губы его скривились в едва заметной усмешке. – Многие сочли бы меня предателем, если бы я решился высказать свои мысли вслух. Однако правда в том, что такой государь, как Борджиа, был бы идеальным для нас. Он умеет держать народ и армию в повиновении. Кроме того, он на долгие годы оградил бы нас от других посягательств. Мало кто сравнится с ним в умении вести политику. Это понимаю не только я. Предположим, что некоторые люди желали бы падения Синьории и воцарения монарха. Но не Медичи, довольно с нас Пьетро Безмозглого, а Борджиа. Вы знаете его лучше. Скажите, как по-вашему, можем ли мы прийти к соглашение с ним?

Леонардо вздохнул. Лицо его выразило усталость и скуку.

– Невозможно предугадать, как он поступит, – да Винчи покачал головой, один светлый локон упал на лоб. – Вы знаете, как ему достался этот замок? Герцог Монтефельтро тоже думал, что он сможет воспользоваться силой Борджиа в личных целях. Он предложил ему свою армию и беспрепятственный проход через Романью. Взамен он хотел получить часть соседских земель и долги с аббатства Санта-Мария дель Фьоре. Борджиа принял его гостеприимство, вошел в замок, а затем предложил хозяину быстро убраться, пока он не передумал. И герцог ничего не смог сделать, ведь перед этим он собственными руками отдал свою армию Чезаре. Гвидобальдо и его семья бежали отсюда в чем были. Им даже не позволили взять припасы или смену платья.

Макиавелли насупился.

– Неужели нет средства убедить его держать слово? – спросил он.

Леонардо откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.

– Все будет зависеть от того, насколько его цели совпадают с вашими. Если вы хотите государя – вы его получите. Но не ждите ни милости, ни пощады. Ваша жизнь стоит для него ровно столько, насколько он считает ее полезной. Скажу больше, друг мой, – Леонардо пристально взглянул на собеседника. – Вы сейчас в большой опасности. Значительно большей, чем можете себе представить. Я поселил вас в свои покои не столько оттого, что не нашел другого места, сколько из желания дать вам защиту на эту ночь. От того, придет Чезаре к соглашению с Медичи или же епископ сумеет расстроить их союз, зависит ваша жизнь.

Мессере Никколо нервно рассмеялся и махнул рукой, будто эта мелочь совсем не волновала его.

– Их тайные предложения, похоже, вообще никогда не были тайной. Два месяца назад Пьетро Медичи делал их Сеньории. Мол, стоит нам снова избрать их единоличными властителями Флоренции и вернуть все добро их отца, Лорен-цо Великолепного, как они тут же явят чудо. И будто бы после этого чуда Флоренция станет святее Ватикана. Ха! Я-то думал, он откажется от своей безумной авантюры с христовой картой. Видно, Господь и вправду сильно на него гневается, – издевательски заметил Макиавелли, – лишил сначала власти, потом денег, а теперь еще и разума. Знаете, он становится похожим на Иова Многострадального. Если бы его брат – кардинал Джованни Хитрозадый – не стоял во главе папского гарнизона в Болонье, Пьетро и на порог бы пускать перестали со всеми его предложениями.

На лице Леонардо заиграла та самая загадочная улыбка, что так притягивала Макиавелли.

– И что же это за предложение? – спросил он. – Должно быть, я единственный человек в этом замке, который еще ни разу не слышал о христовой карте.

В его ровном скучающем голосе даже появились нотки любопытства.

Неожиданно для себя самого Макиавелли почувствовал, что краснеет от удовольствия. Он понял, что безумно обрадовался возможности привлечь внимание мессере Леонардо, и от стыда за эту радость покраснел еще больше. Что с ним, в самом деле?

– Это… – Макиавелли замялся.

Обычное красноречие изменило ему! Такого с ним не случалось давным-давно.

– Это… Сущая глупость… Они обещали явить нам живого Бога. Устроить второе пришествие.

Левая бровь Леонардо вопросительно изогнулась, а рука замерла в воздухе над куском хлеба. Макиавелли неопределенно махнул ладонью.

– Не Христа, конечно. Я же говорю, что это бред, ерунда, ересь. Если они станут слишком донимать этим семейство Борджиа, те передадут их в руки святой инквизиции. Хотел бы я посмотреть, как Пьетро будет делать свои предложения кардиналу делла Кроче! Хотя Чезаре, впрочем, может обойтись и без него. Не будем забывать, что он верховный гонфолоньер нашей святой католической Церкви. Но слышали ли вы когда-нибудь, мессере Леонардо, о Приорате Сиона?

Тут Макиавелли поднял глаза на своего собеседника и увидел, что да Винчи чуть побледнел. Но это видение мгновенно испарилось. Лицо Леонардо вновь имело обычное скучающее выражение.

– Кажется, – он взял с соседнего столика небольшой рисунок и стал его разглядывать, – это еретическая секта, если я не ошибаюсь. Они утверждают, будто хранят потомков Христа, что само по себе полная чушь. Будь у Христа, живого Бога, потомки, я полагаю, они бы не нуждались в заступничестве людей.

Полуулыбка Леонардо стала насмешливой.

– Признаться, эта мысль сразу пришла мне в голову, когда я услышал, что предлагают Медичи, – с облегчением вздохнул Макиавелли. – Но время сейчас такое, что никто не может сказать с точностью, как начнется завтрашний день. Может, кому-то эта несчастная и понадобится… Я слышал, что они всерьез подумывают о том, чтобы сделать ее папой!

– Ее? – удивленно переспросил Леонардо.

– Да, вы же слышали. Они говорили, что это женщина. Мадонна Панчифика, кажется, ее зовут. Медичи уверяли нас, будто имеют неопровержимые доказательства ее происхождения. Однако сама по себе эта мысль настолько абсурдна и опасна, что Синьория даже не захотела их выслушать. Если Медичи после этого рискнули сунуться с тем же предложением к Борджиа, они просто глупцы.

Леонардо поднес руку ко рту и задумчиво тронул свою щеку. Все считают девушку любовницей Джулиано – младшего Медичи. Он ревностно оберегает ее от посторонних взглядов. Ее запирают в комнате, лишь днем открывают окно. Но и перед ним она сидит все в той же неизменной мантилье. Говорили, что еще она носит чадру – специальное покрывало, под которым восточные женщины скрывают свое лицо. Из-за этого болтали, что девушка – турецкая принцесса ослепительной красоты, которую венецианцы якобы подарили Джулиано Медичи в качестве наложницы. Салаино слышал разговоры, что Джулиано якобы влюблен в свою пленницу. Он проводит с ней очень много времени и особенно внимателен ко всем ее нуждам. Кто-то из охраны даже видел, что он носит ее на руках, не позволяя утомляться подъемом по лестницам. Болтали также, что ее лицо скрывают, опасаясь Чезаре. Вдруг герцог пленится красотой любовницы Джулиано и захочет взять женщину себе!

– Жажда власти ослепляет многих, – произнес Леонардо будто про себя. – Точно так же, как и жажда чуда.

В дверь осторожно постучали. Из боковой комнаты тут же появился красивый молодой человек с большими карими глазами. Судя по его одежде – один из учеников Леонардо. Он открыл посетителю. Послышался негромкий разговор. Ученик почтительно приблизился к мессере да Винчи и его гостю.

– Мессере Никколо просят сейчас же к герцогу, – сказал он.

Макиавелли глубоко вздохнул. Леонардо посмотрел ему в глаза и негромко произнес:

– Желаю вам удачи, друг мой. Примите совет. Что бы вы ни услышали, не пытайтесь обмануть герцога или начать с ним какую-то игру. Он разгадает ваш обман прежде, чем вы сами до конца осознаете свое намерение.

– Благодарю вас, мессере да Винчи, – учтиво поблагодарил Макиавелли. – Я приму ваш совет и буду осторожен.