Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"
Автор книги: Фэйинь Юй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 38 страниц)
Глава 64
Тан Лань проснулась с первыми лучами солнца, тонкими золотыми нитями, пробивавшимися сквозь щель в тяжёлых шторах. Она потянулась, инстинктивно ожидая привычной, изматывающей ломоты в мышцах, той слабости, что заставляла каждый её шаг даваться с трудом. Но ничего этого не было.
Вместо этого по её жилам разливалась непривычная лёгкость и странная, упругая сила, будто кто-то за ночь перебрал и смазал все механизмы её тела, натянул ослабшие струны. Оно слушалось её идеально, каждым мускулом, каждым суставом.
Но главное чудо творилось не в теле, а в разуме. Хаос мыслей, эмоций и воспоминаний, что неделями бушевал в её голове, вдруг улёгся, разложился по полочкам с кристальной ясностью. То, что она раньше не замечала в суете – тонкие намёки, скрытые связи – теперь предстало перед ней в очевидном свете. То, что казалось неважным, обрело свой вес и значение. То, что было туманным и непонятным, вдруг стало чётким и осознанным. Это было похоже на то, как после долгой метели проясняется небо, открывая все очертания местности.
Сяо Вэй, войдя в покои с утренним чаем, замерла на пороге, едва не уронив поднос. Её глаза широко раскрылись. Госпожа уже была одета не в ночную рубашку, а в простой, но безупречно элегантный наряд цвета утренней зари. Её длинные, ещё не убранные волосы красивыми, живыми волнами спадали на плечи, переливаясь сине-чёрным отливом. Но главное – это было её лицо. Не бледная, измождённая маска страдания, а живое, одухотворённое лицо с ярким, здоровым румянцем на щеках и ясным, твёрдым, решительным взглядом, в котором снова появился огонь.
– Госпожа! Вы… – служанка не могла подобрать слов, её голос дрогнул от изумления и радости.
Тан Лань обернулась и улыбнулась – той самой, лёгкой, солнечной улыбкой, которой так не хватало все эти долгие дни.
– Всё хорошо, Сяо Вэй. Всё отлично, – её голос звучал ровно и уверенно.
Сяо Вэй, расплываясь в сияющей улыбке, бросилась к ней с гребнями и шпильками:
– Давайте я скорее сделаю вам причёску! Такую красивую, как раньше!
– Не надо, – мягко, но с неоспоримой твёрдостью отказалась Тан Лань. – Сегодня всё будет по-другому. Принеси мне, пожалуйста, ручку… – она чуть замолчала, поправляясь, – чернила, кисть и бумагу.
– Слушаюсь! – выдохнула она, всё ещё не до конца понимая, но безоговорочно веря этому новому, сияющему образу своей госпожи, и помчалась выполнять поручение.
Вернувшись, она застала Тан Лань сидящей за лаковым столиком с необычайно сосредоточенным видом. Та взяла кисть – движения были немного неуверенными, словно она вспоминала давно забытый навык, но абсолютно решительными – и что-то быстро, размашисто и энергично написала на листе тонкой рисовой бумаги. Сяо Вэй не могла разобрать иероглифы, но сам почерк показался ей удивительно смелым, острым и полным скрытой силы, совсем не похожим на утончённый почерк знатных дам.
– Передай это придворному евнуху, – сказала Тан Лань, протягивая свёрнутый и опечатанный каплей сургуча листок. Голос её не допускал возражений. – Пусть немедленно доставит главе клана Линьюэ. Лично в руки. Жду ответа к полудню.
Сяо Вэй взяла послание, её сердце забилось от предвкушения. Что-то менялось! Госпожа не просто поправилась – она действовала! Она снова была у руля.
Тан Лань подошла к окну, раздвинула штору и смотрела куда-то вдаль, на просыпающийся дворец. В её ясных глазах отражались первые лучи солнца и холодная, безжалостная решимость.
Сначала разворошу это гнездо, – пронеслось в её голове с железной чёткостью. Расчищу путь. А потом займусь всем остальным.
Сяо Вэй почти выпорхнула из покоев, переполненная ликующим волнением, которое пульсировало в ней, как птица в клетке. Её лицо, ещё недавно заплаканное и бледное, теперь сияло, и она едва не пропела приказ госпожи.
Выскочив в сумрачный коридор, она едва не столкнулась с грудью Лу Синя. Рядом, как всегда, высился Ван Широнг. Оба стража смотрели на неё с нескрываемым удивлением, привыкнув за неделю видеть её лишь с опухшими от слёз глазами и выражением безысходности.
И в этот самый миг дверь покоев снова распахнулась – не спеша и величаво, а с энергичным, уверенным движением.
На пороге появилась сама Тан Лань.
Она стояла, изящно опираясь на косяк, и её фигура, ещё недавно казавшаяся такой хрупкой, теперь излучала скрытую силу. Но главное – это были её глаза. Они сияли озорным, почти дерзким огнём, в котором плескалась непокорная воля и живой, острый ум. Широко улыбнувшись, она окинула взглядом своих изумлённых стражей – оценивающе, насмешливо, с лёгким вызовом – и произнесла голосом, звонким и полным неожиданной силы:
– Держитесь, родственнички. С сегодняшнего дня правила игры меняются.
И тогда её взгляд – ясный, бездонный – скользнул по Лу Синю. Не со страхом. Не с ненавистью или отвращением. А с той самой ослепительной, открытой улыбкой, что когда-то сводила его с ума, заставляя забыть о долге и мести. В её глазах не было и тени ужаса или слабости. Была лишь обжигающая уверенность и какая-то сокровенная, дразнящая тайна, спрятанная в глубине зрачков.
Лу Синь замер, словно вкопанный, не в силах пошевелиться или сделать вдох. Его мир, ещё вчера перевёрнутый с ног на голову её страхом и его болью, снова сделал резкий, головокружительный поворот. Перед ним была не жертва, не испуганная затворница и не измождённая страдалица. Перед ним была правительница, холодным, ясным умом оценившая ситуацию и принявшая важное, судьбоносное решение. И она смотрела на него так, будто между ними не было той леденящей душу ночной сцены, будто её крик и его отчаяние были всего лишь дурным сном, рассеявшимся с первыми лучами солнца. Это было одновременно и облегчением, и новой, ещё более сложной загадкой.
Небольшие, уже весенние, кружевные снежинки, последние вздохи уходящей зимы, медленно танцевали в морозном воздухе, словно крошечные хрустальные балерины. Они застревали в сине-чёрных волосах Тан Лань, таяли на её ресницах, ложились на плечи тёмного, отороченного мехом платья. Она сидела на холодной каменной скамейке в застывшем саду, беззаботно покачивая ножкой, затянутой в тонкий шелк, и с детским любопытством пыталась поймать снежинки на ладонь, чтобы разглядеть их уникальный, мимолётный узор.
Рядом, вытянувшись в струнку, стоял Ван Широнг. Его поза, напряжённая и собранная, выражала готовность в любой миг броситься в бой с любой воображаемой угрозой, будь то сосулька, сорвавшаяся с крыши, или внезапно нагрянувший придворный.
Лу Синь держался поодаль, в тени голой сливы. Его взгляд, тёмный и неотрывный, был прикован к ней. Он наблюдал за каждой её чертой, за каждой игрой света в её глазах, за этой новой, пугающей своей естественностью лёгкостью. И в его груди, под униформой, клокотала мучительная смесь из ослепительной надежды и леденящего страха. Она снова улыбается. Снова смотрит на мир с интересом. Но что скрывается за этой безмятежностью? Он страстно желал подойти, нарушить эту дистанцию, коснуться её щеки, стереть с неё ту самую снежинку, ощутить под пальцами тепло её кожи и убедиться, что это не мираж, не хрупкая иллюзия, которую он сам себе создал. Но он боялся. Боялся одним неверным движением, одним взглядом спугнуть этот едва установившийся, хрупкий мир.
И в этот миг она посмотрела на него. Не украдкой, не краем глаза, а прямо, повернув голову и встретив его взгляд открыто, без страха и укора. И в её глазах не было следов вчерашнего изнможения. Была лишь та самая, знакомая ему теперь, светлая лёгкость, смешанная с лёгкой, задумчивой глубиной, словно она разгадывала не снежинки, а его собственную, запутанную душу.
И в его собственном сердце что-то дрогнуло, сжалось и отозвалось болезненным, но бесконечно сладким эхом. Это был взгляд, который он боялся никогда больше не увидеть.
А Тан Лань, не отводя от него глаз, мысленно, про себя, произнесла с холодной, стальной решимостью, тщательно спрятанной за внешней беззаботностью:
Я с тебя теперь глаз не спущу, повелитель демонов.
Глава 65
Во внутренний двор, нарушая утреннюю идиллию, запыхавшись, вбежал молодой евнух, его лицо было бледно от волнения.
– Ваше высочество! Глава клана Линьюэ, господин Линь Цзян, прибыл по вашему зову!
Едва он вымолвил это, как в сад тяжёлой, уверенной поступью, словно входя в собственные владения, вошёл сам патриарх. Линь Цзян был мужчиной в солидных годах, с седыми висками и лицом, словно высеченным из гранита – жёстким, непроницаемым, с суровыми складками у рта и на лбу, говорящими о годах безраздельной власти. От него буквально веяло холодной, неоспоримой силой и нескрываемым, презрительным напряжением. Он даже не удостоил её полноценного поклона, лишь слегка, с едва заметным высокомерием, склонил голову, давая понять своё истинное положение.
Тан Лань медленно, с невозмутимым спокойствием, поднялась со скамьи. На её лице расцвела широкая, почти дерзкая улыбка, но Линь Цзян не дал ей и слова произнести.
– Тан Лань! – его голос, низкий и резкий, как удар бича, громко прозвучал в морозном воздухе, нарушая утреннюю тишину. Он размахивал перед собой тем самым листом бумаги, будто это была улика. – Доколе⁈ Доколе клан Линьюэ будет терпеть твои безрассудные выходки и унижения? Это письмо… оно переходит все границы разумного! Род Линьюэ отказался от вас и не станет покрывать ваши безумства!
Девушка лишь улыбнулась ещё шире, её глаза блестели холодным аметистовым огнём.
– Я знаю, дорогой дядюшка. Я же и написала вам в том самом письме, что отпускаю вас и весь ваш род в цепкие лапы Императрицы с чистым и совершенно спокойным сердцем. Вы свободны.
Мужчина напрягся, его надменная маска дрогнула, сменившись настороженностью.
– С чего вы взяли, что Императрица имеет какое-то отношение к нашему клану? – прозвучало резко, но в его голосе уже слышались первые нотки неуверенности.
– Логика, господин Линь Цзян. И, наконец-то, полное понимание правил ваших же игр, – её голос был сладок, как мёд, но от этого становилось только страшнее. Она улыбнулась так, что по спине Линь Цзяна пробежал холодок. – Я ведь не просто козырь в этой игре, который можно было подкинуть сопернику или сдать с рук, чтобы провернуть обманный манёвр. Нет. Я – игрок. Игрок, которому, как вы скоро узнаете, нечего терять.
Лу Синь и Ван Широнг мгновенно напряглись, как струны. Их руки инстинктивно потянулись к рукоятям мечей, тела приняли боевую стойку. Воздух в саду наэлектризовался, готовый вспыхнуть от малейшей искры.
Тан Лань же… зевнула. Искусно, театрально, прикрывая рот изящными, почти прозрачными пальцами. Она сделала это с такой неестественной естественностью, с такой показной скукой, что Линь Цзяна на мгновение буквально перекосило от бессильной ярости.
Затем она опустила руку, и её улыбка сменилась ледяной, высокомерной маской истинной императорской крови, какой он не видел на ней с тех самых пор, как она была ребёнком. В её глазах не осталось и тени прежней беззаботности – лишь стальная воля и бездонная, холодная мощь.
– Ваши услуги более не требуются, – произнесла она, и это прозвучало как окончательный приговор. – Можете идти. И передайте своей новой покровительнице, что игра только начинается. А я… я всегда была быстрым учеником.
Линь Цзян открыл рот, чтобы излить новую порцию яда, его лицо исказилось гримасой ярости. Но Тан Лань остановила его одним лишь жестом – легким поднятием ладони.
– Милый дядюшка, – её голос прозвучал сладко, как патока, но со смертельным холодом, заставляющим кровь стынуть в жилах. – Ты, кажется, забываешься. Ты говоришь с первородной принцессой, прямой наследницей императорской крови, главой этого дворца. Или мне нужно напомнить тебе о придворной субординации и призвать палача, чтобы наказать за непочтительность?
Она сделала маленький, изящный шаг вперёд. И хотя она была намного ниже его, её внезапно распрямившаяся осанка, её взгляд, полный безраздельной, унаследованной от предков власти, заставили его инстинктивно отступить на шаг, будто от физического толчка.
– Клан Линьюэ обязан мне… обязан мне своими ключевыми должностями при дворе. Мне и моей покойной матушке, чью память вы, видимо, решили предать, – продолжала она, и каждое слово падало, как отточенная льдинка, впиваясь в его самоуверенность. – Так было, так есть и так будет. И если ты считаешь, что «вытаскиваешь» меня из неприятностей, то глубоко ошибаешься. Это я, своей милостью, позволяю вашему клану существовать под сенью моего имени. Этоя́решаю, нужны ли вы мне. А не наоборот.
Линь Цзян стоял, багровея. Он был ошеломлён до глубины души. Он не ожидал этого – холодной, расчётливой ярости и безжалостного напоминания о его истинном месте при дворе.
Лу Синь наблюдал за этой сценой, и его изумление росло с каждой секундой. Это была не та Тан Лань, что минуту назад беззаботно ловила снежинки. И не та, что с ужасом смотрела на него. Это была истинная хозяйка своих владений, императрица в зародыше, пробудившаяся ото сна. И это зрелище было одновременно пугающим и невероятно притягательным.
Лицо Линь Цзяна из багрового стало мертвенно-белым, но годами выстроенного властолюбия взяли верх. Он привык доминировать, привык, что эта девчонка либо огрызается истерично, либо забивается в угол.
– Твои выходки, – зашипел он, намеренно переходя на «ты» с ядовитой, унижающей фамильярностью, – говорят сами за себя. Ты – вдова. Дважды. Без защиты мужа, без поддержки отца, который и смотреть-то на тебя не желает! Ты – слабая, никчёмная пустышка с громким, но пустым титулом! Твоё единственное предназначение – выйти замуж и родить наследника, чтобы укрепить династию! Но ты даже этого не смогла сделать! Ты – неудачница, позор рода Тан!
Лу Синь, стоявший поодаль, сделал резкий шаг вперёд. Его пальцы сжались в кулаки так, что кости затрещали. Ему было физически больно слышать, как так говорят с ней, как плюют в её душу. Но он увидел выражение её лица – абсолютно спокойное, почти отстранённое, с лёгкой тенью скучающего превосходства, – и замер. Ей не нужна была его защита. Она сама прекрасно справлялась.
Тан Лань выслушала его тираду, не моргнув глазом. Её улыбка не дрогнула, лишь стала чуть более отстранённой, как у учёного, наблюдающего за буйным насекомым.
Она сделала театральную паузу, поднося изящный палец к своим губам в задумчивом жесте.
– Напомните-ка мне, дядюшка, какая у вас, собственно, должность при дворе? Ах, да. Министр чинов. Весьма почётно. Как интересно. Вы её получили, когда мне было пятнадцать. И вы ведь помните, как именно вы её получили?
Линь Цзян нахмурился, почуяв ловушку, но не понимая, откуда ждать удара. Его надменность начала давать трещины.
– Его величество император, в своей мудрости…
– Его величество император, – мягко, но неумолимо перебила его Тан Лань, – слушал в тот день меня. Этоя́уговорила отца, что вы – идеальный кандидат. Умный, расчётливый, преданный… – она сделала тонкий, ядовитый акцент на последнем слове. – И на этой должности вы, конечно же, не сидели сложа руки. Вы назначили… скольких? Четверых? Пятерых чиновников из рода Линь на ключевые посты при дворе. Давайте вспомним: Линь Вэй, старший советник. Линь Ган, левый генерал. Линь Мэй, министр финансов… – она перечисляла имена с лёгкостью, будто диктовала список покупок, и с каждым именем Линь Цзян бледнел всё больше. – И… ах, да, совсем забыла, ваша любимая дочь, Линь Сяо, старшая придворная дама. Все – из рода Линь. Все – на своих местах благодаря вам. А ваша задача, дядюшка, и задача вашего клана была проста: быть моей опорой. Защищать меня.
Она покачала головой с притворным, почти насмешливым сожалением.
– Но вы с ней, увы, не справились. Мне даже начинает казаться… – она прищурилась, и её голос стал опасным, змеиным шёпотом, который был слышен несмотря на тишину, – что вы играете на чужой стороне. Или, что ещё хуже, играете только за себя.
Линь Цзян стоял, словно парализованный. Его лицо из землисто-серого стало пепельным. Он пытался что-то сказать, издать какой-то звук, опровергнуть, но из его горла вырывался лишь бессильный хрип. Он был не просто разоблачён – он был пригвождён к позорному столбу собственной жадностью и предательством.
– Это… это чистейшая клевета! Наглая ложь! Его величество… он сам одобрял… – он пытался оправдаться, но слова путались и рассыпались, теряя всякую силу перед холодной, неопровержимой железной логикой её обвинений.
Она не повышала голос. Не угрожала напрямую. Она просто предъявила ему счёт. И он понимал с леденящей ясностью, что каждое её слово – правда. И что если эта правда дойдёт до ушей императора, пусть даже того и не волновала судьба дочери, подобное масштабное кумовство и предательство интересов короны ему бы не спустили. Падение клана Линьюэ было бы стремительным и полным.
Тан Лань наблюдала за его немой паникой с лёгкой, холодной, почти что хищной улыбкой. Она не просто вернула себе власть в этом споре. Она продемонстрировал её всем – и ему, и своим стражам, и невидимым слухам, которые уже ползут по дворцу. Беззащитная пустышка исчезла. Её место заняла расчётливая, умная и чрезвычайно опасная противница. Игра действительно изменилась.
Линь Цзян попытался что-то вымолвить, найти хоть какую-то лазейку, хоть тень оправдания, но слова, как комки грязи, застревали у него в горле, не в силах преодолеть парализующий страх. И в этот момент Тан Лань подошла к нему вплотную. Так близко, что он почувствовал исходящий от неё неестественный холод, словно от глыбы льда, и увидел её глаза вблизи.
Обычно тёмные, почти чёрные, как ночное небо, они сейчас были цвета бледного, арктического льда. И в их мерцающих глубинах на мгновение мелькнула такая древняя, бездонная мощь, такая нечеловеческая воля, что у него перехватило дыхание и сердце на мгновение замерло. Он узнал эти глаза. Не понаслышке. Его собственная старшая сестра, великая героиня, сражавшаяся бок о бок с первым императором Тан против демонов клана Цан, обладала таким же даром – её глаза меняли цвет, когда она призывала свою легендарную силу, унаследованную от предков. Он всегда считал, что Тан Лань – простая, избалованная и слабая девица, не удостоившаяся этого наследия. Он ошибался. Катастрофически ошибался.
– Господин Линь Цзян, – её шёпот был тихим, едва слышным, но таким же ледяным и острым, как её взгляд. Он резал слух. – Я устала. Устала от того, что клан Тан видит во мне лишь пешку. И от того, что ваш клан делает то же самое. Выбирайте. Сейчас. Или вы на моей стороне, или я растопчу и вас, и всю семью Тан, чтобы проложить себе дорогу. Мне уже всё равно.
Линь Цзян стоял, полностью парализованный животным страхом и жутким осознанием. Он видел в её глазах не блеф, не истерику. Он видел холодный, безжалостный приговор. И он понял – перед ним не неудачливая вдова. Перед ним – пробудившаяся наследница легендарной силы, о которой в клане ходили лишь предания.
Он медленно, почти обречённо, как подкошенный, опустился на колени. Ледяная влага тут же просочилась сквозь дорогую ткань его штанов. Голос его дрожал и срывался:
– Дворцовая стража… и клан Линь… сейчас в полном подчинении императрицы и… Тан Мэйлинь.
Понятно, – мысленно, беззвучно прошептала Тан Лань. В её голове промелькнул образ той, прежней Тан Лань – одинокой, отвергнутой всеми, затравленной собственными родственниками. Бедная дура. Тебя предали все. И твоя так называемая семья, и семья твоей матери. Жалость к той, чьё тело она занимала, смешалась с холодной, всепоглощающей яростью.
– Измена, значит? – её голос прозвучал громче, обретая металлический, звенящий оттенок, который заставил Лу Синя насторожиться.
Линь Цзян, всё ещё стоя на коленях, вдруг резко, почти судорожно, покачал головой. Древний инстинкт самосохранения и мгновенное, безоговорочное признание её пробудившейся силы пересилили всё – страх перед императрицей, амбиции, гордость.
– Нет, ваше высочество! Нет! – он почти выкрикнул это, его тело согнулось в низком, почтительном поклоне, и он ударил лбом о замёрзшую землю. – Клан Линь… мы одумались! Мы будем всегда на вашей стороне! Клан Линь принадлежит вам! Я клянусь!
Тан Лань смотрела на его сгорбенную спину несколько долгих секунд, безмолвно оценивая. Понял ли он наконец свою роль? Было ли это искренним раскаянием или лишь трусливой попыткой спасти шкуру? В данный момент её это не волновало. Ей нужен был результат. Послушание.
– Свободны, – бросила она коротко, повелительно, словно отдавая приказ слуге.
Линь Цзян поднялся, не смея поднять на неё глаз, его лицо было серым от пережитого ужаса. Он, пятясь, почти бегом покинул сад, его дорогие одежды волочились по снегу, оставляя за собой шлейф страха, смятения и безоговорочного признания нового порядка. Тишина, воцарившаяся после его бегства, была оглушительной.
Как только фигура Линь Цзяна скрылась за вратами сада, с Тан Лань будто сняли тяжёлые, невидимые доспехи. Вся её царственная осанка, стальная воля и ледяная мощь испарились в одно мгновение. Она выдохнула с таким облегчением, что её плечи заметно опустились.
А затем… она внезапно подпрыгнула на месте, словно пружинка, и издала сдавленный, но полный восторга победный возглас: «У-у-ух!» Не обращая внимания на изумлённые взгляды стражей, она принялась вытанцовывать какие-то забавные, совершенно нелепые па, размахивая руками и притоптывая ногами по снегу. Она кружилась на месте, запрокинув голову, подставляя лицо падающим снежинкам, словно обезумевшая от счастья бабочка.
Это длилось недолго. Запыхавшись, она вдруг остановилась, подбежала к каменной скамье и плюхнулась на неё, а потом чуть сползла по сиденью, как тряпичная кукла. Запрокинув голову на спинку, она уставилась на серое небо, и из её груди вырвался тихий, почти детский вздох.
– Ох… – прошептала она, закрывая глаза. – А я и не думала, что играть стерву так сложно. Каждую мышцу надо напрягать, даже те, о которых не знаешь.
Она провела рукой по лицу, смахивая растаявшие снежинки и капельки пота на лбу. На её губах играла усталая, но довольная улыбка. Это была не улыбка императрицы или расчётливой интриганки. Это была улыбка ребёнка, который только что успешно сыграл сложную роль в школьном спектакле и теперь, сбежав за кулисы, мог наконец быть собой.
