Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"
Автор книги: Фэйинь Юй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 38 страниц)
Глава 23
Воздух становился колючим и острым, как лезвие, предвещая скорый снег. Тан Лань куталась в роскошную парчовую накидку, подбитую мягким, нежным мехом горностая, и с закрытыми глазами наслаждалась его животворным теплом, впитывая его всем телом. Но её блуждающий взгляд упал на евнуха, стоявшего у входа в её покои. Статный, но осунувшийся мужчина переминался с ноги на ногу, стараясь согреться, судорожно растирая окоченевшие, покрасневшие пальцы и поднося к лицу ладони, сложенные лодочкой, чтобы согреть их скудным теплом собственного дыхания.
Бедный, – мелькнуло в голове у Тан Лань, и она мысленно поправила себя, окинув взглядом пустынный двор: Бедные они все.
Она остановилась, наблюдая, как первые робкие ледяные капельки, словно разведчики зимнего войска, закружились в воздухе, пробуя землю на вкус. Осень окончательно сдавала позиции, её золотое убранство поблёкло и осыпалось, вот-вот готовая уступить место суровой, безжалостной зиме.
– Лу Синь, – позвала она стража, не оборачиваясь, чувствуя его присутствие за спиной. – Скажи, а сколько всего у меня слуг во дворце?
Вопрос, простой и бытовой, застал его врасплох. Он замер на мгновение, его сознание переключилось на несвойственные ему подсчёты.
– Две служанки, ваше высочество. Сяо Вэй и Цуй Хуа, – начал он перечислять ровным, докладным тоном. – Два садовника для внутреннего сада. Трое слуг для уборки и поручений. И… два стража. Я… и Ван Широнг. – Он чуть запнулся, упоминая имя покалеченного товарища, и в его голосе на миг прорвалась тень чего-то тёплого и человеческого.
– Девять, – тихо, почти шёпотом, подвела итог Тан Лань, как будто делала сложные вычисления. Девять человек. Цифра отозвалась в ней странной тяжестью. Девять пар рук, которые работали на неё, поддерживая хрупкий мирок её существования. Девять пар глаз, которые, возможно, смотрели на неё со страхом или тайной ненавистью. Девять живых людей, которым сейчас, в преддверии стужи, было так же холодно и неуютно, как тому одинокому евнуху у её дверей. И она, укутанная в свой дорогой мех, была центром этой маленькой, замёрзающей вселенной. Осознание было горьким и щемящим.
Она молча наблюдала за первыми робкими снежинками, кружащимися в пронзительном воздухе, словно пепел угасшего лета. Её взгляд скользнул по собственной роскошной накидке, ощутил её бархатистую тяжесть и безжалостную теплоту, а затем устремился в сторону главного въезда во дворец. Туда, где всегда толпились смиренные торговцы, закутанные в поношенную холстину, их лица покрасневшие от холода, а надежды – хрупкие, как ледяная корка на луже, целиком положенные на милость обитателей этих золочёных стен.
– А знаешь что? – сказала она внезапно, и в её голосе, обычно томном или высокомерном, зазвучала стальная решимость, смешанная с лёгкой, авантюрной ноткой, словно она затевала не выход в город, а небольшую экспедицию. – Давай-ка выйдем ненадолго в город. Я видела у самых ворот торговца тканями. Отличные, густые шали у него были. Прямо вот такие. – Она даже показала руками размер, совершенно не заботясь о том, насколько это выглядело несвойственно её статусу.
Она уже развернулась и сделала первый решительный шаг в сторону главных ворот, не ожидая возражений и даже не глядя на него. Это был не вопрос, не просьба – это было утверждение, приказ нового, странного образца.
Лу Синь замер на месте, будто врос в промерзающую землю. Его мозг, отточенный для анализа опасностей и тактических ходов, беспомощно буксовал, пытаясь обработать этот новый, совершенно безумный поворот событий. Самопроизвольный выход в город уже был неслыханной дерзостью. Но выход с конкретной, приземлённой целью – купить шали… Кому? Слугам? Он видел, как она смотрела на замёрзшего евнуха. Он слышал, как она тихо подсчитала количество слуг. И теперь… теперь она вела его, своего личного стража-мстителя, на рынок, чтобы покупать им подарки?
Его лицо, скрытое под шлемом, в который раз за этот день стало маской полнейшего, абсолютного недоумения. Все его теории о её коварстве, притворстве или безумии трещали по швам, не в силах объяснить эту простую, абсурдную человеческую доброту. Он мог бы понять, если бы она захотела купить новое ожерелье. Но шали для прислуги… Это не укладывалось ни в одну из известных ему схем. Он мог только молча последовать за ней, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног, а привычные ориентиры рушатся один за другим.
Этот простой, бытовой порыв противоречил всему, что составляло фундамент его мира. Всему, что он знал о знати, о извращённой механике двора, о самой природе власти, которая зиждилась на безразличии. В его вселенной, выстроенной на обломках собственного горя, господа не замечали, как синеют пальцы у слуг на зимнем ветру. Они не видели, как стынут на посту стражи, не ощущали ледяного сквозняка в неухоженных каморках прислуги. Господа покупали себе шелка и соболиные манто, а слуги довольствовались тем, что перешивали прошлогоднюю поношенную вату. Власть приказывала, а те, кто был внизу, – дрожали. И дрожали они не только от страха перед наказанием, но и от пронизывающего, физического холода, который был такой же неотъемлемой частью их существования, как и покорность.
Но приказ, каким бы абсурдным он ни был, оставался приказом. Дисциплина, вбитая в него годами службы, оказалась сильнее смятения. Медленно, почти механически, всё ещё переваривая немыслимую абсурдность ситуации, он сделал шаг. Затем другой. Его сапоги глухо стучали по промёрзшему камню мостовой, пока он следовал за своей госпожой, которая, похоже, твёрдо вознамерилась снова перевернуть с ног на голову его мир, все его чёрно-белые категории. И на этот раз – не с помощью демонов, интриг или внезапных ударов головой о мебель, а с помощью самых обыкновенных, тёплых, вязаных шалей. Это было настолько нелепо, что граничило с гениальностью. И самым пугающим было то, что в этом жесте не читалось ни расчёта, ни желания унизить. Читалось лишь… простое человеческое участие.
Торговец тканями, пухлый и расторопный мужчина, чьё лицо привыкло отражать подобострастие и алчную радость при виде знатных клиентов, смотрел на высокородную госпожу с нарастающим, неподдельным недоумением. Его ожидания рушились одно за другим. Она не вступала в изощрённый торг о цене, не щупала с пренебрежением самые дорогие шёлковые полотна, не требовала показать товар, привезённый из самых дальних стран.
Вместо этого она стояла перед его лотком и водила руками в холодном воздухе, словно обнимая невидимых, прозрачных людей. Её движения были странными и загадочными.
– Примерно… вот такого роста, – говорила Тан Лань с сосредоточенным видом, показывая ладонью на уровень своего подбородка. – И пошире в плечах. Основательный такой. – Она нарисовала в воздухе некий мощный контур, явно представляя кого-то весьма солидного. – И ещё две… вот такие, – она тут же обозначила другой, более изящный и хрупкий силуэт, едва заметно очертив его пальцами.
Торговец нервно икнул, сжимая в потных ладонях рулон добротной шерсти. Его быстрый ум лихорадочно перебирал варианты: неужто знатная дама меряет наряды для призраков? Или это какой-то новый, невероятно изысканный способ покупок, неизвестный ему, простому смертному? Может, так аристократы выбирают подарки для невидимых друзей? Он растерянно перевёл взгляд на мрачного стража, стоявшего позади госпожи, в тщетной надежде найти хоть какое-то объяснение в его каменном лице. Но стражник смотрел куда-то вдаль, явно желая оказаться в любой другой точке вселенной, кроме этой.
Лу Синь, стоявший в стороне, в тени развевающегося навеса, наблюдал за этой нелепой пантомимой с каменным лицом, но внутри него бушевала тихая буря. Вид его госпожи, с серьёзным видом обнимающей воздух и измеряющей воображаемых людей, был настолько абсурден, так далёк от всего, что он ассоциировал с холодной, расчётливой принцессой, что вопреки всем защитным механизмам его души, угрюмые, плотно сжатые уголки его губ дрогнули. На его обычно суровом, непроницаемом лице, на мгновение, озарённом тусклым зимним светом, промелькнула тень улыбки. Быстрая, почти неуловимая, как вспышка молнии на горизонте. Он тут же поймал себя на этой измене самому себе, резко отвел взгляд в сторону и с невероятным усилием воли вновь выковал на лице привычную каменную маску, с трудом подавив предательское хмыканье, готовое вырваться наружу. Это непозволительно, – прошипел внутри него голос, привыкший к ненависти и подозрению. Но было уже поздно – щёлкающий, отлаженный механизм его неприязни дал очередной, уже тревожащий своей частотой сбой.
– И две вот эти, – уверенно указала Тан Лань на аккуратно сложенные стопки мягких шалей из тонкой, но тёплой овечьей шерсти, украшенных по краям изящными белыми воротничками из кроличьего меха. – Для служанок.
Лу Синь снова, уже непроизвольно, удивлённо поднял брови. Это новое указание заставило его забыть о необходимости сохранять невозмутимость. Служанкам – шали с меховыми воротниками? Его мозг, воспитанный в строгих законах иерархии, отказался принимать эту информацию. Это был аксессуар для знатных дам, кокетливо выглядывающий из-под парчовых накидок, а не утилитарная вещь для прислуги, которой полагались простые, без излишеств, одеяния из грубой ткани. Такая шаль стоила больше, чем Сяо Вэй и Цуй Хуа зарабатывали за год. Это было не просто проявление заботы – это был вызов. Вызов всему укладу, всем неписаным правилам, которые разделяли обитателей дворца на тех, кто носит мех, и тех, кто дрожит от холода. И в её голосе не было ни тени снисхождения – лишь твёрдая решимость подарить не просто тепло, а крупицу достоинства.
Глава 24
– И ещё две темного цвета, – продолжала госпожа, её пальцы, изящные и уверенные, уже скользили по более плотным, тёмным тканям, отороченным скромным, но густым и тёплым мехом, предназначенным суровым зимам, а не дворцовым салонам. – Для моих стражей. – Она произнесла это так же естественно, как если бы заказывала чай. – Они оба… вот как этот господин, – она коротко, почти небрежно кивнула в сторону Лу Синя, стоявшего навытяжку. – Высокие и статные. Плечистые.
Слова «высокие и статные» прозвучали не как комплимент, а как простая, констатирующая истина, сказанная с такой лёгкой, непринуждённой искренностью, что торговец опешил окончательно. Его мозг, привыкший к лести, капризам и высокомерию знатных клиентов, застыл в ступоре. Он смотрел на стражника, потом на госпожу, пытаясь уловить скрытый подтекст, насмешку – и не находил ничего.
Лу Синь же почувствовал, как по его шее и щекам, скрытым под шлемом, разливается горячая, предательская волна. Он был солдатом. Его хвалили за грубую силу, за железную выносливость, за безжалостное умение владеть мечом. Его называли грозой врагов, несокрушимым щитом, бездушным. Никто и никогда – абсолютно никто – не называл его «статным» с той же простотой, с какой констатировали бы факт, что небо – голубое. В этом не было ни подобострастия, ни лести, ни расчёта. Была лишь… констатация. И от этого оно проникало под кожу глубже любого лестного эпитета.
Торговец, натянув профессиональную, подобострастную улыбку, скрывающую бурю недоумения, поспешно принялся подавать товар, разворачивая самые тёплые одеяла. Но Лу Синь уже не видел его суеты. Он стоял, ощущая жар на лице и лёгкое, непривычное головокружение, будто почва под ногами, ещё недавно такая твёрдая и предсказуемая, вновь закачалась, уступая место чему-то новому, тревожному и необъяснимому.
– Сними шлем, – вдруг приказала Тан Лань, её голос прозвучал не как резкий приказ, а скорее как нетерпеливое указание портнихи, чью работу что-то мешает оценить. Она уже подняла одну из тёмных, тяжёлых шалей, собираясь примерить её к его плечам. – Он мешает. Не видно, как сидит.
Лу Синь замер, словно его окатили ледяной водой. Это требование переходило все мыслимые и немыслимые границы. Снять шлем? Здесь, на людях? Перед этим пухлым, глазастым торговцем, чей взгляд уже и так пялился на них с немым вопросом? Его шлем был не просто частью доспехов – он был барьером, щитом, скрывающим его лицо, его мысли, его самого от посторонних глаз. Это было нарушением каждого неписанного правила, каждого инстинкта выживания.
– Ну же! – подбодрила она его, легонько похлопав по латному наплечнику, словно он был не грозным стражем, а застеснявшимся ребёнком, не желающим мерить новую одежду.
Медленно, будто каждое движение давалось с огромным усилием, почти против воли, он поднял руки. Пальцы в грубых перчатках нашли знакомые застёжки у подбородка. Раздался тихий, но отчётливый щелчок. Затем другой. Он снял шлем, и зимний воздух, холодный и колкий, мгновенно коснулся его раскалённых щёк и влажных от напряжения висков. Он чувствовал себя голым, уязвимым, выставленным на всеобщее обозрение. Его тёмные волосы были слегка взъерошены, а на лбу остался красный след от давления стального обода.
Тан Лань, совершенно не обращая внимания на его смущение и на шокованное лицо торговца, который замер с рулоном ткани в руках, набросила тяжёлую шаль ему на плечи. Её пальцы, удивительно ловкие и уверенные, принялись поправлять складки, укладывая ткань так, чтобы она лежала идеально, прикидывая, как она будет сидеть на его широких, мощных плечах. Она встала перед ним, изучая результат своей работы с деловым видом, совершенно не замечая, как он стоит, не дыша, с застывшим лицом, по которому разливается краска осознания собственной нескрываемой и абсолютно непозволительной растерянности. В этот момент он был не грозным стражем, а всего лишь человеком, на которого набрасывают тёплую вещь, и это простое действие ощущалось как нечто невероятно интимное и сокрушительное.
– И зачем вообще тебе этот шлем постоянно носить? – ворчала она, её пальцы всё ещё заняты были поправлением складок ткани на его плечах. – Обзор загораживает. Неудобно же. – Она отступила на шаг, критически оценивая свой выбор, и её взгляд скользнул по его лицу, лишённому теперь стальной защиты. – Да и вообще… я испугалась когда увидела тебя в шлеме, когда очнулась после падения в озеро и стукнулась о колонну, – добавила она с лёгкой, почти небрежной улыбкой, – такому красавчику нечего прятать лицо.
Лу Синь стоял, словно громом пораженный. Воздух стал густым и тяжёлым, каждый звук затухал в зимней мгле. Слова госпожи висели между ними, звенящей, невыносимой гранью.
«…испугалась когда увидела тебя в шлеме… когда очнулась после падения в озеро…»
Сердце его упало, заледеневая в груди. Тот миг, его лицо, скрытое сталью, первое, что она увидела, придя в себя. И это лицо напугало её. Не абстрактная угроза, не тень – а именно он. Его шлем, его присутствие стали источником её страха в тот уязвимый миг. Она так быстро двинулась от двери, что не увидела колонну, впечатавшись в нее со всего размаху.
И тут же, прежде чем он успел перевести дух, осознать весь ужас этого признания, последовал второй удар.
«…такому красавчику нечего прятать лицо.»
Слово «красавчик» прозвучало так буднично, так непринуждённо, без малейшего намёка на кокетство или лесть, что оно обрело сокрушительную силу простой, констатирующей истины.
Ледяной ужас столкнулся с обжигающим стыдом. Его рука непроизвольно сжала шлем так, что кожаные рукавицы затрещали. Он чувствовал на себе взгляд торговца, ощущал собственное лицо, пылающее огнём, и каждое её слово впивалось в него, как игла.
Он хотел исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Снова надеть шлем и никогда не снимать. Чтобы никто, и прежде всего она, не видели того смятения, того хаоса, что бушевал под маской «красавчика». Чтобы не видели, как два простых предложения разом разрушили все его укрепления и оставили душу обнажённой и беззащитной.
Тан Лань, словно не произнеся ничего из ряда вон выходящего, с лёгкостью завершила покупки, щедро расплатилась с ошеломлённым торговцем и, сияя от удовлетворения, повернулась к своему стражнику, бережно протягивая ему несколько аккуратных свёртков.
– Неси, стражник. Пора возвращаться. Надо успеть раздать всё до ужина, – отбила она, и в её голосе звенела твёрдая, деловая радость.
Она легко развернулась и зашагала в сторону дворца, оставив позади смущённого до самой глубины души Лу Синя с охапкой тёплых шалей в руках и с лицом, которое он теперь, казалось, будет прятать под шлемом вечно. Его сердце колотилось не от привычной ярости, а от чего-то абсолютно нового, непонятного и смущающего. И в глубине своего смятенного сознания он с ужасом понимал, что проигрывает эту тихую войну без единого сражения, сокрушённый не мечами или ядами, а парой простых, искренних фраз и охапкой дурацких, тёплых шалей.
Глава 25
Возвращение во дворец ударило по сознанию резким контрастом, словно попадание в растревоженное осиное гнездо. Та тихая, размеренная атмосфера, что обычно царила в этих стенах, была взорвана напряжённой, звенящей суетой. У входа в её покои столпилась неестественная группа: несколько императорских стражников в массивных, мрачных доспехах, куда более тяжёлых и официальных, чем латы Лу Синя; евнух, бледный и дрожащий, как осиновый лист на ветру; и – сердце Снежи сжалось ледяной хваткой – Цуй Хуа. Лицо служанки сияло странной смесью подобострастия и не скрываемого злорадства, а в глазах плясали торжествующие огоньки.
Увидев приближающуюся госпожу, Цуй Хуа бросилась вперёд, совершила низкий, почти театральный поклон и протянула на ладони тот самый нефритовый феникс. Камень холодно поблёскивал в её руке, словно обвинение.
– Ваше высочество! Мы нашли! Мы нашли вашу драгоценность! – её голос искусно дрожал, изображая праведное волнение. – Эта… эта подлая воровка Сяо Вэй! Она украла его! Я обнаружила пропажу, когда вы ушли, и сразу подняла тревогу! Этот евнух, – она резко указала на несчастного слугу, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю, – видел, как она в одиночку входила в ваши покои! Мы сразу же вызвали чиновников из бюро расследований, ведь вас, нашей защитницы, не было на месте!
Евнух, бледный как погребальный саван, лишь закивал, подтверждая каждое слово, его глаза были полны животного страха. Стражники стояли неподвижно, их позы говорили о готовности действовать по первому приказу. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным ожиданием бури.
Тан Лань стояла, застывшая, как изваяние, в то время как слова Цуй Хуа впивались в неё, словно отравленные иглы. Каждая фраза была тщательно отточенным кинжалом, обернутым в бархат притворной преданности.
– Все знают, как вы дорожите этой вещью, светлейшей памятью о вашей покойной матушке! – голос Цуй Хуа звенел подобранной скорбью, но в её глазах плясали демоны торжества. – В прошлый раз вы… вы собственноручно сломали пальцы той несчастной служанке, что всего-лишь нечаянно уронила её! А эта… эта Сяо Вэй осмелилась не просто коснуться её, а украсть! Вынести из ваших покоев! Неслыханная подлость! Чёрная неблагодарность!
Снежа слушала, и первоначальный ужас, леденящий и парализующий, медленно, но верно начинал вытесняться иным, куда более опасным чувством – холодной, кристально чистой яростью. Она чувствовала, как по её спине пробегают мурашки, но теперь это был не страх, а предчувствие бури.
Её разум, острый и ясный, работал с пугающей скоростью. Она понимала. Понимала всё до мелочей. Для прежней Тан Лань, жестокой и надменной принцессы, этот нефритовый феникс мог быть святыней, символом власти и болезненной памяти, за которую она была готова калечить и убивать. Судя по рассказам Сяо Вэй этот кулон остался Тан Лань от матери.
Но для неё, для Снежи, это была всего лишь безделушка. Красивая, но бездушная вещь, не стоящая и мизинца невинного человека. И она отчётливо видела настоящую, отвратительную «подлость» – не в мнимых действиях доброй, простодушной Сяо Вэй, а в этом тщательно поставленном, театральном представлении, которое с таким сладострастием разыгрывала Цуй Хуа. Она видела ложь, сплетённую из полуправд, видела подлый намёк на прошлые злодеяния, призыв к жестокости, которая должна была пробудиться в госпоже.
И в этот миг Тан Лань осознала себя не жертвой кражи, а единственным щитом, стоящим между невиновной и машиной дворцовой интриги, готовой её перемолоть. Холодная ярость застыла в её взгляде, превращая его в сталь.
Но её гнев был направлен не на отсутствующую обвиняемую. Его вызвало нечто иное, куда более острое и личное.
– Где Сяо Вэй? – её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём звенела такая опасная, ледяная сталь, что даже Цуй Хуа на мгновение смолкла, отшатнувшись. Воздух вокруг застыл, напрягшись.
– Её… её уже увел господин Шэнь Юй, – протараторила она, поспешно оправляясь и снова надевая маску подобострастия, но в глазах мелькнула тревога. – Для передачи в бюро расследований. Чтобы начать допрос… с пристрастием, как и положено в таких…
«Увёл? Не дождавшись меня?»
Эта мысль ударила, как обухом по голове. Это было последней каплей, переполнившей чашу её терпения. Внезапное, яростное, всепоглощающее возмущение вспыхнуло в её груди белым пламенем. Не из-за кражи. Не из-за безделушки. Из-за самоуправства. Из-за наглого нарушения субординации. Из-за того, что какой-то чиновник, пусть и из грозного бюро, посмел увести её служанку, не удосужившись дождаться возвращения самой госпожи, не спросив её мнения, не получив её прямого приказа. Это был прямой вызов. Плевок в лицо её авторитету, и без того шаткому в этих стенах.
Её лицо, искажённое внезапной яростью, стало идеальной маской гнева. И слуги, и стражи, затаив дыхание, увидели в этом привычную, ужасающую ярость первой госпожи, разгневанной дерзкой кражей своей святыни. Они замерли в ожидании взрыва, молчаливых приказов о наказании, привычного урагана жестокости. Они и не догадывались, что истинная причина бури, бушевавшей в её душе, была в чём-то ином – в оскорблённой гордости, в уязвлённом праве быть хозяйкой в своём доме, в холодной ярости от того, что её слово оказалось ничто для тех, кто должен был склоняться перед ним.
– Лу Синь! – её команда прозвучала резко, как удар хлыста, разрезая напряжённый воздух. – За мной!
Не удостоив ошеломлённую Цуй Хуа и перепуганных стражников даже взглядом, она резко, словно вихрь, развернулась и зашагала прочь от своих покоев. Её шаги были твёрдыми, быстрыми, почти мужскими, а подол роскошного платья взметался позади неё, словно знамя, поднятое перед битвой.
Она шла не спасать Сяо Вэй из абстрактного чувства справедливости. Нет. Она шла карать. Карать тех, кто посмел действовать без её высочайшего разрешения, кто нарушил незыблемый порядок, посягнув на её право вершить суд в своих владениях. И в этот момент в её осанке, в каждом повороте головы, в глазах, горевших холодным, безжалостным огнём, было больше от прежней, грозной и непреклонной Тан Лань, чем за все предыдущие дни, вместе взятые. Лу Синь, не задавая вопросов, инстинктивно сжав купленные шали в одной руке, шагнул за ней, его собственная, долго копившаяся ярость наконец-то нашла знакомый, понятный объект – врага, дерзко посягнувшего на авторитет его госпожи.
Но он видел не только ярость. Он, чей взгляд был заточен на малейших оттенках лжи, видел и другое. В жёсткой линии её губ, в чуть слишком учащённом дыхании читалась тревожность. Не из-за произошедшего беспорядка, а из-за чего-то более личного, более глубокого. Это было переживание за ту самую служанку. За друга. Тан Лань шла не просто быстро – она почти бежала, её плечи были напряжены, словно она пыталась физически достичь цели быстрее, чем свершится непоправимое. Эта служанка была ей важна. По-настоящему дорога. Лу Синь чувствовал это каждой клеткой своего существа. И он чувствовал, как Тан Лань больно, до физической спазмы, от этой тревоги за Сяо Вэй. Он почти осязал эту чужую боль, глядя на застывшее в гневе и страхе лицо госпожи. Сяо Вэй, вероятно, была единственным человеком во всём этом проклятом дворце, кто относился к Тан Лань не с раболепным страхом или ядовитой лестью, а с простой, искренней добротой.
Она остановилась у тяжёлых, мрачных дверей бюро расследований, разрываемая бурей противоречивых чувств – яростью и беспомощностью, гордыней и страхом. В душе Лу Синя словно что-то защимило, сжалось от незнакомой, щемящей жалости. Он вдруг, с пугающей ясностью, осознал, что по сути Тан Лань – одна. Совершенно одинока в этих бесконечных, холодных стенах. И сейчас её единственный, по-настоящему дорогой человек – в смертельной опасности. Он сам не понял, как его рука, тяжёлая и привыкшая к мечу, сама потянулась к её плечу. Отчего-то жгуче, до боли хотелось её поддержать, дотронуться, передать хоть крупицу твёрдости, успокоить этот немой ужас в её спине.
Но в тот же миг женщина сделала резкий вдох и двинулась ко входу, отбрасывая слабость. Он опустил руку, сам не понимая, что пытался сделать, смущённый этим порывом. В то, что Сяо Вэй могла украсть реликвию, он не верил и на грош. Но сейчас он был готов без вопросов последовать за своей госпожой в самую гущу этой битвы – не за справедливость, а за ту самую светлую, глупую душу, что стала для неё якорем в этом море льда и ненависти.
