Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Фэйинь Юй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 38 страниц)

Глава 7

Лачуга лекаря Либо была маленькой, тёмной и душной. Воздух в ней был густым и сложным – пах сушёными травами, свисавшими пучками с потолочных балок, резкими целебными мазями и старой, въевшейся в стены бедностью. В полумраке, на грубой деревянной лежанке, застеленной потертой циновкой, лежал Ван Широнг. Его лицо, обычно полное силы и здоровья, было серым и осунувшимся, будто вся жизнь ушла из него вместе с болью. Глаза были закрыты, дыхание – поверхностным и прерывистым.

Когда дверь с жалобным скрипом отворилась, и внутрь, пропуская за собой полосу тусклого вечернего света, вошла знакомая фигура в сером платье с глубоким капюшоном, он слабо повернул голову на подушке, ожидая увидеть доброе, круглое лицо служанки Сяо Вэй, которая уже приходила к нему ранее.

Но капюшон откинулся.

Широнг замер. Его глаза, тусклые от лихорадки, расширились от чистого, животного неверия. Он моргнул, потом снова, медленно и тяжело, словно пытаясь стереть болезненное наваждение. И тогда он увидел за её спиной мрачную, неподвижную, как скала, фигуру Лу Синя в полных доспехах. И понял – это не галлюцинация. Это сама её высочество. В его лачуге.

– Госпожа… – его голос был хриплым, срывающимся на шепот, полным ужаса и почтения. Инстинктивно, повинуясь годам отработанного протокола, он попытался приподняться на локте, чтобы броситься ниц, отдать требуемые почести, но тело пронзила острая, разрывающая боль в спине и рёбрах. Он с тихим, сдавленным стоном рухнул обратно на лежанку, лицо его исказилось гримасой муки.

– Лежи! – голос Тан Лань прозвучал резко, почти испуганно, но без привычной для неё злобы или раздражения. В нём слышалась искренняя озабоченность, что он себе навредит. – Не двигайся. Это приказ.

Он замер, не в силах пошевелиться, но его взгляд, устремлённый на неё, выражал такую панику, такое полнейшее недоумение и страх, что Снеже стало его бесконечно жаль. Этот человек был сломан, и она чувствовала свою вину, даже если это была вина её предшественницы.

– Как ты? – спросила она, осторожно подходя ближе к его ложу. Её взгляд скользнул по его перебинтованной спине, где сквозь грубую ткань проступали багровые пятна, и она содрогнулась, представив себе боль.

– Живу, ваше высочество, – пробормотал он, всё ещё не веря происходящему, глаза его бегали от её лица к неподвижной фигуре Лу Синя и обратно. – Спасибо за… за лекаря. Я думал, это служанка Сяо Вэй… по своей воле проявила милосердие…

– Это была моя воля, – мягко, но твёрдо прервала его Снежа. Она опустилась на низкий табурет у его постели, не обращая внимания на пыль и грязь, покрывавшую его сиденье. Лу Синь, стоя на посту у двери, в тени, наблюдал за этой немыслимой сценой с каменным, непроницаемым лицом, но его глаза, острые и внимательные, казалось, впитывали каждую деталь, каждую микроскопическую эмоцию на её лице. – Ван Широнг, мне нужно знать. Что случилось у озера в ту ночь? – она сделала паузу, давая ему собраться с мыслями. – Почему ты… почему ты меня оставил? Что ты видел?

Страх, ясный и отчётливый, мелькнул в глазах раненого стража. Вопросы принцессы могли быть ловушкой. Любой неверный ответ мог стоить ему жизни. Но он видел её взгляд – не холодный и оценивающий, а полный искреннего, неподдельного ожидания. И он кивнул, слабо, готовый подчиниться. Его губы дрогнули, пытаясь сформулировать слова.

Слова стражника повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Снежа слушала, не двигаясь, но внутри неё всё приходило в стремительное движение. Каждое его слово было кусочком пазла, который она бессознательно собирала с самого своего пробуждения. И теперь картина обретала чёткие, пугающие очертания.

– Вы… вы разговаривали с её высочеством второй принцессой Тан Сяофэн. Это была она… она попросила всех отойти. Сказала, что сестринский разговор, не для чужих ушей. Мы отошли. А потом… ко мне подошёл начальник охраны бюро расследований, отвлёк вопросами. Когда поднялась паника… вас уже не было в воде. Лу Синь бросился в озеро первым. А принцесса Сяофэн вышла из-за деревьев позже и сказала, что вы поссорились, вы остались у воды одна, ждали… меня, наверное. Чтобы выговорить за то, что отошёл. Всё это я говорил на допросе, но… – он горько усмехнулся, – меня всё равно наказали. За недосмотр.

«Её высочество принцесса Тан Сяофэн…» – это имя отозвалось в её памяти глухим ударом грома. Оно было не просто титулом сестры, а ключом, который она бессознательно искала. Оно было связано со смутными, обрывочными видениями: вспышками гнева, шёпотом в тенистых садах, холодным блеском зависти в глазах, скрытым под малой сестринской нежности.

«Сестринский разговор, не для чужих ушей…» – какая идеальная, железобетонная отмазка. Кто посмеет ослушаться принцессы? Кто усомнится в её праве на уединённую беседу с сестрой? Это была не просьба, это был приказ, искусно завуалированный под доверительную близость.

«Начальник охраны бюро расследований, отвлёк вопросами…» – здесь Снежа почувствовала холодок вдоль позвоночника. Это уже не совпадение, это спланированная операция. Отвлечь главного телохранителя, изолировать жертву. Чья-то воля, чей-то умный и коварный план привёл её к ледяной воде.

«Вышла из-за деревьев позже… сказала, что вы поссорились…» – и идеальное алиби. Спокойная, владеющая собой, она вышла уже с готовой легендой, которую никто не мог проверить, кроме одной-единственной свидетельницы, лежащей без памяти на дне озера. И самое ужасное – в этой легенде была доля правды. Они наверняка ссорились. Сяофэн спровоцировала ссору… или я?

Она видела картину целиком: себя, взволнованную, расстроенную после разговора, стоящую у воды. Возможно, плачущую. И тихий шаг сзади. Лёгкий толчок в спину. Или просто исчезновение той, кто должен был быть рядом, пока она, не справившись с эмоциями, сама не оступилась… на глазах у «случайного» свидетеля, которого подослали и тут же увели.

И последняя горькая усмешка стражника, его слова о наказании за недосмотр, были финальным штрихом к этой картине цинизма и подлости. Наказали пешку. Виновный же остался в тени, чист и неприкосновенен.

В её груди бушевала буря – ярость, холодный ужас и жгучее разочарование. Но ни одна из этих эмоций не проступила на её лице. Её черты оставались спокойными, почти отрешёнными, лишь глубокая тень в глазах выдавала интенсивную внутреннюю работу. Она не могла позволить себе выдать свои догадки. Ещё не время.

И чтобы перевести дух, чтобы отвлечь и себя, и его от этой страшной истины, она задала следующий, практичный и в данных обстоятельствах пронзительно-жестокий вопрос: «У тебя есть родные? Кто о тебе позаботится?»

Её голос, когда она задавала этот вопрос, был тихим, почти шёпотом, но в нём слышалась неподдельная, усталая грусть. Она уже знала, что услышит в ответ. В этом мире люди вроде него всегда были одни. Винтики в огромной машине, которые легко сломать и выбросить, и никто не придёт их искать.

И его ответ: «Никого, госпожа. Я один» – прозвучал не как жалоба, а как констатация давно известного, неотвратимого факта. В этих трёх словах заключалась вся его жизнь – одиночество, беззащитность и полная зависимость от милости сильных мира сего, которые только что продемонстрировали, насколько эта «милость» жестока и беспощадна.

В этот момент между ними повисло молчание, полное взаимного понимания. Они оба были жертвами в этой игре, только её пытались убить, а его – просто сломали и выбросли за ненадобностью. И в этой тишине родилось её следующее решение. Тихое, твёрдое, неизбежное.

Снежа вздохнула. Боль в её голосе была неподдельной.

– Ты… ты вряд ли сможешь снова быть стражником. Носить доспехи, держать меч…

Её вздох был не просто звуком, а целой историей – историй сожаления, усталости и неподдельной боли. Каждое слово о том, что он не сможет быть стражником, падало, как молоток: «носить доспехи» – удар, «держать меч» – удар. Это был приговор не просто профессии, а всей его прежней жизни, всей его идентичности. Ван Широнг принял его с пугающей покорностью. Его «Я знаю» было выдохом человека, который уже пережил свое поражение и теперь лежал на его дне. Он смотрел в потолок, но видел там лишь пустоту, отражавшую пустоту внутри него самого. Он потерял не просто работу – он потерял своё место в мире, своё предназначение, своё «я».

– Но ты сможешь держать поднос, – неожиданно сказала Снежа. – Или присматривать за садом. Как только поправишься… если захочешь… вернись ко мне. Не стражником. Слугой.

Его глаза, до этого потухшие и безучастные, расширились до предела. Челюсть действительно отвисла, обнажив бледные дёсны – классическая реакция организма на абсолютный, всепоглощающий шок. Он не просто услышал слова – он не смог их осмыслить. Его мозг, смирившийся с участью нищего калеки, отказывался обрабатывать информацию о спасении. Попытка подняться была инстинктивной, движимой адреналином потрясения и первой, ошеломляющей волной благодарности. Слёзы, выступившие на его глазах, были горькими от ощущения собственного недостоинства и сладкими от внезапно брезжившей надежды.

– Госпожа! – Широнг снова попытался подняться, на этот раз движимый шоком и благодарностью. Слёзы выступили у него на глазах. – Я… я не достоин! Я…

Его протест – «Я не достоин!» – был криком всей его жизни, всей системы ценностей, в которой он был воспитан. Он был сломанным инструментом, а сломанные инструменты выбрасывают. Такова была правда его мира.

За спиной Снежи Лу Синь, всегда бывший воплощением бесстрастной стены, дрогнул. Его спина выпрямилась на миллиметр, чего было достаточно, чтобы это заметили. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Его узкие глаза сузились ещё больше, став двумя буравящими щелочками. В его голове молниеносно заработал аналитический аппарат, сканируя ситуацию на предмет скрытых угроз, политических манёвров или слабости. И ондал сбой. Этот поступок не поддавался никакому расчёту. Это было экономически нецелесообразно, социально неприемлемо и политически бессмысленно. Его картина мира – стройная, жёсткая иерархическая система, где у каждого свое место и цена, – треснула по швам. Он видел перед собой не принцессу, действующую по логике власти, а загадку, которую не мог разгадать, и это пугало его куда больше, чем явная опасность.

– Ах, Боже, да что ж такое! – вдруг воскликнула Тан Лань, закатывая глаза с самым искренним раздражением. Это была не злоба аристократки, а досада обычной девушки, уставшей от вечных церемоний. – Хватит уже ползать! Лежи себе спокойно! Просто поправляйся и возвращайся. Всё.

В её закатывании глаз читалась не злоба, а искренняя, почти бытовая досада человека, который видит, как всё осложняется ненужными условностями. Она устала играть роль принцессы в этой душной лачуге.

Её движения, когда она встала, были резкими, почти нервными. Она отряхнула платье, смахивая с него не только пыль лачуги, но и тяжёлую атмосферу этой сцены. Накинутый капюшон – это щит, маска, возвращение в привычную роль служанки Снежи, где всё проще и понятнее. Но её последний взгляд, брошенный на Широнга, был взглядомТан Лань. В нём не было мягкой, сентиментальной жалости. Это была твёрдая, решительная доброта. Доброта как сила. Доброта как выбор. Доброта, которая не спрашивает «достоин ли ты?», а просто действует, потому что так правильно.

– Пойдём, Лу Синь, – сказала она, выходя на улицу, оставив за собой двух мужчин.

Её уход был стремительным. Дверь захлопнулась, отсекая мир лачуги от внешнего мира. Внутри остались двое.

Ван Широнг застыл, прижавшись лбом к жесткому ложу. Его плечи ещё вздрагивали от сдерживаемых рыданий, но в его сжатых кулаках была уже не безнадёжность, а ярость желания жить. Внутри, сквозь трещины сломанного тела, пробивался хрупкий, но упрямый росток надежды.

Лу Синь остался стоять посреди комнаты на мгновение дольше необходимого. Его обычная уверенность испарилась. Он медленно повернулся и вышел, его твёрдые шаги по скрипящим половицам звучали неуверенно. Он уходил, унося с собой осколки своей прежней картины мира, в которой для такого поступка не осталось ни одной прочной опоры. Ему предстояло теперь собирать её заново.

Глава 8

Покои принцессы Тан Лань тонули в полумраке. Затянутые тяжёлым шёлком окна пропускали лишь рассеянный, пыльный свет, в котором кружились миллионы золотых частичек. Воздух был густым и неподвижным, наполненным ароматом чего-то острого, тревожного – запахом невысказанных мыслей и кипящего гнева.

Посреди этого богатого уединения, на персидском ковре с причудливыми узорами, металась принцесса. Тан Лань шагала по ковру, словно тигрица в клетке из бархата и золота. Её босые ноги, бледные и изящные, бесшумно касались прохладной поверхности, оставляя мимолётные отпечатки. Каждый шаг был отточенным, яростным, полным сдерживаемой энергии. Платье-халат служанки развевалось вокруг неё, как взволнованные крылья.

Она не просто ходила – она вела безмолвную битву с призраками своего прошлого. Губы её шевелились, выплёскивая наружу обрывки мыслей, которые с бешеной скоростью неслись в её голове.

– … И её бойфренд – начальник бюро, он и отвлёк стражника… – её шёпот был хриплым, колючим, больше похожим на шипение. Она жестикулировала, её пальцы с длинными, ухоженными ногтями врезались в ладони, будто пытаясь схватить невидимые нити заговора. – Сестра могла толкнуть и сбежать… Плавать Тан Лань не умела, и сестра это знала… Знала!

Она замолкала, застывая на мгновение, чтобы вновь сорваться с места, вычерчивая по ковру невидимые схемы предательства.

– Широнг говорил правду, но кто будет слушать стражника, когда допрос ведёт будущий муж сестры? – её голос сорвался на горький, саркастический смешок, лишённый всякой веселости. – Конечно… Потому он прискакал ко мне с расспросами, и на его лице было облегчение, когда я сказала, что ничего не помню. Вот же сволочи! Идиоты! Думают, я так и останусь милой дурочкой, прыгающей у них на поводке?

Внезапно она замерла, уперев руки в боки. Её силуэт, резкий и напряжённый, вырисовывался на фоне тёмного дерева. Голова была откинута, взгляд устремлён в потолок, но видела она отнюдь не резные панели. Она видела холодные воды озера, лицо сестры и удобную паутину лжи, сплетённую вокруг неё.

– Осталось понять, чем я насолила средней сестре, – проговорила она уже громче, обращаясь к безмолвным стенам. – Всё из-за этого дурацкого парнишки? Решила меня убрать из-за ревности? Или это на эмоциях?

И тут её лицо изменилось. Гнев и ярость словно стекли с него, сменившисьледяной, отстранённой проницательностью. Взгляд стал остекленевшим, уходящим вглубь себя.

– Хотя… – её голос стал тише, но твёрже. – Тан Лань могла ей что-то ещё сделать. Вполне. И Широнга тоже быстро «убрали», пока слухи не пошли. Хорошо ещё, что не прикончили.

В этом «вполне» звучала бездонная пропасть. Она допускала, что та, прежняя Тан Лань, могла быть не невинной жертвой, а игроком, который сам нарывался на беду. И это осознание было страшнее всего.

В углу комнаты, залитая тенью, Сяо Вэй неловко переминалась с ноги на ногу. Роскошный шёлковый халат, который надела на неё госпожа, казался ей чужой кожей. Дорогая ткань неприятно скользила по телу, вызывая мурашки. Но куда больший дискомфорт причиняло ей выражение лица Тан Лань. Оно снова стало таким, каким было до падения – холодным, отстранённым, непроницаемым. Та маска высокомерной принцессы, которая таила в себе столько боли и одиночества. Сердце маленькой служанки сжалось от привычной, острой жалости. Она боялась этой маски. Боялась, что та короткая вспышка искренности, что была между ними, угасла навсегда.

Робко, почти неслышно, она подняла руку, словно школьница на уроке, пытаясь привлечь внимание тигрицы, поглощённой своими мыслями.

– Госпожа?.. – её голосок прозвучал тоненькой ниточкой, готовой порваться в гнетущей тишине покоев.

Тишина в ответ была оглушительной. Казалось, сама комната затаила дыхание в ожидании, куда теперь повернёт свой гневный взгляд разбуженная принцесса.

– Госпожа… может, мне уже переодеться? – прошептала Сяо Вэй, и её голосок, тонкий и робкий, как паутинка, затерялся в гнетущей атмосфере комнаты. Он разбился о каменную стену концентрации Тан Лань, даже не достигнув её сознания. Принцесса не слышала её. Она снова заходила по ковру, её босые ступни бесшумно поглощали расстояние, а в глазах, устремлённых в никуда, бушевала буря из обрывков заговоров и горьких догадок. Она была капитаном корабля, заблудившегося в тумане собственной памяти, и каждый шаг был попыткой нащупать верный курс.

Внезапно в дверь постучали.

Стук был не похож на почтительное поскрёбывание служанки. Он былчётким, сухим, настойчивым. Три отмеренных удара, лишённых подобострастия, но исполненных неоспоримой важности. Стук официального известия. Стук мира, который врывался в её уединение, напоминая, что от его законов и иерархии не спрятаться.

Тан Лань вздрогнула, как от щелчка бича. Взгляд её моментально прояснился, сменив рассеянную ярость на мгновенную, хищную собранность. Она метнулась к двери одним стремительным движением, от которого взметнулись полы шёлкового халата.

– Кто там? – её голос прозвучал нарочито раздражённо, с хорошо сыгранной ноткой капризной усталости. – Я приказала не беспокоить!

За дверью послышался голос Цуй Хуа, но в нём не было обычной мягкости. Он был напряжённым, формальным, отстранённым.

– Ваше высочество, тысяча извинений за беспокойство. Пришло срочное донесение. Из внутренних покоев дворца. От… самого Сына Неба.

Слова «Сын Неба» повисли в воздухе, словно удар гонга. Снежу пронзила ледяная игла страха, острая и безошибочная. Император. Отец. Не просто правитель, а человек, чьё молчаливое осуждение она чувствовала всю свою жизнь. Тень, отброшенная смертью матери, легла между ними непреодолимой стеной. Он не навестил её после «несчастного случая». Его безмолвие было красноречивее любых упрёков. А теперь – донесение. Не приглашение, не отеческое участие, а официальный свиток. Это не сулило ничего хорошего.

Сердце её заколотилось где-то в горле, но руки не дрогнули. Воля, закалённая в горниле недавних открытий, взяла верх над детским страхом. Она приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы в щель блеснул узкий отрезок её лица и можно было высунуть руку – бледную, с идеальным маникюром, требовательно раскрытую ладонью вверх.

– Давай сюда, – бросила она коротко, безсмысленно, голосом, не терпящим возражений.

Наступила короткая, красноречивая пауза. Цуй Хуа, воспитанная в строжайших правилах этикета, наверняка замерла в немом недоумении. Передавать императорский указ в руку, как какую-то подачку, через щель в двери – это было неслыханным нарушением протокола, почти кощунством. Но приказ есть приказ. Мягкий шелест шёлка, и в протянутую ладонь лёг небольшой, ноплотный свиток из прекрасной желтоватой бумаги – той самой, что делали специально для императорских указов. Он был тяжёл не от веса, а от значимости. Шёлковый шнурок, перехватывающий его, был запечатан большой каплей тёмно-красного сургуча с оттиском императорской печати – знаком дракона, вобравшим в себя всю безграничную власть его отца.

Тан Лань молниеносно отдёрнула руку и с силой захлопнула дверь, словно отсекая надвигающуюся угрозу. Она прислонилась к твёрдой деревянной поверхности спиной, чувствуя, как холодная резьба впивается в лопатки сквозь тонкий шёлк. Комната снова погрузилась в тишину, но теперь это была тишина перед приговором.

Она замерла, сжимая в руке свиток. Он обжигал пальцы холодом власти и отчуждения. В этом маленьком свёртке заключалась не просто информация – заключалась её судьба. Приказ. Выговор. Новое ограничение. Возможно, приговор. Размеренная, безразличная воля человека, который видел в ней не дочь, а проблему, досадную помеху в идеально отлаженном механизме империи.

Сяо Вэй, затаившаяся в углу, наблюдала, как госпожа, только что бывшая воплощением яростной энергии, теперь застыла, словно изваяние, с лицом, на котором читалась не детская обида, а твёрдая, взрослая горечьчеловека, готового принять любой удар, но не готового согнуться.

Мораль этой сцены была пронзительна и жестока: можно сбежать от заговоров сестёр, можно переиграть коварных министров, но от воли Императора, от тяжести его неприязни, спрятанной за сухими строчками официального указа, убежать невозможно. Это стена, о которую разбиваются все надежды и против которой бессилен любой бунт. Оставалось только развернуть свиток и узнать, какой же приговор вынес ей отец.

Вот он, момент истины! Сейчас она, наконец, узнает, что же стряслось в этом змеином гнезде под названием императорский двор.

И обомлела.

Перед ней предстали изящные, выведенные с каллиграфическим изыском строки. Иероглифы были красивыми, сложными… и абсолютно бессмысленными для её взора. Она скользнула по ним взглядом, как нерадивый ученик по тексту на непонятном языке. Мозг отчаянно пытался схватить знакомые очертания.

«Её высочеству… император… змея… зал… будущее…» – выхватила она отдельные знаки. Змея в императорском указе? Это что, меню на ужин? Или намёк, что кого-то стоит отравить? Будущее? Очень конкретно, спасибо, отец.

Она водила пальцем по дорогой бумаге, чувствуя, как изящные завитушки упрямо отказываются складываться в связные мысли. Голова закружилась. Внутри всё похолодело.

«Стой-ка, – медленно пронеслось в голове, – а ведь я… я же…»

Осознание ударило, как обухом по голове. Она, выпускница если не академии, то уж точно неплохого университета, способная с ходу проанализировать договор на пятьдесят страниц, не умела читать на этом чертовом языке! В своём мире она была грамотной, даже умной! А здесь… здесь она была полной, беспросветной, стопроцентной неучей!

В её сознании грянул немой, истеричный вопль, достойный затравленного животного:

Чёрт! Чёрт-черти-чертята! На каком-таком «будущее»⁈ Что мне делать-то⁈ Это же приказ от самого императора! Его, наверное, должны зачитать вслух при полном собрании придворных под звуки фанфар! А Цуй Хуа просто сунула его мне в руку, как счет из прачечной! А я не могу прочитать! Я – принцесса – функционально неграмотна!

Она подняла глаза на Сяо Вэй, которая смотрела на неё с щенячьей тревогой. Мысль попросить служанку прочитать указ мелькнула и тут же сгорела в пламени стыда.

Уголки губ Тан Лань медленно поползли вверх, сложившись в улыбку. Но это была не её сегодняшняя солнечная улыбка, а та самая, старая, натянутая и леденящая душу улыбка прежней хозяйки. Сяо Вэй увидела её – и по её спине пробежал холодок.

– Сяо Вэй, – голос госпожи прозвучал неестественно сладко. – Будь добра, прочти-ка мне это вслух.

Служанка затрясла головой, её глаза наполнились искренним ужасом.

– Госпожа, я… я не могу! Я не обучена грамоте! Я не знаю иероглифов! – она чуть не расплакалась от стыда и страха.

Нет, это было немыслимо. Это всё равно что попросить дворника прокомментировать судебное решение Верховного суда.

Её взгляд дикого зверя метнулся к двери, за которой, она знала, стоял Лу Синь. Он-то уж точно умел читать. Этот бука, наверное, родился со свитком в одной руке и мечом – в другой. Но просить его? Раскрывать перед этим живым воплощением холодной компетентности свою унизительную, позорную беспомощность? После всей этой истории с Широнгом, где она пыталась казаться милосердной и мудрой? «Ах да, Лу Синь, кстати, я неграмотна, будь другом, прочти, не собирается ли мой папаша выдать меня замуж за князя Йети?»

Снежа сжала драгоценный императорский свиток в руке так, что бумага с надменным шелестом смялась. Она стояла, прислонившись к двери, в простом платье служанки, с символом абсолютной власти в кулаке. Этот свиток мог содержать что угодно – от выговора за неподобающее поведение до приказа о немедленной свадьбе с кем-нибудь невыносимо скучным. И она была абсолютно слепа и беспомощна перед ним.

Ирония судьбы была великолепна в своём злом умысле. Она готова была сражаться с заговорами, интригами и ядом, но первая по-настоящему непреодолимая стена в её новой жизни встала перед ней. И она была сделана не из стали или камня, а избумаги и туши. Величайшая империя, и её принцесса не может прочитать записку от папы.

Мысли в голове Тан Лань метались, как перепуганные мыши в узкой коробке. Вариантов, если честно, не было. Совсем. Оставалось только одно – унизительное, рискованное, но единственное.

Она сделала глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, осторожно приоткрыла дверь и выглянула в приёмную.

Лу Синь стоял на своём посту, неподвижный, как скала, только что изваянная скульптором под названием «Вечная Подозрительность». Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, тут же устремился на неё, словно радар, засекший неопознанный летающий объект. Он, конечно, заметил, что она до сих пор щеголяет в платье служанки, и это явно не добавляло ему душевного спокойствия. В его глазах читался немой, но красноречивый вопрос: «Опять что-то начинается?»

– Лу Синь, – позвала она его, натянув на лицо самую беззаботную и легкомысленную улыбку, какую только смогла изобразить. Получилось, должно быть, жутковато. – Войди на минутку. Без церемоний.

Он вошёл, и комната мгновенно сузилась. Он не просто занял пространство – он его поглотил. Его доспехи мягко лязгнули. Взгляд скользнул по Сяо Вэй, замершей в углу в роскошном халате самой Тан Лань, и его брови под стальным шлемом медленно поползли вверх, выражая безмолвный, но абсолютный ужас перед этим сюрреалистичным представлением. Картина складывалась всё более бредовая.

– Господин страж, – начала Тан Лань, вертя в руках злополучный свиток, словно это была не императорская воля, а недоделанное оригами. – У меня… небольшая проблемка. Пустячок, в общем-то. Видишь ли, после того злополучного удара голова до сих пор кружится, и эти иероглифы… – она сделала театральную паузу, сокрушённо взмахнув свитком, – они просто пляшут перед глазами! Никак не могу разобрать ни строчки. Будь добр, прочти-ка вслух. Окажешь неоценимую услугу.

Лу Синь замер. Казалось, даже воздух в комнате перестал циркулировать, чтобы не мешать. Его лицо стало абсолютно непроницаемым, словно высеченным из гранита. Читать вслух личное послание Сына Неба? Это было не просто нарушение протокола. Это было кощунство, примерно того же порядка, если бы его попросили пересказать содержание императорской ночной рубашки. Его взгляд метнулся к свитку, потом к её лицу, пытаясь отыскать в нём признаки насмешки, провокации или хотя бы остатки вменяемости. Но он видел лишь лёгкую, наигранную нервозность и ту самую «головокружение», которое уже несколько часов заставляло её вести себя как сумасшедшую, только что сбежавшую из кукольного театра.

Он колебался секунду, но приказ, пусть и отданный таким странным тоном, есть приказ. Медленно, почти церемонно, словно принимая заряженное взрывное устройство, он взял свиток из её рук. Его пальцы в латных перчатках были удивительно аккуратны и нежны. Он развернул бумагу почти торжественно, и его глаза быстро, как шпионский сканер, пробежали по строчкам.

– «Её высочеству, первой госпоже Тан Лань, – начал он читать своим низким, глуховатым голосом, в котором было ровно столько эмоций, сколько в зачитывании протокола о задержании. – Его величество император Тан Цзяньюй ожидает ваше высочество завтра в час Змеи в Зале Весеннего Цветения для аудиенции. Обсудить вопросы, касающиеся вашего будущего».

Он сделал микроскопическую паузу, чтобы подчеркнуть всю тяжесть последних слов, и закончил с ледяной формальностью:

– «Да не осмелится она опоздать».

Он закончил и поднял на неё взгляд. В его глазах читался немой, но кричащий вопрос: «Вы всё это поняли? Или мне нужно повторить медленнее, с поясняющими жестами?»

Снежа поняла. И её кровь, только что бешено циркулировавшая от стыда, резко похолодела. Аудиенция. С императором. «Будущее». Эти слова звучали не как приглашение, а как официальный вызов на дуэль, где в качестве оружия будут использоваться намёки, упрёки и приказы.

– Будущее… – тихо повторила она, глядя в пустоту где-то за спиной Лу Синя, словто пытаясь разглядеть в ней хоть какие-то обнадёживающие контуры. – Понятно. Благодарю тебя, Лу Синь. Можешь идти.

Он кивнул, отдал ей свиток с таким видом, будто возвращал разорвавшуюся бомбу, и вышел, оставив её наедине с грядущим «будущим» и с Сяо Вэй, которая, кажется, вообще перестала дышать. Дверь закрылась с тихим щелчком, похоронив последние надежды на спокойный остаток вечера.

Слово «завтра» прозвучало в тишине комнаты подобно удару гонга, отзвук которого застыл в воздухе, тяжёлый и зловещий. Завтра. У неё был всего один вечер. Одна короткая ночь. Мизерная песчинка во времени, чтобы подготовиться к встрече с самым могущественным и, вероятно, самым опасным человеком в этой вселенной.

И это был не просто император. Это был её отец. Человек, чья неприязнь витала в пространстве между ними незримой, но прочной стеной. Человек, который видел в ней не дочь, а живое напоминание о потере, досадную ошибку, которую нельзя стереть. А она… она даже не знала, как с ним говорить. Какие слова здесь подобающи. Какие интонации не приведут к опале. Она была актрисой, которую без подготовки вытолкнули на сцену перед самым взыскательным зрителем, обязанной сыграть роль, текста которой она не видела.

Её взгляд упал на смятый в её руке императорский указ. Желтоватая бумага, измятая её отчаянными пальцами, несколько изящных строк, выведенных чёрной тушью. Казалось бы, ничего особенного – бумага и тушь. Всего несколько иероглифов.

Но в её руке они ощущалисьтяжелее любых латных доспехов, громоздких и неповоротливых. Они давили на плечи грузом не просто приказа, а всей системы, всей имперской машины, всей её судьбы, которая теперь была вписана в эти несколько строк. Это был не свиток. Это был камень, привязанный к её ногам, который тянул её на дно неизвестности.

Она разжала пальцы, сгладила бумагу на колене. Каждый завиток иероглифа казался ей теперь не просто знаком, а замком на двери в её будущее. И у неё не было ключей. Только одна ночь, чтобы их подделать.