Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Фэйинь Юй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 38 страниц)

Глава 72

Десятки цзянши. Их кожа была высохшей и пергаментной, серо-зелёного оттенка, обтягивающей кости. Глаза, если они вообще были, – мутные и безжизненные. Они двигались рывками, их конечности скрипели, как несмазанные шарниры. От них тянуло запахом тления, пыли и старой смерти. Их пальцы заканчивались длинными, жёлтыми, похожими на когти ногтями. Они не рычали и не кричали – они наступали молча, кромешной, безмолвной армией мертвецов, повинующейся лишь зову колокольчика.

Они заполнили зал, оттесняя и без того перепуганных гостей в самый центр, окружая их плотным, медленно сжимающимся кольцом. Их безликие маски были обращены на живых, и в этой тишине было что-то более ужасное, чем любой боевой клич.

Императрица стояла на возвышении, колокольчик в её руке продолжал издавать свой жуткий дребезжащий звон. Её грудь тяжело вздымалась, на лице застыла маска безумного торжества.

– Вот моя настоящая стража! – выкрикнула она. – Попробуйте сразиться с ними, если осмелитесь!

Роскошный тронный зал окончательно превратился в филиал ада, где место придворных интриг заняла простая, незамысловатая угроза смерти от рук живых мертвецов.

Битва, вспыхнувшая в тронном зале, была кошмаром, не поддающимся обычной логике войны. Императорские стражи и воины клана Линьюэ, всего мгновение назад готовые сойтись друг с другом, теперь плечом к плечу рубились с настоящим ужасом.

Стальные клинки с грохотом обрушивались на высохшие тела цзянши, но вместо чистых ударов раздавался глухой стук, будто били по старому, прокопчённому дереву. Мечи могли отсечь руку или ногу, но существа, не чувствуя боли, продолжали двигаться вперёд, хватая воинов своими цепкими, когтистыми пальцами. И это было самой страшной их чертой – прикосновение цзянши высасывало жизненную силу, ци. Захваченный воин буквально увядал на глазах: его кожа серела, глаза тускнели, и через несколько мгновений он падал замертво, превращаясь в такой же высохший труп.

Зал погрузился в хаос. Больше никто не удерживал перепуганных гостей. Аристократы, министры и дамы в панике метались, натыкаясь на друг друга и на боевые порядки. Крики ужаса смешивались с лязгом стали и жутким, беззвучным шествием мертвецов. Уже несколько человек, не успевших увернуться, лежали на полу, их тела быстро теряли влагу и цвет, пожираемые ненасытными цзянши.

В этой мясорубке Сяо Вэй, прижимаясь к Тан Лань, с лицом, искажённым страхом, дергала её за рукав.

– Госпожа! Госпожа, пожалуйста, мы должны бежать! – её голос срывался на визг, слёзы ручьём текли по её лицу. – Они же всех убьют! Всех! Посмотрите! – она указывала дрожащей рукой на очередного стража, которого стащили с ног несколько мертвецов и который затих с беззвучным стоном, его доспехи теперь болтались на быстро высыхающем теле.

Она пыталась тянуть Тан Лань к одному из боковых выходов, но путь туда был перекрыт мелькающими тенями цзянши и сражающимися воинами. Неразбериха была абсолютной, и каждый угол зала таил смертельную опасность. Сяо Вэй понимала, что её госпожа – следующая цель Императрицы, и оставаться здесь значило подписать себе смертный приговор.

Но Тан Лань не собиралась бежать. Часы, проведённые в медитации над клубком интриг и событий последних дней, дали ей понять многое. Вспомнился и тот цзянши, что был подослан к ней ночью, и смерть её второго жениха… Всё сходилось на Императрице. То, что та призовёт армию мертвецов, не было для Тан Лань неожиданностью. И к этому моменту она подготовилась.

– Беги, Сяо Вэй! Спасайся! – коротко бросила она служанке, отталкивая её в сторону относительно безопасного угла. В её голосе не было страха, только стальная решимость.

Вместо того чтобы бежать, Тан Лань шагнула навстречу наступающим мертвецам. Её руки скользнули в складки платья, и когда они вновь появились, в пальцах зажала пачку тонких бумажных полосок, испещрённых алыми иероглифами – талисманы-фу, кропотливо созданные ею втайне.

Она сжала их в ладони, и в тот же миг по её телу пробежала ледяная волна. Глаза Тан Лань вспыхнули пронзительным, холодным голубым светом, словно два осколка арктического льда. Она наполнила талисманы своей ци, и бумага засветилась тем же леденящим сиянием.

И тогда начался танец.

Тан Лань не стояла на месте. Она ринулась вперёд, её движения были невесомыми и стремительными. Она не бежала, а скользила над самыми головами сражающихся и цзянши, её ступни едва касались спин тронных кресел, плеч воинов, даже макушек мертвецов. Каждый её шаг был точным прыжком, каждый взмах руки – молниеносным ударом.

Подлетев к первому цзянши, который тянул к ней свои когти, она в воздухе сделала сальто, и в момент, когда была над ним, шлёпнула ему на лоб светящийся талисман. Бумага прилипла к высохшей коже с шипящим звуком, и существо тут же замерло, окутанное инеем, прежде чем рассыпаться в облако пыли.

Она не останавливалась. Вращаясь, как вихрь, она металась по залу, оставляя за собой шлейф голубого света. Прыжок на колонну, отталкивание – и ещё один талисман на лоб следующему мертвецу. Её пальцы работали с ювелирной точностью, прилепляя бумажные полоски точно в цель, пока она сама оставалась неуловимой.

Но с каждым использованным талисманом, с каждой вспышкой её ци, сияние в её глазах тускнело. Она была сильна, но её резервы, накопленные за короткое время, были небезграничны. Дыхание стало сбиваться, на лбу выступили капельки пота, а прыжки стали чуть менее высокими, чуть более тяжелыми. Она сражалась с нечеловеческой грацией, но цена этой грации была её собственной жизненной силой, и она таяла с пугающей скоростью. Она очищала зал, но сама истощалась.

В самый разгар кошмара, когда чаша ужаса, казалось, была переполнена, произошло нечто, что заставило саму реальность содрогнуться.

Сначала снаружи, у стен дворца, зазвучали новые звуки – нечеловеческие, чуждые. Это были не глухие стоны цзянши, а живые, яростные рыки, шелест кожистых крыльев, разрывающих воздух, и пронзительный вой, от которого кровь стыла в жилах. Из теней, из-за поворотов, с ночного неба на площадь перед дворцом стали спускаться, выползать, материализовываться фигуры. Семеро демонов Лу Синя и те, кого они успели призвать из глубин тьмы. Это была не бездушная нежить, а живые, древние существа, воплощения хаоса и дикой, необузданной мощи.

И тогда главные двери тронного зала, уже повреждённые, с грохотом вылетели из косяков, сорванные одним мощным ударом. В проёме, в клубах пыли и теней, возник Лу Синь. Но это был уже не молчаливый страж. Его демоническая природа бушевала, не скрываясь. Тёмная, клубящаяся энергия окутывала его, как плащ, а глаза пылали двумя алыми углями, полными холодной ярости. Он шагнул в зал, не обращая внимания на бойню вокруг, его шаги были тяжёлыми и властными.

– Хватит! – его голос, усиленный могучей ци, прокатился по залу, как удар грома, заглушая лязг стали, рыки цзянши и крики ужаса. Звук заставил вибрировать стены. – Власть в империи не достанется ни узурпаторам, ни их жалким мёртвым игрушкам!

Одним плавным, почти небрежным движением руки он выбросил в сторону наступающих цзянши сгусток сконцентрированной тёмной энергии. Он пролетел, как метеор, и там, где касался мертвецов, те не просто падали – они рассыпались в прах и пепел, исчезая с тихим шипением. Один за другим. Другой сгусток – и ещё несколько цзянши обратились в ничто.

Все замерли, уставившись на него. Императрица и Мэйлинь смотрели с смесью животного страха и лютой ненависти. Их идеальный план рушился окончательно. Тан Лань застыла с поднятой для очередного удара рукой, её ледяные глаза были расширены от шока. Она видела его силу, но не ожидала такого явного вмешательства. Стражи клана Линьюэ смотрели с немым вопросом, не понимая, враг он или союзник.

Лу Синь прошёл дальше к центру зала и поднял руку, указывая на пустующий трон.

– Трон Империи не пустует! – провозгласил он, и его слова прозвучали как приговор и манифест одновременно. – Я, Цан Синь, последний принц династии Цан, свергнутой и уничтоженной этими узурпаторами, заявляю свои законные права! И я пришёл не один!

В проёме разрушенной двери позади него возникли, вырисовываясь на фоне бушующей снаружи тьмы, силуэты его демонов – могучих, древних, голодных. Третий игрок, самый непредсказуемый и могущественный, вышел на поле боя. Игра внезапно, стала вестись на троих.

Глава 73

И в этот момент, когда все взгляды были прикованы к Лу Синю и его демонам, произошло нечто, заставившее отступить даже саму тьму.

От тени у трона Императрицы отделилась массивная фигура её странного стража. Он не побежал, не полетел – он подпрыгнул, и это движение было настолько резким и мощным, что каменные плиты под его ногами треснули. Он приземлился в самом центре зала с оглушительным грохотом, заставив содрогнуться всё вокруг.

От силы удара с его плеч слетел тот самый массивный, глухой шлем, скрывавший его лицо. И то, что предстало взорам ошеломлённых зрителей, заставило многих ахнуть или вскрикнуть от ужаса.

На его плечах не было головы.

Прежде чем кто-то успел опомниться, его мощные руки вцепились в края его же доспехов. С треском рвущегося металла и кожи он содрал с себя верхнюю часть экипировки, обнажив торс. И тогда все увидели истинное его лицо.

Посреди его могучего, бочкообразного живота зияла пара гигантских, налитых желтоватым безумием глаз. А под ними, от соска до соска, растянулся один огромный, зубастый рот, полный острых, как бритвы, клыков. Из этой утробной пасти вырвался рёв, который был не звуком, а физической волной, от которой заложило уши и задрожали витражи.

– Син Тянь*! – кто-то из старых учёных или воинов, помнивших древние мифы, прокричал это имя, полное ужаса и благоговения. Бессмертный воин из легенд, бог войны, обезглавленный и обрёкший себя на вечную битву!

И Син Тянь ринулся в бой. Он не выбирал стороны. Его ярость была направлена на саму мощь, на саму борьбу. Его массивные кулаты, каждый размером с голову быка, обрушились на ближайшего демона из свиты Цан Синя. Удар был сокрушительным – существо тьмы взвыло и отлетело в стену, рассыпаясь в клубке теней.

Затем он повернулся к самому Цан Синю. Его глаза на животе сузились, рот скривился в голодной ухмылке. Он рванулся вперёду, его движения были неуклюжими, но невероятно мощными, каждое из которых вызывало мини-землетрясение. Цан Синь, его алое пламя ярости встретилось с первобытной, бездумной силой древнего божества. Сгустки тёмной энергии Цан Синя разбивались о каменную плоть Син Тяня, оставляя лишь дымящиеся вмятины, в то время как кулаты бессмертного молотили пространство вокруг него, пытаясь раздавить принца-демона в стальной объятиях.

Зал превратился в арену для битвы титанов, где сталкивались силы, о которых простые смертные могли только читать в запретных манускриптах. Игра не просто шла на троих – она вышла за рамки любого возможного сценария.

Битва, развернувшаяся в тронном зале, перестала быть сражением смертных. Это было столкновение мифов, вышедших из древних свитков.

Син Тянь был воплощением неукротимой, примитивной ярости. Его атаки не имели изящества – только чистейшая, сокрушительная мощь. Каждый его удар кулачищем, размером с колесницу, обрушивал шквал камней с потолка и сносил колонны, как спички. Он не уворачивался, принимая удары Цан Синя прямо в грудь. Сгустки демонической энергии оставляли на его каменной коже чёрные, дымящиеся ожоги, но не могли пробить её насквозь. Его огромный рот на животе непрестанно рычал, а желтые глаза следили за каждым движением противника с животной жаждой боя.

Цан Синь парил в воздухе, словно тёмное божество. Он был молнией против громового валуна. Его движения были стремительными и точными. Он уворачивался от сокрушительных ударов, которые разбивали пол там, где он только что стоял. В ответ он метал в Син Тяня кинжалами сконцентрированной тьмы, которые впивались в плечи и ноги древнего воина, пытаясь найти слабое место. Тьма клубилась вокруг Цан Синя, создавая призрачные щиты, которые едва успевали гасить энергию ударов, долетавшую до него.

Но даже в этой яростной схватке, требующей полной концентрации, взгляд Цан Синя раз за разом непроизвольно метнулся в сторону. Он искал её. Тан Лань.

Он видел, как она, бледная, с остатками ледяного сияния в глазах, не бежала, а, наоборот, встала грудью, закрывая собой прижавшуюся к стене сестру Сяофэн и дрожащую Сяо Вэй.

Она не сражалась, она отступала, но её отступление было тактическим – она уворачивалась от летящих обломков мрамора и дерева, от взрывных волн энергии, исходящих от сражающихся титанов. Каждый раз, когда очередной кусок потолка или стены с грохотом обрушивался в опасной близости от неё, сердце Цан Синя сжималось ледяной хваткой. Его ярость против Син Тяня удесятерялась от этого страха за неё.

Не успевшие сбежать чиновники и придворные в ужасе жались к стенам, прячась за уцелевшими колоннами и опрокинутыми столами. Они были не участниками, а зрителями апокалипсиса, молясь, чтобы чудовища просто не заметили их. Воздух был густ от пыли, энергии страха и рёва Син Тяня. Это был конец их мира, и они могли лишь наблюдать, как два воплощения древнего ужаса выясняют, кому достанется право его уничтожить.

Императрица, с лицом, искажённым до неузнаваемости безумием и ненавистью, как змея, пробилась сквозь хаос битвы. В её руках был не боевой, а изящный, тонкий церемониальный меч, но его лезвие отливало смертельным блеском. Её глаза, горящие адским огнём, были прикованы к спине Тан Лань, которая защищала сестру и служанку.

– Умрииии! – прошипела она, срываясь на хрип, и изо всех сил занесла меч для удара в спину ничего не подозревавшей Тан Лань.

Сяо Вэй, увидев опасность, инстинктивно, с криком бросилась вперёд, вставая между императрицей и своей госпожой.

Вот он… – молнией пронеслось в сознании Тан Лань. Тот самый момент из моего видения. Предательский удар в спину.

И в этот миг всё внутри неё переключилось. Страх, паника, неуверенность – всё испарилось, сгорело в пламени одного-единственного чувства. Холодной, абсолютной, всепоглощающей ярости и инстинктивного желания защитить тех, кто встал на её сторону. Её глаза вспыхнули тем самым ослепительным, ледяным светом, от которого когда-то побледнел Линь Цзян.

Она не думала. Она действовала. Её воля, её обретенная сила, смешанная с древней мощью артефакта на её груди, вырвалась наружу в виде физического проявления.

Прямо перед грудью Сяо Вэй, в сантиметре от её платья, возник щит. Не металлический, а сотканный из чистого, прозрачного, пульсирующего внутренним синим светом льда. Он был испещрён сложными, древними узорами, похожими на морозные цветы, что рисует стужа на стёклах.

Меч императрицы со всей силы обрушился на него.

Раздался не звон металла, а громкий, чистый хруст, словло ломались десятки огромных сосулек. Церемониальный клинок, не выдержав столкновения с сконцентрированной магией льда, разлетелся на тысячи острых осколков, будто был сделан не из стали, а из хрупкого стекла.

Императрица отшатнулась, держа в руках лишь рукоять. Её лицо выражало шок и полное непонимание происходящего. Она смотрела то на обломки своего оружия, то на сверкающий ледяной щит, то на Тан Лань, чьи сияющие ледяные глаза были устремлены на неё.

Сяо Вэй, зажмурившаяся в ожидании удара, медленно открыла глаза и увидела сверкающую, переливающуюся ледяную стену перед собой. Она обернулась и увидела свою госпожу – не испуганную девушку, а воительницу с лицом холодной, беспощадной богини возмездия.

Цан Синь, увидев это, на мгновение замер в своей битве с Син Тянем. В его сердце, полном мстительной ярости, что-то дрогнуло. Но тут же его стратегический ум, обострённый в бою, сработал молниеносно. Он понял то, что было недоступно простому воину: Син Тяня невозможно победить силой. Древнего бога войны можно было только… лишить смысла сражения. А его смысл, его приказ исходил от одной женщины. От Императрицы.

Пока она жива, Син Тянь будет биться. Её смерть сделает его ярость бесцельной.

Решение пришло мгновенно. Цан Синь, уклонившись от очередного сокрушительного удара кулаком, который пробил дыру в стене, не стал контратаковать божество. Вместо этого он, как тень, рванулся не вперёд, а в сторону.

Он пронзил пространство зала, оставив после себя шлейф тьмы. Императрица, всё ещё ошеломлённо смотрящая на обломки меча, даже не успела понять, что происходит. Тёмный клинок, материализовавшийся в руке Цан Синя, пронзил её грудь с такой скоростью, что не издал ни звука.

Она не крикнула. Лишь широко раскрыла глаза, в которых отразилось сначала недоумение, а затем – пустота. Её тело медленно осело на пол, как тряпичная кукла. Власть, интриги, амбиции – всё ушло в одно мгновение.

И в тот же миг Син Тянь, занесший кулак для нового удара, замер. Его желтые глаза на животе потеряли фокус. Рычание затихло. Он стоял неподвижно, как гора, лишённая своей вершины. Приказодательница мёртва. Битва окончена. Он исчез.

Примечание

Син Тянь – (刑天) – обезглавленный воин-бунтарь, ставший символом непокорности.

Глава 74

Тишина, наступившая после боя, была оглушительной. Её не нарушали больше ни рёв чудовищ, ни звон стали, ни предсмертные хрипы. Её давила физическая тяжесть смерти и едкий, сладковатый запах крови, уже въевшийся в позолоту стен и дорогой шёлк занавесей. У императорского трона, обрызганном алым, стоял Цан Синь. Его демоническая аура ещё не улеглась, но ярость в его глазах сменилась холодной, безраздельной властью. Его демоны, почёсываясь и облизывая окровавленные когти, как послушные псы, отступили в тени колонн, их миссия была выполнена.

Все выжившие – перепуганные, запылённые чиновники, оставшиеся в живых стражи, придворные дамы – смотрели на него со смесью животного ужаса, немой благодарности за спасение от цзянши и полнейшей растерянности. Кто он? Захватчик, ворвавшийся с армией тьмы? Или избавитель, уничтоживший ещё большее зло? Убийца императрицы и законного (по их мнению) порядка? Или спаситель, положивший конец безумию? В их глазах он был всем одновременно, и это парализовало волю.

Первым нарушил гнетущее молчание старый, как сам дворец, глава Министерства ритуалов. Его роскошные одежды были в пыли и порваны, но он выпрямился с достоинством, которое не сломил даже ад. Он шагнул вперёд по залу, усеянному обломками, и его старые кости с хрустом склонились в низком, почтительном поклоне.

– Принц Цан, – его голос, тихий и прерывистый от волнения, прозвучал невероятно громко в мёртвой тишине. – Династия Цан… я помню. Законная династия, правившая справедливо. Приветствую возвращение истинного правителя в наш дом, избавленный от скверны.

За ним, нерешительно, словно боясь сделать ошибку, склонился седой цензор, чья память хранила старые, полузапретные летописи. Потом – ещё несколько чиновников, тех, кто не был слепо предан Танам, или кто увидел в абсолютной, пугающей силе Цан Синя единственный шанс на восстановление порядка и собственное выживание. Это была не любовь, а прагматичная капитуляция перед неизбежным.

Но многие отстранились. Особенно чины изклана Линьюэ. Они стояли скелетами, потрясённые внезапной смертью своего патриарха, Линь Цзяна, и преданные новой, чудовищной реальностью. Их верность Тан Лань оказалась бесполезной в мире, где правили древние демоны и боги. Имперские стражники, те, что выжили, стояли по стойке «смирно», их дисциплина конфликтовала с полным непониманием, кому теперь подчиняться.

Сяо Вэй, всё ещё дрожа, прижимаясь к Тан Лань, увидела среди склонившихся голов знакомое лицо – Ван Широнг. Молодой стражник стоял на одном колене, его преданный взгляд был устремлён не на свою госпожу, а на Цан Синя. Сердце служанки сжалось от острой боли и полного непонимания. Он же клялся в верности госпоже! Лу Синь клялся! Почему они… Мысль обрывалась, не в силах осознать масштаб предательства.

А в центре этого молчаливого, вымученного признания, у края разрушенного трона, тихо, почти беззвучно рыдала Сяофэн. Её свадебный наряд был изорван и испачкан, её мир рухнул окончательно и бесповоротно. Её отец мёртв, мачеха убита, муж предал, а новый правитель – демон из кошмаров. Ей не на что было больше надеяться.

Тан Лань стояла неподвижно, её ледяные глаза, ещё несколько мгновений назад сиявшие нечеловеческой мощью, были прикованы к Цан Синю. Внутри неё бушевала буря, но снаружи – лишь мертвенная тишина.

Значит, он из рода Цан.

Слова старика-министра прозвучали для неё как приговор. И всё это было только для того, чтобы он мог забрать трон, который считает своим по праву.

Мысли путались, накладываясь одна на другую. Он не просто будущий Владыка Демонов. Он – наследник клана, уничтоженного моими предками. Он ненавидит весь род Тан. Всей душой.

От осознания этого, смешанного с чудовищной усталостью и полным истощением её недавно обретённой ци, ноги её подкосились. Она не упала, но медленно, почти бесшумно, опустилась на пол среди осколков мрамора и пыли. Её роскошное платье растеклось вокруг, как лепестки увядшего цветка.

В этот момент один из чиновников, уже переметнувшийся на сторону нового правителя, робко покосился на неё и на рыдающую Сяофэн.

– Ваше величество… что делать с… – он не решался закончить, но его взгляд был красноречив.

Тан Лань видела, как Цан Синь, чьё лицо было обращено к толпе, избегает встречаться с её взглядом. Он смотрел куда угодно – на своих демонов, на склонившихся чиновников, на тело императрицы, – но только не на неё.

Он ненавидит меня, – пронеслось в её голове с леденящей, безоговорочной уверенностью. Онвсегданенавидел. Всё это время. Каждая улыбка, каждый притворно-заботливый взгляд, каждый момент близости – всё было ложью. Хитро рассчитанной игрой, чтобы усыпить бдительность врага.

Её собственное сердце, ещё недавно готовое оттаять при одном его взгляде, сжалось и снова замёрзло, покрылось толстой, непроницаемой коркой льда, которая, казалось, уже никогда не растает. Боль была настолько острой, что её даже нельзя было назвать болью – это было полное онемение, душевная смерть.

И тогда прозвучал его голос. Жёсткий, ровный, лишённый каких бы то ни было эмоций, которые она когда-то могла в нём уловить. Он рубил тишину, как топор.

– Увести всех выживших из семьи Тан, – отдал он приказ, не глядя в её сторону. – И запереть. До суда.

Слова «до суда» прозвучали особенно цинично. Какой суд мог быть у победителя над побеждёнными?

К ней и Сяофэн направились стражи. Их руки были уже не так грубы, как с цзянши, но их прикосновение было не менее унизительным. Тан Лань не сопротивлялась. Она позволила себя поднять и повести. Её взгляд, пустой и отстранённый, был устремлён в никуда. Она шла, не видя пути, заточённая не в каменную темницу, а в темницу собственного разочарования и предательства.