Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"
Автор книги: Фэйинь Юй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц)
Глава 36
В покоях уже суетилась Сяо Вэй, её лицо светилось заботой.
– Вы должно быть устали, госпожа! Позвольте, я помогу вам раздеться и приготовлю тёплую ванну, – защебетала она, устремляясь к Тан Лань с распростёртыми объятиями.
Но Тан Лань остановила её решительным жестом.
– Позже, позже, – отмахнулась она, чувствуя, как в голове роится рой новых мыслей, требующих немедленного упорядочивания. Ей срочно нужно было озвучить и обсудить полученную информацию. И чуткие, преданные уши улыбчивой Сяо Вэй подходили для этого идеально.
– Сядь-ка сюда, Сяо Вэй, – утянула за собой Тан Лань озадаченную служанку, усадив её перед собой за низкий столик с такой стремительностью, что та едва не опрокинула вазу.
– Так, – Тан Лань вздернула брови с видом полководца, готовящегося к битве. Она с изящным щелчком выдернула из своей сложной причёски одну из дорогих нефритовых заколок. – Есть император. – Она положила её на стол с торжественностью, будто это была королевская печать.
– А это, – выдернула она вторую, серебряную, украшенную жемчугом, – императрица. – Заколка заняла своё место рядом с «императором».
– У них есть дочь, – с лёгким усилием она извлекла третью заколку, всю усыпанную драгоценными камнями, которая оттягивала ей голову, словно миниатюрная корона. – Третья госпожа Тан Мэйлинь. – Она с облегчением водрузила её на стол, чувствуя, как голове стало заметно легче, а волосы, высвобождаясь, мягко упали на плечи.
Сяо Вэй сидела, заворожённо глядя на импровизированную «императорскую семью» из заколок, её глаза были круглыми от изумления. Она, конечно, знала всех этих людей, но видеть их в виде украшений для волос было… ново.
– Есть вторая госпожа Сяофэн, – продолжила Тан Лань с лёгкой усмешкой и положила рядом с роскошными заколками небольшую, но изящную шпильку из позолоченного серебра с крошечной жемчужиной. Она была красива, но явно уступала другим в размере и вычурности, словно стараясь не выделяться, но и не терять своего места.
– И есть я, – Тан Лань глубоко вздохнула и аккуратно выдернула из своей почти распавшейся причёски простую деревянную шпильку. Она не блистала драгоценностями, не была украшена резьбой или перламутром. Её поверхность была гладкой от долгого использования, тёмное дерево отполировано до матового блеска прикосновениями пальцев. Эта шпилька служила не для украшения, а была основой, прагматичным и надёжным стержнем, который всё это время невидимо поддерживал всю сложную конструкцию, неся на себе основную тяжесть. Она была некрасивой, но отлично выполняла свою скромную, важную функцию.
Тан Лань положила её рядом с остальными «членами семьи». На фоне их блеска и роскоши простая деревяшка выглядела особенно скромно, но в то же время – фундаментально и прочно.
– Это, – Тан Лань взяла в пальцы изящную, но неброскую заколку, представляющую Сяофэн. – Вторая принцесса, рождённая от наложницы, без поддержки сильного рода. Единственный её шанс сейчас – выйти удачно замуж. Шэнь Юй – не самый плохой вариант. Семья Шэнь занимает несколько важных постов, включая места судей. Влияние на императора несерьёзное, но всё же хоть что-то. В подчинении у всей семьи… о, около трёхсот воинов. – Она фыркнула. – Мало в масштабах империи, но для начала сойдёт.
– Это, – она взяла роскошную, усыпанную камнями заколку, олицетворяющую Мэйлинь. – Дочь императора и императрицы. Сложно сказать, сколько воинов в подчинении непосредственно у её величества Линьфэй, но думаю, есть верные ей до мозга костей полки. Плюс её семья – клан восточных торговцев. Очень, очень богатый клан. Купить или подкупить кого-то – для них не проблема. Богатство даёт им возможность нанимать наёмников. Предположительно, по количеству стражи их торговых караванов можно говорить о… тысячах воинов.
Тан Лань взяла свою простую деревянную шпильку.
– А есть я. – На её губах играла хитрая улыбка. – Клан моей матери, Линьюэ, – довольно серьёзный северный клан, занимает ключевые посты при дворе. А если клан Линьюэ объединится с кланом Цзян… – она постучала деревяшкой по столу, – под их совместным руководством окажется четверть армии империи.
Она откинулась на спинку стула, наблюдая, как глаза Сяо Вэй становятся всё круглее.
– Серьёзный удар по амбициям Сяофэн и Мэйлинь, я уже не говорю об императрице. Будет крайне странно, если император добровольно даст добро на этот брак. Если даст… то только под жёстким давлением семьи Линьюэ.
Тан Лань ушла в себя, её взгляд стал отсутствующим. Если этот брак состоится, то кланы Линьюэ и Цзян утвердятся в империи как новая неоспоримая сила. Неужели императрица Линьфэй такое допустит?
И тут её мысли совершили внезапный, головокружительный кульбит. Ей стало ясно одно: сейчас не Тан Лань нужна поддержка клана. Это клану нужна Тан Лань. Очень нужна. Она – не пешка в их игре, не разменная монета. Она – тот самый козырь, тот самый связующий элемент, который может принести им невероятную власть.
На её лице расцвела медленная, осознанная улыбка. Она подняла свою простую, неказистую, но важную деревянную шпильку и посмотрела на неё с новообретенным уважением.
– Кажется, Сяо Вэй, – прошептала она, – я не пешка. Я, внезапно, королева.
– Конечно, госпожа, вы очень важны, – Сяо Вэй понизила голос до конспиративного шёпота, её глаза блестели от волнения. – После того как император дал указ о назначении госпожи Мэйлинь наследной принцессой, при дворе начался сущий кошмар. – Она оглянулась, проверяя, нет ли поблизости чужих ушей. – Служанки с императорского дворца шепчутся, что семья Линьюэ встала на вашу защиту. Да так яростно, что по коридорам уже ползут слухи, будто император… будто он больше не может держать власть в своих руках.
Она сделала паузу, чтобы её слова обрели должный вес.
– Приграничные районы империи уже давно страдают от бандитов и голода. За свой век правления Император так и не смог привести их в равновесие. А северный клан Линьюэ… – голос Сяо Вэй стал ещё тише, – они своими силами уже несколько лет наводят там порядок. Строят форпосты, организуют оборону. И часть империи… часть империи уже считает их важнее самого императора. Представляете, что будет, если начнётся бунт…
– А он обязательно начнётся, – тихо, почти беззвучно ответила Тан Лань. В её голосе не было страха, лишь холодная, неизбежная уверенность. Она чувствовала это неминуемое развитие событий в самой воздухе, словно далёкий гром перед бурей. Все кусочки пазла – слабость императора, растущее влияние её рода, всеобщее недовольство – складывались в единую, грозную картину. Она сидела с деревянной шпилькой в руке, но в этот момент чувствовала себя не игроком, а скорее знаменем, которое вот-вот поднимут над надвигающейся гражданской войной.
Глава 37
Тишину покоев Императрицы Линьфэй нарушал лишь тихий, почти призрачный шелест шелковых занавесей, колышущихся от сквозняка. Владычица, погружённая в созерцание игры свечного света на гранях нефритовой императорской печати, даже не подняла глаз, когда тяжёлая, лакированная дверь бесшумно отворилась, пропуская в полумрак покоя скользящую, как тень, фигуру.
Служанка Цуй Хуа приблизилась неслышными шажками и, опустившись на колени, коснулась лбом прохладного, отполированного до зеркального блеска паркетного пола. Воздух застыл, наполненный ароматом сандала и напряжённым ожиданием.
– Во дворце госпожи Тан Лань произошло… недоразумение, – голос её был тих, но отчётлив, словно звон малого, но очень чёткого колокольчика, режущий тишину.
Императрица медленно, с величавым спокойствием, перевела на неё свой взгляд, холодный и ясный, как гладь осеннего озера. В её молчании не было ни одобрения, ни порицания – лишь безмолвный, повелительный знак продолжать.
– Между госпожой Лань и госпожой Сяофэн случилась жестокая перепалка, – продолжила Цуй Хуа, тщательно отбирая каждое слово, вплетая в доклад нужные нюансы. – Дело едва не дошло до вмешательства стражи с обнажёнными клинками. – Она сделала крошечную, рассчитанную паузу, позволяя этим словам обрести нужный вес. – Предметом спора, ваше величество, стал титул наследной принцессы. И право на него.
Линьфэй чуть заметно выпрямила спину. Её длинные, заострённые ногти, окрашенные в кроваво-красный цвет, бесшумно поскребли по идеально гладкой лаковой поверхности стола, оставляя едва слышные следы. Этот лёгкий, почти кошачий звук был единственным проявлением её внутреннего напряжения.
– Госпожа Лань с большим жаром и… пренебрежением заявляла, что трон ей не нужен, – продолжила Цуй Хуа, тщательно копируя интонации и жесты, – что весь клан Тан может переубивать друг друга, а ей хоть бы что. Но тогда госпожа Сяофэн… – Цуй Хуа искусно опустила глаза, изображая смущение, – госпожа Сяофэн позволила себе весьма ядовитую колкость.
Она сделала паузу, чтобы усилить эффект.
– Она сказала, что госпожа Лань лишь прикрывается именем и славой своего покойной матери, госпожи Линьюэ, играя в благородство и незаинтересованность, пока её дядя, министр Линь Юэ, методично расчищает для неё путь к трону прямо в Тронном зале, подкупая чиновников и смещая неугодных.
Воздух в покоях стал густым и тяжёлым, словно перед грозой. Каждое слово Цуй Хуа было отточенным кинжалом, направленным прямо в самое сердце опасений императрицы.
В воздухе повисла тягучая, звенящая тишина.
Императрица была неподвижна, но в её глазах, тёмных и бездонных, бушевал настоящий ураган. Она знала. Она слишком хорошо знала, что клан Линьюэ, могущественный, сплочённый и гордый, никогда не примет решения императора объявить наследницей её собственную дочь, маленькую Тан Мэйлинь. Недавний спор министров во главе с Линь Цзяном уже был открытым, дерзким вызовом её воле и воле её мужа-императора. Назревала буря, способная потрясти самые основы государства. Пока что Мэйлинь ещё носила титул наследной принцессы, но всё это могло рухнуть в любой миг. Положение было шатким, как лёд ранней весной.
– Что-то ещё? – грозно, без предисловий, спросила императрица, её голос прозвучал низко и опасно.
Цуй Хуа замотала головой, прижимаясь к полу ещё ниже. Она решила не рассказывать императрице о визите главы клана Линьюэ к Тан Лань. Некоторые козыри лучше приберечь.
– Свободна, – пронесла императрица, не глядя на неё, и принялась потирать виски длинными пальцами, на которых играли отсветы пламени.
Едва дверь закрылась за Цуй Хуа, Линьфэй жестом подозвала свою личную служанку, женщину в годах, чьё лицо было испещрено морщинами – немыми свидетельницами дворцовых тайн.
– Ты говорила, что слышала от евнухов, будто во дворец принцессы Тан Лань приходил Линь Цзян, – это был не вопрос, а констатация факта.
Служанка яростно закивала, её глаза расширились.
– Так точно, ваше величество! Все в тех коридорах об этом шепчутся!
Императрица медленно покачала головой, её красивые черты исказила гримаса холодного презрения.
– Цуй Хуа не сказала мне об этом. Не могла же она не знать. Даже если не слышала сам разговор, она в любом случае должна была слышать трепливые языки слуг.
Она тяжело вздохнула, и в этом вздохе звучало разочарование и решимость.
– Значит, я потеряла этого паучка. Что ж, – её губы тронула ледяная улыбка, – значит, она мне больше не нужна.
Она плавно подошла к низкому очагу, где тлели угли. Изысканным движением она взяла щепотку мелкого фиолетового порошка из скрытого кармана рукава и бросила его в огонь. Пламя вспыхнуло, зашипело и на мгновение окрасилось в призрачный, сиреневый цвет, отбросив на её прекрасное, бесстрастное лицо зловещие, танцующие тени.
И тут в сознании Императрицы, словно вспышка ослепительной молнии, родилась мысль. Тан Сяофэн… Девчонка из рода наложницы, хитрая, как лиса, и жадная до власти, как безродная шавка. Она так нарочито, так отчаянно пыталась снискать расположение Императрицы, так явно подлизывалась и раболепствовала, мечтая найти могущественную покровительницу, которая вознесёт её над всеми.
А что, если…
Хитрая, голодная лиса может стать отличной охотничьей собакой, – пронеслось в её голове с леденящей ясностью.
Мысль оформилась мгновенно, выстроившись в ясный, безупречный и безжалостный план. Пусть шавка сожрёт львицу. Пусть Сяофэн, движимая слепой завистью и ненасытной жаждой власти, сама, своими руками, устранит свою старшую сестру – главную претендентку, настоящую угрозу. А уж избавиться потом от этой безродной дочери наложницы, у которой за спиной не стоит могущественный клан, не составит никакого труда. Это будет проще, чем прихлопнуть надоедливую муху. И куда менее опасно, чем открытый конфликт с Линьюэ.
Уголки идеальных губ Императрицы дрогнули, сложившись в подобие улыбки – холодной, безжизненной и оттого ещё более пугающей.
– Позови ко мне принцессу Сяофэн, – отдала она приказ, и её голос вновь приобрёл стальную беспристрастность.
Служанка, пятясь назад, не поднимая глаз, выскользнула из покоев, оставив императрицу наедине с сиреневым пламенем и тяжёлыми мыслями о надвигающейся войне, которую она была полна решимости выиграть любой ценой.
Глава 38
Весь день Лу Синь провёл в гнетущем, звенящем молчании, неотступно следуя за Тан Лань как её самая мрачная и самая верная тень. Он видел, как утренняя ядовитая стычка с Сяофэн вытянула из неё все душевные краски, оставив лишь бледную, усталую оболочку. Она снова ушла в себя, в ту самую скорлупу отстранённости и тихой, всепоглощающей печали, из которой начала было понемногу выходить под лучами его невольного внимания и заботы Сяо Вэй. Она не улыбалась. Не смотрела по сторонам с тем самым живым, почти детским любопытством, что так поражало его в последние дни. Она просто механически существовала, и каждое её движение, каждый вздох были наполнены невыразимой усталой тяжестью, будто на её хрупкие плечи вновь взвалили невидимую, но невыносимую ношу.
Он ловил себя на диких, немыслимых, почти кощунственных порывах. На желании нарушить все правила, подойти и… просто погладить её по голове, как это делают с расстроенным, обиженным ребёнком, нуждающимся в утешении. Он жаждал снова услышать её смех – не тот, что звучал для чужих, а тот, настоящий, тихий и счастливый. Увидеть, как с её прекрасного, но такого скорбного лица наконец сходит эта маска безразличия и боли.
Его разум, вопреки воле, рисовал ещё более безумные картины. Он представлял, как обнимает её, прижимает к своей груди, закованной в доспехи, чувствуя под своими грубыми ладонями хрупкость её плеч, тонкость стана. Как шепчет ей на ухо тихие, неумелые, но искренние слова о том, что всё будет хорошо. Что он здесь. Что он не даст её больше никому обидеть. Что он уничтожит любого, кто посмеет причинить ей боль.
Эти мысли были настолько чужды ему, настолько пугающи своей силой и нежностью, что он сжимал кулаки до хруста, гнал их прочь, но они возвращались снова и снова, как наваждение. Он был воином, тенью, орудием мести. Не утешителем. Но вид её страдания превращал его в нечто иное – в кого-то, кто готов был сокрушить целый мир, чтобы вернуть ей покой.
Эти мысли были настолько чуждыми, такими пугающе новыми, что он тут же, с почти физическим усилием, гнал их прочь, чувствуя, как по его щекам разливается жгучая волна стыда. Он, мститель, чей разум годами был занят лишь кровавыми планами уничтожения, чьё сердце билось в такт ненависти, теперь мечтал о… утешении? О защите? О том, чтобы стать для неё тихой гаванью, надёжной опорой в этом бушующем море интриг?
Это казалось немыслимым кощунством. Изменой самому себе.
Но мысли возвращались, упрямые и навязчивые, как морской прибой, подтачивающий скалу. Это было какое-то трепетное, щемящее чувство, совершенно новое и оттого ещё более сильное, всепоглощающее. Её, эту хрупкую, загадочную женщину, чья душа, казалось, была соткана из боли и света, хотелось оберегать. Безоговорочно и яростно. Оградить от всего плохого, что таил в себе этот проклятый дворец. Спрятать от злых, ядовитых языков, от коварных сестёр, от равнодушного отца, от холодных расчётов могущественных кланов.
Он ловил себя на том, что его взгляд, всегда бдительный, теперь сканировал пространство вокруг неё с новой, гипертрофированной интенсивностью.
Каждый взгляд, брошенный в её сторону, каждый шорох, каждый намёк на опасность заставлял его мышцы напрягаться, готовые в любой миг превратиться в живую стену между ней и миром.
Он не понимал, что это. Или не хотел понимать. Признаться себе, что он, Лу Синь, чья жизнь была посвящена мести роду Тан, испытывает… это странное, сокрушительное чувство… к самой старшей дочери этого ненавистного рода – это было бы высшей, немыслимой формой предательства. Предательства памяти его забитой до смерти матери. Предательства его невинно убиенной сестры. Предательства всех тех лет, что он прожил, лелея в душе лишь ярость и боль. Это чувство стирало границы его собственной идентичности, угрожая разрушить всё, чем он был, и оставить на месте воина – растерянного, уязвимого человека, который отчаянно хочет защитить ту, кого должен был ненавидеть.
Это не она, – пытался убедить себя его разум. Та, прежняя, умерла в озере. Это кто-то другой. Но его сердце, его инстинкты, видели перед собой именно её. Тан Лань. И реагировали на её боль как на свою собственную.
Он стоял на посту у её дверей, когда она наконец удалилась в покои, сопровождаемая Ван Широнгом, и чувствовал, как эта тихая, всепоглощающая тоска по её благополучию съедает его изнутри. Он был влюблён. Глупо, безнадёжно, страстно влюблён в женщину, которой когда-то поклялся принести невыносимые страдания. И эта любовь была мучительнее любой ненависти.
Лу Синь стоял у резных дверей покоев Тан Лань, погружённый в тяжёлые, как свинец, размышления, когда его острый, тренированный слух уловил едва различимый шорох крыльев над головой. Он молниеносно поднял взгляд, сохраняя внешнюю невозмутимость. На фоне тёмного, беззвёздного вечернего неба кружил знакомый, зловещий силуэт. Мо Юань. Ворон описывал над ним неторопливые, но явно нетерпеливые круги, его чёрные перья сливались с тьмой, лишь изредка отсвечивая синевой в лунном свете.
Лицо Лу Синя осталось каменной маской, но в глазах, скрытых тенью, мелькнуло раздражение. Он сделал несколько бесшумных шагов в сторону, в глубокую тень колоннады, чтобы скрыться от любопытных глаз возможных свидетелей, но так, чтобы резная дверь во дворец госпожи оставалась в его неусыпном поле зрения.
– Оставайся в облике птицы, – тихо, но с железной, не терпящей возражений властностью приказал он, глядя на кружащего ворона. Его голос был низким шепотом, едва слышным даже в звенящей тишине ночи. – И говори. Чего тебе?
Ворон спикировал ниже, словно чёрная молния, и уселся на голову застывшего каменного дракона неподалёку. Он склонил набок свою блестящую голову, и один его круглый, блестящий, как отполированный обсидиан, глаз уставился на Лу Синя с немым, пронзительным вопросом.
– Хозяин, – послышался в самом сознании Лу Синя знакомый скрипучий, беззвучный голос, обходящий уши и говорящий напрямую с душой. – Проследил за той служанкой. За Цуй Хуа. Она… любопытная мышка. Бегает в императорский дворец. Часто. Очень часто.
Лу Синь не дрогнул ни единым мускулом, но его взгляд, и без того острый, стал подобен отточенному лезвию, готовому вонзиться в самую суть проблемы.
– И? – мысленно отправил он обратно, сжимая кулак в перчатке.
– Видел, как она сегодня говорила с самой Императрицей, – продолжил ворон, и в его мысленном «голосе» послышались ноты мрачного удовлетворения. – В её личных покоях. Окна были закрыты, слов не разобрать. Но… – он сделал театральную паузу, – у мышки – самое что ни на есть подобострастное. Ползала у ног, словно червь. Паутина плетётся, хозяин. И мышка запуталась в ней по уши.
Мысль о том, что интриганка Цуй Хуа докладывает напрямую императрице, не была новостью для Лу Синя. Он давно подозревал нечто подобное. Но холодное, безэмоциональное подтверждение от Мо Юаня заставляло всё внутри него сжиматься в ледяной ком. Это была не догадка, а факт. И факт этот пах грядущей бедой. Императрица Линьфэй была на порядок опаснее, умнее и расчётливее своей взбалмошной, предсказуемой дочери. Её интерес к Тан Лань сулил ничего хорошего.
– Понял, – коротко, почти беззвучно кивнул Лу Синь, его аналитический ум уже с бешеной скоростью перерабатывал эту информацию, выстраивая новые, более жёсткие линии обороны вокруг своей госпожи. Каждая тень, каждый звук отныне должны были быть учтены.
Наступила короткая, звенящая пауза, нарушаемая лишь шелестом ночного ветра в листьях. Мо Юань повертел головой, его блестящий глаз не отрывался от хозяина.
– Прикажите следить дальше? – мысленный голос прозвучал деловито. – Или… убрать мышь? Незаметно.
Лу Синь задумался на одно короткое мгновение. Смерть Цуй Хуа, особенно сейчас, могла навлечь лишние подозрения, направить гнев императрицы прямо на Тан Лань. Но её деятельность, её уши и глаза, были слишком опасны. Она была живым каналом, по которому яд мог беспрепятственно течь прямо в сердце его госпожи.
– Займись ею, – отдал он приказ, и в его мысленном «голосе» не было ни капли сомнения или жалости, лишь холодная стальная решимость. – Сделай так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Падение с лестницы. Удушье от плохой пищи. Или… чтобы во всём оказалась виновата она сама. Своей жадностью или глупостью. Но чтобы больше ни одного доклада. Ни единого слова она не передала своей настоящей госпоже.
Ворон издал тихое, скрипучее карканье.
– Будет исполнено, – проскрипел его голос в сознании Лу Синя, полный мрачной уверенности.
– И есть ещё одна задача, – продолжил Лу Синь, его голос понизился до опасного, почти звериного шёпота, который вряд ли уловило бы человеческое ухо. В его глазах, обычно скрытых тенью, вспыхнул тот самый, старый, знакомый до боли холодный огонь чистой, неразбавленной мести. – Я сам отдам долг принцессе Тан Сяофэн.
Он не уточнял, какой именно «долг» он имел в виду. Мо Юаню не нужно было объяснять. Тень, служившая ему верой и правдой долгие годы, прекрасно чувствовала тонкий сдвиг в приоритетах своего хозяина. Раньше на первом месте в его личном кровавом списке была старшая принцесса, Тан Лань. Теперь… теперь фокус сместился. Но месть оставалась местью. И долг крови – долгом крови. Сяофэн должна была ответить за Лу Яо. Это был вопрос чести, и он не терпел отлагательств.
Ворон кивнул своей клюватой головой в почтительном понимании, взмахнул мощными крыльями и бесшумно растворился в бархатной ткани ночи, оставив Лу Синя наедине с его мрачными мыслями и новой, двойной миссией: защищать одну принцессу и методично, неумолимо уничтожать другую. И впервые за долгое время эти две цели не противоречили друг другу, а идеально, почти поэтично дополняли друг друга, сплетаясь в единую, тёмную цель. Защита Тан Лань требовала устранения всех угроз. А Сяофэн была самой явной и самой ненавистной из них.
