Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Фэйинь Юй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 38 страниц)

Глава 29

Тан Лань сидела на краю беседки, словно птенец, выпавший из гнезда. В её пальцах, белых и изящных, зажатых с почти болезненной силой, лежал нефритовый феникс. Холодный камень казался живым, пульсирующим, хранящим в своих зелёных глубинах отголоски чужих чувств, чужих надежд.

Сяо Вэй… – мысленно, почти беззвучно позвала она служанку, и образ простодушной, преданной девушки встал перед глазами. Милая, добрая, наивная душа. Ты положила его в остывающую руку Тан Лань, веря, что дух матери спасёт твою госпожу после падения в озеро. Ты вложила в этот камень всю свою веру. А проснулась… я. Твоя госпожа не вернулась.

Перед её внутренним взором поплыли другие образы, яркие и боливые, не из этого позолоченного дворца. Лица её братьев и сестёр по клану, загорелые, испещрённые шрамами и усыпанные веснушками. Их громкий, раскатистый смех, оглушающий тишину тренировочных плацов. Глупые шутки, доверительные разговоры у потрескивающего костра после изнурительных тренировок, когда тело ныло, а душа пела. Как они подкалывали её, «Снежу», за неловкость с новым мечом, а потом молча, сурово делились последней лепёшкой. Как тайком проносили в казармы украденные с кухни горячие, липкие орешки в сахарной глазури и хохотали до слёз, обжигая пальцы о печеный картофель и облизывая их…

Слёзы текли по её щекам беззвучно, медленно, оставляя солёные, блестящие дорожки на идеальной, фарфоровой коже Тан Лань. Они были мёртвы. Все. И её старое имя, её старое «я» – весёлая, неуклюжая Снежа – умерло вместе с ними, сгинуло в пепле и крови. Здесь, в этом сияющем, холодном дворце, её звали Тан Лань, но не было никого, кто бы знал её настоящую. Кто бы помнил девочку, боявшуюся темноты и обожавшую сладости. Некого, кто мог бы защитить её не от внешних врагов, а от семьи, от предательств, от этого всепоглощающего, щемящего душу одиночества, что разъедало её изнутри.

Она съежилась, обхватив себя руками, пытаясь сдержать предательские рыдания, сотрясавшие её хрупкое тело. Она чувствовала себя невероятно, вселенски, до физической боли одинокой. Жалкой, слабой и беззащитной в своей роскошной клетке, где даже стены, казалось, шептали ей о том, что она – чужая. Чужая самой себе.

Воздух в ночном саду был кристально чист и остр, как лезвие, а звёзды сияли в бархатной тьме с ледяным, вселенским безразличием. Она отпустила слуг – пусть спят, ей не нужны были свидетели. Ей была необходима эта первозданная тишина, чтобы выплакать своё горе в абсолютном одиночестве, растворившись в безмолвии ночи.

Она не знала, не чувствовала, что за ней наблюдают. Из глубокой тени арочной галереи за ней, затаив дыхание, следил Лу Синь. Он видел, как она вышла, призраком скользнув по серебряным от лунного света камням, как опустилась на холодный парапет, подняв лицо к сияющим бездушным светилам. И он видел – как по её идеальному, бледному лицу, освещённому лунным светом, заструились беззвучные слёзы. Они текли медленно, словно роса, скатываясь с подбородка и исчезая в темноте.

Его собственное сердце, закалённое в огне ненависти и выкованное из стали мести, неожиданно и мучительно сжалось. Не от знакомой ярости. От чего-то иного, забытого и потому вдвойне болезненного – от щемящей жалости. От острого, пронзительного сочувствия. Это чувство было настолько чуждым, таким незнакомым и странным, что он сначала даже не признал его, приняв за физическую боль.

Она… несчастна, – пронеслось у него в голове с ослепительной, поразительной ясностью, перечёркивая все прежние убеждения. Вся её странность, её внезапные, нелогичные вспышки доброты, её разрушительная ярость – всё это было не игрой, не притворством и не безумием. Это была боль. Глубокая, всепоглощающая, титаническая боль одинокого человека, запертого в золотой клетке, окружённого врагами, тоскующего по чему-то такому, чего он, Лу Синь, не мог понять, но чью тень видел теперь в её слёзах.

Он вспомнил, как годами мечтал увидеть её страдающей. Как в подробностях представлял её униженной, плачущей у его ног, молящей о пощаде. И вот теперь он видел её слёзы. Увидел её настоящие, никем не видимые страдания. Но они не приносили ему ни капли ожидаемого удовлетворения, ни тени торжества. Они причиняли боль. Острую, физическую боль ему самому, заставляя его сжимать кулаки от бессилия и этой новой, невыносимой жалости. Он стоял во тьме, и его собственная война казалась ему внезапно мелкой и ничтожной перед лицом этого безмолвного, вселенского горя.

Это было невыносимо. Жгучее, раздирающее противоречие между его старой клятвой мести и этим новым, щемящим, непрошеным чувством разрывало его изнутри на части. Он больше не мог дышать этой тишиной, пропитанной её беззвучными рыданиями.

И он, не в силах более оставаться просто тенью, безмолвным наблюдателем чужой агонии, поддался слепому, необъяснимому порыву.

Его шаги, тихие, но отчётливые, прозвучали на усыпанной инеем каменной дорожке. Он вышел из слияния мрака и лунного света, медленно приближаясь к ней, к этой одинокой фигурке на парапете. Он не знал, что сказать. Не находил слов, которые не звучали бы ложью или насмешкой. Он не знал, зачем он это делает, нарушая все границы, все правила. Он просто не мог более оставаться в стороне, скованный цепями собственной ненависти.

Тан Лань вздрогнула, услышав шаги, и резко обернулась, смахивая слёзы тыльной стороной ладони с отчаянной, детской быстротой. Её глаза, широко раскрытые и ещё влажные, блестели в лунном свете, отражая холодные звёзды и немой, испуганный вопрос. В них читалась уязвимость, которую она так яростно скрывала ото всех.

Они смотрели друг на друга в хрустальной, звенящей тишине застывшей ночи – принцесса в развевающихся шёлках, с заплаканным, прекрасным и жалким лицом, и её страж, закутанный в тёплую, тёмную шаль, с лицом, на котором словно бы сражались две души, а в глазах читалась борьба и непонятная даже ему самому, мучительная жалость.

Бездна одиночества одного столкнулась со смятением мести другого. Воздух между ними трепетал, насыщенный невысказанным, грузом прошлого и призраком возможного будущего. И в этой немой, напряжённой тишине, под равнодушным взором ледяных звёзд, родилось что-то новое, хрупкое, невероятно опасное для них обоих – мост через пропасть, выстроенный из молчания, боли и внезапного, непреодолимого понимания.

Глава 30

– Лу Синь, почему не спишь? – голос Тан Лань прозвучал приглушённо, немного сипло от недавних слёз, но она пыталась втянуть их обратно, выдавить на своё лицо подобие улыбки. Получалось плохо, неестественно. Печаль всё ещё лежала на её чертах тяжёлой, влажной пеленой, а глаза блестели слишком ярко.

И всё же, странное, тихое облегчение потеплело внутри при его виде. Он был не просто безмолвной тенью сейчас, не часовым, выполняющим долг. Он был… присутствием. Живым, дышащим человеком в мёртвой, оцепеневшей тишине дворца, нарушившим её мучительное одиночество.

Лу Синь замер, пойманный на месте, словно преступник. Его рука, действуя помимо воли, сама собой потянулась к её щеке – не чтобы ударить, а чтобы смахнуть одну упрямую, блестящую в лунном свете слезинку, застрявшую на ресницах. Но движение оборвалось на полпути. Он резко опустил руку, сжав пальцы в тугой, напряжённый кулак, чувствуя, как пылает его собственная щека от стыда за этот несостоявшийся, интимный жест.

– Я… – он запнулся, и его собственный голос, низкий и хриплый, показался ему чужим, прозвучавшим слишком громко в хрустальной тишине сада. – Я не мог уснуть. – Это была слабая, прозрачная полуправда, которую он выдавил из себя. Настоящая, невысказанная правда была в том, что он не мог уснуть из-за неё. Из-за навязчивых, беспокойных мыслей о ней, о её странности, о её боли, которая внезапно стала и его болью.

Он смотрел на её пытающуюся улыбнуться, заплаканное лицо, и внутри него бушевала настоящая война. Образ холодной, надменной принцессы, что когда-то с ледяным презрением наблюдала за смертью его матери, сталкивался с хрупкой, одинокой женщиной перед ним, чьи слёзы жгли ему душу.

– Что вы чувствуете? – вырвалось у него вдруг, прежде чем он успел обдумать слова. Голос был тихим, почти шёпотом, грубым от непривычки к таким вопросам. Он пытался понять. Пытался сложить разрозненные куски пазла, который упрямо не складывался в единую картину.

Вопрос застал её врасплох, заставив вздрогнуть. Но в нём не было наглого любопытства слуги или подобострастной жалости. В нём было что-то… иное. Более глубокое, почти равное. И ей вдруг, до физической боли, захотелось выговориться. Хоть кому-то. Хоть чуть-чуть.

Она подняла глаза на сияющий, безразличный полог ночи, словно ища у далёких, холодных звёзд сил для признания.

– Мне одиноко, – прошептала она, и слова прозвучали так обнажённо-искренне, что у него снова, болезненно сжалось сердце. – И… больно. – Она не уточняла, что именно болит – душа, израненная предательствами, или тело, помнящее удары, или воспоминания о другом, потерянном мире. Просто – больно.

Она медленно перевела на него взгляд, влажный и глубокий.

– А ты? Что чувствуешь ты? – её вопрос повис в морозном воздухе, такой же прямой и разоружающий, как и его собственный.

Он не ожидал ответного вопроса. Он молчал несколько долгих секунд, глядя в непроглядную темноту сада, будто ища в ней ответа. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанным.

– Мне тоже, – наконец выдавил он, и слова прозвучали тихо, сдавленно, будто вырванные клещами. Это было всё, что он мог позволить себе сказать. Мне тоже одиноко. Мне тоже больно. Годы молчания и ненависти сдавили горло, не давая сказать больше.

И тогда Тан Лань, движимая внезапным, отчаянным порывом, решилась на шаг, который мог всё разрушить или всё изменить. Она повернулась к нему, её лицо, бледное в лунном свете, было обращено прямо к нему.

– Лу Синь… а у тебя… есть семья?

Вопрос ударил его, как обухом по голове. Всё его тело мгновенно напряглось, спина выпрямилась по-солдатски, плечи отшатнулись назад. Старая, гноящаяся рана, яд вековой мести, хлынули обратно, затмевая всё остальное. Воздух выжег лёгкие.

– Нет, – тихо, но с такой ледяной окончательностью ответил он, что слово прозвучало как приговор и себе, и ей.

– И у меня тоже нет, – вдруг, почти сразу же, выдохнула Тан Лань, и в её голосе прозвучала горькая, безрадостная правда. – По крайней мере, в том плане, в который вкладывают смысл в слово «семья». Меня все ненавидят. И даже те, кто по крови должен был бы… любить.

Мгновенная, слепая вспышка ярости при вопросе о семье. Это была священная боль, трогать которую не смел никто. Сквозь ярость и боль пробивалось другое чувство – понимание. Он тоже был один. Он тоже знал, каково это – быть лишённым семьи. И в этом они были странно, ужасно похожи. Его ненависть, его единственный компас, начинала давать сбой. Если она тоже жертва… то кто тогда враг?

И он решился. Решился сказать ей, обнажить часть своей боли, бросить ей в лицо осколки своего горя. Пусть она вспомнит. Пусть осознает.

– Отец погиб на службе у империи, – его голос стал низким, жёстким, металлическим, лишённым всякой теплоты. – Сестра тоже погибла… во дворце. – Он сделал крошечную паузу, чтобы вдохнуть воздух, отравленный воспоминаниями. – А мать… мать сбила карета. Одна знатная госпожа.

Он не смог признаться, что это была она, Тан Лань. Слова застряли комом в горле, жгучим и колючим. Вспомнит ли она? Узнает ли себя в этом жестоком рассказе?

– Она даже не остановилась, – продолжил он, и его голос задрожал от сдерживаемой ярости. – Сказала, что это всего лишь… – он чуть не сорвался, чуть не выпалил презрительное «старуха», но в последний момент остановил себя, стиснув зубы до хруста. Кровь закипела в жилах, смывая минутную слабость, обнажая привычную, жгучую, спасительную ненависть. Он не договорил, оставив фразу висеть в воздухе, как незаряженное оружие.

Но он не успел ничего добавить, не успел увидеть отражения своих слов на её лице. Внезапно, неожиданно для них обоих, Тан Лань сделала стремительный шаг вперёд и обняла его.

Это было быстро, неловко, лишено всякой грации. Она не прижалась к нему, а просто обвила его руками на одно короткое, вечное мгновение, положив голову ему на грудь, прямо на тёплую шерсть шали, которую сама же ему и подарила. Это был не жест утешения или страсти. Это был жест… понимания. Молчаливого, абсолютного признания его боли и своей собственной вины, которую она, возможно, ещё не осознавала до конца, но уже чувствовала всеми фибрами души. И в этом внезапном, неловком прикосновении было столько тихого отчаяния и попытки разделить тяжесть, что он застыл, парализованный, его гнев и ненависть разом потеряли почву под ногами.

Его мир сузился до одной точки. До того внезапного, немыслимого тепла, что проникло сквозь слои шерсти, стали и закалённой плоти прямо к оголённым нервам его души.

Оно было… живым. Таким простым и таким сложным одновременно. Тепло её тела, лёгкое и хрупкое, казалось, жгло его сильнее любого пламени. Он чувствовал его через ткань своей одежды, тонкое, пульсирующее, настоящее. Оно было полной противоположностью холодному металлу его доспехов, ледяному камню дворца, морозному воздуху ночи.

Это тепло говорило о хрупкости жизни, о которой он давно забыл. О том, что под всеми этими слоями – шёлком, высокомерием, яростью, болью – она была просто живым существом. Хрупким, как птица, прижавшаяся к нему в поисках укрытия от бури.

Он замер, не дыша, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это мгновение, не разрушить этот хрупкий, невозможный мост, возникший между ними. Его собственное тело, привыкшее к напряжению и готовности к бою, внезапно ощутило чужую слабость, доверие, которое было страшнее любой атаки. И этот жар, этот простой человеческий жар, растапливал лёд вокруг его сердца с пугающей, необратимой скоростью.

– Прости, – тут же отшатнулась она, словно обожжённая собственным порывом, смущённая до самой глубины души. Её щёки залились густым румянцем, и она поспешно отвела взгляд, уставившись куда-то в тень под своими ногами. – Я не должна была… это неподобающе. Просто… – голос её дрогнул, став тихим и уязвимым, – мне сейчас очень нужен был кто-то рядом.

Она стояла, опустив голову, как преступник, ожидающий приговора. Вся её поза выражала готовность к его гневу, к ледяному отторжению, к колкому замечанию, которое должно было вот-вот обрушиться на неё и восстановить привычные, чёткие границы между госпожой и стражем.

Лу Синь застыл. Он был парализован. Всё его существо всё ещё ощущало мимолётное, но жгучее эхо её тепла – легчайшее прикосновение её щеки к грубой шерсти шали, слабый, тёплый вес её тела, прижавшегося к нему на одно короткое мгновение. Он чувствовал запах её волос – чистый, простой, без всяких удушливых дворцовых духов, запах ветра и чего-то свежего, что странно контрастировало с её роскошными одеждами.

А ещё он чувствовал, как яростный, привычный шторм ненависти и гнева внутри него, бушевавший ещё секунду назад, внезапно… затих. Стих, ошеломлённый, сбитый с толку этим простым, искренним, абсолютно человеческим жестом. Не было расчёта, не было коварства – лишь чистая, незащищённая потребность в близости. И это обезоруживало его куда сильнее, чем любое проявление силы. Он стоял, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног, а все его старые убеждения трещат по швам.

– Думаю, мне надо прилечь, – тихо, почти беззвучно выдохнула она, её голос дрогнул, выдавая крайнюю степень усталости и душевной опустошённости.

Она медленно, двинулась в сторону своих покоев, её силуэт казался хрупким и беззащитным в сумраке ночи. Но в какой-то момент, сделав несколько шагов, она остановилась. Замерла на месте, будто наткнувшись на невидимую преграду. Затем, с невероятным усилием, повернулась к нему снова. Её глаза, всё ещё отуманенные слезами, смотрели на него с такой обнаженной надеждой и страхом, что ему стало физически больно.

– Лу Синь, – произнесла она, и её шёпот был слышен так же отчётливо, как крик. – Мне бы хотелось, чтобы рядом со мной был человек, которому я бы могла доверять. Который мог бы меня оберегать… а я его. – Она сделала крошечную паузу, словно сама пугаясь собственной смелости. – Я бы хотела, чтобы ты был этим человеком. Но я до сих пор не знаю твоих мотивов и мыслей. И меня это… пугает.

Он не ответил. Он не мог. Слова застряли у него в горле мёртвым, тяжёлым грузом. Он просто стоял, не в силах пошевелиться, глядя на её склонённую голову, на тонкую шею, такую уязвимую в лунном свете. И впервые за многие годы его душа, всегда кипевшая яростью и жаждой возмездия, была абсолютно пуста. Пуста от ненависти. Пуста от мести. В ней не было ничего, кроме оглушительного, всепоглощающего непонимания. Непонимания её, её поступков, её боли, её внезапного доверия. И тишины. Гробовой, звенящей тишины, в которой эхом отдавались её слова.

– Спокойной ночи, Лу Синь, – её голос прозвучал как последний аккорд в странной, болезненной симфонии этой ночи.

Она развернулась и ушла, растворившись в тени арочного прохода, оставив его одного под холодными, безразличными звёздами – с пустой душой, с обрушенным миром и с тихим, непроизнесённым ответом, который он так и не смог ей дать.

Глава 31

Комната Лу Синя была погружена в густую, почти осязаемую тьму, разрываемую лишь прерывистым, тяжёлым дыханием мужчины. Он сидел на краю своей жёсткой, одинокой койки, вцепившись пальцами в волосы, будто пытаясь физически выдавить из раскалённого черепа навязчивые, предательские образы.

Тёплое, мимолётное прикосновение, которое жгло сильнее раскалённого железа. Лёгкий вес её головы на своей груди. Нежный, чистый запах её волос, смешавшийся с запахом ночного воздуха и его собственного потного страха. Хрупкость её плеч под грубой тканью его одежды, когда она обняла его – такая беззащитная, что перехватывало дыхание. И её слова, тихие, обнажённые, врезавшиеся в память навеки: «Мне сейчас очень нужен был кто-то рядом.»

Он сжал кулаки до побеления костяшек, до хруста суставов. Его план, выстраданный годами, отточенный до автоматизма, тщательно выверенный, рассыпался в прах, как подгнившее дерево. Он больше не хотел её смерти. Эта мысль была чужеродной, ядовитой и пугающей, как чума, проникающая в самую душу. Он хотел… он хотел быть рядом. Не как тень, не как палач, а как… Он не смел даже подумать это слово. Он хотел видеть её улыбку, даже если она была печальной и вымученной. Слышать её голос, даже если он звучал повелительно и резко. Ощущать это странное, щемящее, сокрушительное тепло, которое разливалось в его оледеневшей груди при одном её взгляде. Это было сладкой пыткой, от которой не было спасения. И он сидел в темноте, разрываясь между прошлым, которое требовало мести, и настоящим, которое сулило нечто неизведанное и пугающе желанное.

Это было безумие. Чистейшее, беспросветное безумие. Предательство памяти матери, чей образ был выжжен в его сердце огнём мести. Предательство самого себя, своих клятв, всего, что он из себя строил все эти годы.

– А-а-а-а! – сдавленный, яростный, почти звериный стон вырвался из самой глубины его груди, разорвав гнетущую тишину кельи. Он вскочил с койки, и его тело, напряжённое до предела, метнулось к стене. Со всей силы, вложив в удар всю ярость, весь страх, всё отчаяние, он ударил кулаком в грубый, холодный камень.

Раздался глухой, ёмкий удар, за которым последовал отчётливый, неприятный хруст костяшек. Острая, яркая, почти очищающая боль пронзила его руку, взметнувшись по нервным окончаниям до самого плеча. Он прислонился горящим лбом к шершавой, прохладной поверхности стены, чувствуя, как по ссаженным, мгновенно распухшим костяшкам медленно сочится тёплая, липкая кровь. Физическая боль была проще. Она была конкретна, понятна, почти милосердна. В отличие от невыносимого, бушующего хаоса в его душе, который не имел формы и не поддавался контролю. Он стоял, тяжело дыша, прижавшись к камню, пытаясь найти в его непоколебимой твёрдости точку опоры для своего рушащегося мира.

И в этот самый миг, когда боль в его кулаке и смятение в душе достигли своего пика, в единственное крошечное, запылённое окошко его каморки влетела тень. Бесшумная, стремительная, чёрная, как сама ночь, она проскользнула в щель, словно не имея физической формы. Она спикировала в центр комнаты и опустилась на голый каменный пол, плавно расправив широкие, глянцевые крылья. Это был огромный, неестественно крупный ворон, его оперение отливало синеватым стальным блеском в лунном свете. Его глаза, два уголька, казалось, сияли из глубины, источая собственный, холодный и разумный свет.

Птица сидела неподвижно секунду, две, нарушая законы реальности своим гипнотическим спокойствием. А затем началось превращение. Тёмные перья зашевелились, слились, потекли, как жидкая тень, превратившись в струящийся, тяжёлый плащ из чёрного бархата, расшитый призрачным блеском, напоминающим перья. Крылья сложились, втянулись, сформировав длинные, ниспадающие рукава. Из клубка тьмы возникла высокая, до нельзя худая фигура в этом странном, живом одеянии. Существо выпрямилось во весь свой рост, его движения были плавными, лишёнными малейшей человеческой угловатости. Его лицо было скрыто глубоким, нависающим капюшоном, из мрачной глубины которого виднелся лишь один острый, бледный, как кость, подбородок. Воздух в каморке застыл, наполнившись запахом старой пыли, озона и чего-то древнего, не принадлежащего этому миру.

Оно склонило голову набок, неестественно плавным движением, изучая Лу Синя, прислонившегося к стене. Казалось, оно видело не только его физическую оболочку, но и сам вихрь эмоций, бушующий внутри.

– Что случилось, хозяин? – голос послышался из-под сени капюшона, скрипучий, как трение старых ветвей в мёртвом лесу, но при этом полный неподдельного, почти детского любопытства.

Лу Синь не повернулся. Он замер, чувствуя знакомое, холодное присутствие, которое, казалось, вытягивало из него смятение, как яд из раны.

– Не сейчас, Мо Юань, – его голос прозвучал хрипло от сдавленных эмоций, но с привычной, отточенной властной ноткой, не терпящей возражений.

Но существо, Мо Юань, не унималось. Оно сделало бесшумный шаг вперёд, и его плащ из теней и перьев колыхнулся, не производя ни звука.

– Ваша ци… – его скрипучий голос стал проницательным, – она мечется, как загнанный зверь в клетке. Она пахнет смятением. Болью. Гневом… – оно сделало театральную паузу, – но не тем, чистым и яростным, что был раньше. Это иной гнев. Обращённый внутрь. На себя самого. – Ещё один шаг. – Что-то пошло не так? План требует корректировки?

Лу Синь резко обернулся. Его лицо, освещённое скудным лунным светом, пробивающимся в каморку, было искажено гримасой внутренней борьбы. В глазах, обычно холодных и непроницаемых, теперь бушевала настоящая буря – ярость, боль, растерянность.

– Я сказал, не сейчас! – рявкнул он, и его голос, грубый от сдерживаемых эмоций, прозвучал как удар кнута в гробовой тишине.

Мо Юань отступил на шаг с изящной, почти танцующей плавностью, но не испугался. Он лишь склонил голову на другой бок, словно учёный, изучающий особенно интересный и непредсказуемый эксперимент.

– Вы следили за ней? Принцесса…она сделала что-то? – его скрипучий голос приобрёл настойчивые, вкрадчивые нотки, будто тонкое лезвие, проникающее в щель доспехов.

Лу Синь закрыл глаза. Попытка сжать кулаки отозвалась острой, очищающей болью в содранных костяшках. Он глубоко, с усилием вздохнул, пытаясь втянуть в себя воздух и вместе с ним – утраченный контроль над собой и ситуацией.

Он произнёс это с трудом, сквозь стиснутые зубы, словно признаваясь в самом страшном, немыслимом преступлении.

– Корректируем план.

Из-под сени капюшона послышался тихий, шипящий звук, похожий на смех цикад или шелест высохших листьев.

– В какую сторону? – проскрипело существо с притворной невинностью. – В сторону более… медленной мести? Более изощрённой? Более мучительной?

– В сторону отсрочки, – резко, почти яростно оборвал его Лу Синь, снова поворачиваясь к холодной стене, показывая спину своему странному, нечеловеческому слуге. – Пока я не разберусь, что… кто она такая на самом деле. А теперь оставь меня.

Мо Юань замер на мгновение, его тенеподобная форма словно вобрала в себя всё недоумение и интерес. Затем он медленно, бесшумно, как сгусток самой тёмной ночи, отступил назад, к окну. Его очертания снова начали расплываться, терять форму, превращаясь в клубящуюся, живую тьму.

– Как пожелаешь, хозяин, – проскрипел он, и его голос уже звучал отовсюду и ниоткуда одновременно, растворяясь в воздухе.

С этими словами тьма сжалась в плотный, идеально чёрный шарик, величиной с яблоко, и бесшумно выпорхнула в щель окна, словно её и не было.

Лу Синь остался один в полной тишине, с окровавленными, пульсирующими костяшками, с разбитым вдребезги планом мести и с новыми, пугающими, незнакомыми чувствами в груди.

Примечание.

Мо Юань (默渊) – Безмолвная Бездна