Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Фэйинь Юй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 38 страниц)

Глава 75

Цан Синь стоял на помосте церемониального зала, и под ногами его расстилался узор из нефрита и золота, выложенный когда-то его предками. Воздух, некогда пропитанный ароматами сандала и цветущих слив, теперь вонял гарью, пылью и сладковатым, приторным запахом свежей крови. Победа. Такое слово он лелеял в сердце долгие годы, вырезал им на костях своих страданий. И вот она пришла. Род Тан повержен в прах. Императрица, эта старая лисица, испустила дух у его ног. Его демоны, порождения тьмы и его собственной воли, стояли по стойке «смирно» вдоль стен, их когтистые тени плясали на шелковых обоях. Выжившие сановники, эти хамелеоны, ползали в пыли, их спины согнуты в униженных поклонах, а в глазах читался животный страх, смешанный с готовностью служить новому хозяину.

Он достиг всего. Камень мести, который он тащил на изможденной спине сквозь годы изгнания, унижений и боли, наконец рухнул с оглушительным грохотом, должен был раздавить все на своем пути – и прошлое, и настоящее.

Но вместо ожидаемого триумфа, вместо сладкого нектара отмщения, который должен был напоить его душу, внутри зияла пустота. Гулкая, бездонная, как колодец в заброшенном храме. Он смотрел на Золотой Трон Дракона – сияющий, величественный, желанный – и не чувствовал ничего, кроме холода, исходящего от резного дерева и перламутра.

И тогда его взгляд, против его воли, словно бабочка, привлеченная пламенем, который опаляет ей крылья, метнулся в сторону. Туда, где стражи в черных доспехах уводили пленников. И он увидел ее. Тан Лань.

Он увидел, как ее стройная фигура, некогда такая гордая и прямая, надломилась. Как она медленно, будто противясь каждому движению, опустилась на колени на холодный камень пола. И в этот миг что-то острое и живое, с когтями из стали и ядом отчаяния, впилось ему в глотку, сдавило так, что перехватило дыхание. Он увидел, как свет – тот самый, что согревал его в самые холодные ночи, – покинул ее глаза. Как ее прекрасное лицо, всегда такое выразительное, застыло маской из льда и скорби. И он знал. Знало все его существо, что именно он, Цан Синь, стал тем резцом, что высек этот лед.

Он сделал это. Он отомстил. Но вид ее спины, уходящей в сумрак коридора в окружении стражников, не вызвал в нем ликования. Вместо этого на него накатила волна такой тоски, горькой и беспросветной, что его желудок сжался спазмом, и его едва не вырвало прямо у подножия трона. Каждая клетка его тела, каждая фибра его души вопила о неправильности случившегося. Что он только что собственными руками, ради груды холодного камня и призраков минувшего, уничтожил единственный луч света, единственное что было подлинным и живым в его жизни.

В этот миг он возненавидел себя сильнее, чем когда-либо ненавидел весь род Тан, вместе взятый. Он стоял на вершине власти, но под ногами у него не было опоры; он проваливался в бездну, которая зияла у него в душе. Его величайшая победа обернулась сокрушительным, абсолютным поражением. И самое ужасное заключалось в том, что он не мог, не смел даже встретиться с ней взглядом. Потому что в ее глазах он увидел бы не страх побежденного врага, а боль преданного человека. Боль, причиненную им самим.

* * *

Темница для знатных особ, в отличие от сырых, кишащих крысами подземелий для черни, была чистой, даже стерильной в своем бездушии. Гладкие, отполированные каменные стены не оставляли надежды на побег. Грубая деревянная кровать с тонким тюфяком, из которого торчала колючая солома. Железная кружка для воды у массивной дубовой двери, окованной сталью. Воздух был неподвижен и пах не дорогими благовониями, что курились в их покоях, а сыростью, старой пылью и тлением – запахом безысходности. Три сестры из некогда могущественного рода Тан томились в трех смежных камерах, разделенные толстыми железными решетками, и каждая из них была погружена в свой собственный, уникальный ад.

Тан Мэйлинь, которую привели последней – она успела было, как испуганная ящерица, юркнуть в суматохе и скрыться в лабиринте дворца, но ее нашли и водворили на место, – металась по своей клетке. Ее изящные шелковые одежды были в пыли, а движения были резки и беспорядочны, как у дикого зверька в западне.

– Моя бедная, несчастная матушка! – причитала она, хватаясь за холодные прутья решетки так, что ее нежные пальцы белели. – Ее убили у меня на глазах! Это кошмар! Солдат! Эй, ты, безмозглая туша у двери! – она принялась стучать по железу, и звон разносился по каземату. – Я требую воды! Я – принцесса крови! Разве ты не видишь, что мне дурно?

В ее голосе звучала привычная надменность, но на ее лице, лишенном румянца, не было и следа настоящих слез – лишь злоба и раздражение от неудобств, которые она воспринимала как личное оскорбление.

Тан Сяофэн, до этого момента сидевшая на своей кровати, поджав под себя ноги, и уткнувшись лицом в жесткую подушку, чтобы заглушить тихие всхлипывания, не выдержала. Она подняла заплаканное, опухшее от слез лицо.

– Замолчи же, глупая девчонка! – ее голос, обычно тихий и мелодичный, сорвался на визгливую, истеричную ноту. – Ты где, по-твоему, находишься? Не в своих покоях! Мы в тюрьме! Ты это, наконец, осознай!

Мэйлинь фыркнула, повернувшись к сестре с брезгливым презрением.

– И что с того? Неужели ты думаешь, они будут держать здесь нас, дочерей императорского рода, вечно? В конце концов, с нами обойдутся подобающе!

– Нас казнят, – раздался из третьей камеры тихий, абсолютно безэмоциональный, почти механический голос.

Это говорила Тан Лань. Она не металась и не плакала. Она сидела на краю своей кровати, выпрямив спину, неподвижная, как изваяние из белого нефрита. Ее прекрасные глаза, некогда сиявшие умом и страстью, были пусты и устремлены в одну точку на каменной стене, словно она пыталась просверлить ее взглядом. Ее слова повисли в сыром воздухе, холодные, тяжелые и неоспоримые, как приговор палача.

Мэйлинь на мгновение опешила, затем ее губы искривила язвительная ухмылка.

– Ну, вас, может быть, и казнят. Ты – «чёрная вдова». Она – убийца Императора. А я… я еще совсем дитя! Мне всего семнадцать весен! Меня, несомненно, помилуют. В крайнем случае, сошлют в какой-нибудь храм, чтобы я проводила дни в молитвах.

Тан Лань медленно, словно с огромным усилием, повернула голову. Ее потухший взгляд скользнул по лицу младшей сестры, встретившись с ним через две железные решетки.

– Род Тан, придя к власти много лет назад, – произнесла она тем же ровным, лишенным каких-либо чувств тоном, – выкорчевал род Цан под корень. Вырезали всех. До последнего человека. Включая грудных младенцев в колыбелях и детей, которые были много младше тебя. – Она сделала микроскопическую паузу, позволяя этим словам, словно каплям ледяной воды, просочиться в сознание Мэйлинь. – О, поверь мне, сестрица. Никто тебя миловать не станет.

В камере Мэйлинь воцарилась гробовая тишина. Ее надменная маска треснула и осыпалась, обнажив бледное, искаженное животным страхом лицо. Она отшатнулась от решетки, ее взгляд забегал по стенам, словно она впервые по-настоящему осознала мрачную суть своего нового пристанища. Сяофэн затихла, уставившись на Лань с новым, леденящим душу пониманием. Стены темницы внезапно сомкнулись еще теснее, а будущее предстало в виде глубокого, черного туннеля, в конце которого не было никакого света.

И в этой звенящей тишине Сяофэн снова заговорила, на этот раз тихо, задумчиво, словно размышляя вслух, пытаясь сложить обломки своей разбитой жизни в хоть сколько-нибудь понятную картину:

– Он же… Лу Синь… он приходил ко мне. Однажды ночью, ворвался в мои покои, словно призрак из преисподней. Напугал до полусмерти. Говорил, что ненавидит весь наш род. А меня… меня он ненавидит особенно. Из-за… из-за его сестры. Лу Яо. Она погибла, из-за того что я её наказала. Это я виновата в ее гибели…

– В каком это смысле «приходил»? – оживилась Мэйлинь, даже в такой ситуации не упустившая возможности утолить свое любопытство.

– В облике демона, – прошептала Сяофэн, и ее тело сжалось от смутного ужаса при этом воспоминании. – С глазами, горящими адским пламенем.

Мэйлинь, найдя в себе силы для язвительности, фыркнула:

– Ну, тогда тебя-то уж точно повесят первой. Сошлись все улики – и происхождение, и вина за смерть невинной девушки.

– И Лань тоже казнят, – добавила Сяофэн почти неслышно, но в гробовой тишине камеры каждое слово прозвучало громко и отчетливо.

Тан Лань, до этого момента погруженная в омут своих мыслей о предательстве и политических интригах, вздрогнула, будто ее хлестнули плетью по обнаженной коже. Она медленно, преодолевая тяжесть отчаяния, повернула голову к решетке, за которой сидела Сяофэн.

– Я? – ее голос прозвучал хрипло, словно она долго не говорила. – А я что ему сделала? Чтоя́могла ему сделать?

Сяофэн горько усмехнулась, и в ее заплаканных глазах читалась странная смесь жалости к сестре и собственного, всепоглощающего отчаяния.

– Ах, да, ты же ничего не помнишь после той ужасной лихорадки… Его фамилия Лу… его мать, Лу Хао… – она сделала паузу, глядя на Лань с каким-то почти клиническим интересом, – это та самая женщина, которую ты сбила насмерть своей каретой, когда мчалась с поездки за город. Подробностей я не знаю, твои слуги тогда очень быстро все «уладили», чтобы на тебя не пала тень. Я сложила все это воедино после его визита.

Слова Сяофэн ударили Тан Лань с такой сокрушительной силой, что у нее перехватило дыхание. Удар был настолько физическим, что у нее закружилась голова, а в висках застучало. Она инстинктивно вцепилась пальцами в грубый край тюфяка, чтобы не рухнуть на каменный пол.

Так это… я? – пронеслось в ее сознании, и весь мир в очередной раз перевернулся, рассыпался на осколки. Не ее далекие предки, не абстрактный, безликий «род Тан». Это она, Тан Лань, была той самой жестокой, равнодушной аристократкой, что посмотрела на раздавленное тело простой женщины и равнодушно бросила: «Уберите эту старуху с дороги»?

Память Снежи, девушки из другого мира, была чиста. Но память тела, глубинная память души Тан Лань откликнулась на эти слова смутным, далеким, но ужасающе реальным чувством вины. Она вспомнила рассказ Лу Синя… нет, Цан Синя… о смерти его матери. Ту бездонную, незаживающую рану, которую она тогда в нем ощутила, ту скорбь, что тронула даже ее черствое сердце. И теперь, с леденящей, абсолютной ясностью, она осознала – вся эта боль, вся эта выстраданная годами ненависть была направлена на нее. На Тан Лань. Не на фамилию, а на конкретного человека, совершившего конкретное, низменное зло.

Ледяная, не оставляющая места сомнениям уверенность сковала ее изнутри. Это ощущение было острее любого клинка.

Он убьет меня. Не как узурпаторшу. Не как представительницу враждебного клана. А как убийцу своей матери. Справедливо. По праву кровной мести.

И в этом осознании не было даже страха. Была лишь безвоздушная пустота и горькое, беспросветное принятие своей судьбы. Все ее попытки что-то изменить, все ее зарождавшиеся чувства к нему – все это было не просто ошибкой. Это было кощунством, пляской на костях невинно убитой женщины. Она сидела в этой тюрьме, приговоренная не новым императором, а собственной, давно забытой жестокостью. И это был самый справедливый приговор из всех возможных.

– Почему… – её голос прозвучал хрипло, – почему ты ничего не сказала, Сяофэн? Если знала, что он… что он демон и ненавидит нас, почему никому ничего не сказала сразу?

Тишина в камере после вопроса Тан Лань стала густой, тягучей, как смола. Казалось, даже сырость в воздухе застыла, прислушиваясь. Вопрос повис между решётками, острый и неумолимый, лишённый прежней отстранённости, наполненный живой, кровоточащей болью.

Из-за решётки, из камеры Сяофэн, донёсся не сразу ответ, а тихий, усталый вздох. Он был красноречивее любых слов – в нём слышалось изнеможение загнанного зверя, смирившегося с своей участью.

– Я боялась, – прозвучал наконец её голос, тихий и ровный, но в нём уже не было истерики, лишь горькая, выстраданная ясность.

Она сделала паузу, словно собираясь с мыслями, глядя в грязный каменный пол своей клетки.

– Сначала… я просто не нашла в себе сил. Решила, что это кошмар, порождение бреда или моей совести. Ты же знаешь, как я… как я винила себя за ту историю с Лу Яо. Призрак с горящими глазами казался логичным наказанием. Кому я стану рассказывать о ночных кошмарах? Придворным? Они бы подняли меня на смех или счел бы сумасшедшей как тебя.

Она горько усмехнулась, и звук этот был похож на шелест сухих листьев.

– И был ещё один страх, самый, пожалуй, глупый. Я боялась скандала. Представь: вторая принцесса императорского дома заявляет, что к ней по ночам является демон в облике красивого стражника и говорит о мести. Это же станет пищей для пересудов на весь дворец!

Сяофэн замолчала, а потом добавила уже почти шёпотом, полным беспросветной горечи:

– И, знаешь… в каком-то смысле я была права. Посмотри, где мы теперь. Кого спасла наша репутация? Будь я тогда менее трусливой, будь у меня больше духа… может, мы бы успели что-то предпринять. А может, нас бы просто убили раньше. Но теперь это уже не имеет значения. Мы здесь. И страх мой оказался пророческим. Только пришёл он не в виде ночного кошмара, а в облике целой армии и нового императора на троне.

Глава 76

Воздух в зале был густым и тяжёлым, словно пропитанным не остывшей ещё кровью и выдыхаемой яростью. Битва закончилась, но сражение за легитимность только начиналось. Пространство, ещё не успевшее проветриться от запаха смерти, снова гудело, но теперь не лязгом стали, а низким, нервным гулом десятков голосов – откровенно подобострастных, затаённо испуганных и открыто гневных.

Чиновники, эти сороки, уцелевшие в политической буре, разделились на два явных лагеря. Одна группа, во главе с седовласым министром ритуалов, чья спина гнулась к полу в почтительном коутоу*, уже простиралась ниц перед Цан Синем, восседающим на Золотом Троне Дракона. Они видели в нём не узурпатора, а законного наследника, чью кровь и право олицетворяли демоны, стоявшие по стенам зала безмолвными стражами.

Но по другую сторону, собравшись тесной группой, стояли те, чьи лица были омрачены тучей негодования и страха. Это были в основном представители могущественного клана Линьюэ и старые сановники, верные покойному императору Тан. Их руки были сжаты в кулаки, а шёпот был резок и полон непримиримости.

– Дикая скотина, вскормленная демонами! Как он смеет осквернять этот трон⁈ – прошипел один из старых военачальников.

Внезапно, из рядов нейтральных чиновников шагнул вперёд древний старец, архивариус Кун. Его спина была сгорблена годами, проведёнными среди свитков, а голос, тихий и дребезжащий, тем не менее, прорезал гул, заставляя всех замолчать. Каждый знал, что этот человек десятилетиями хранил тайны империи.

– Выслушайте старого человека, чьи глаза видели рассвет и закат многих правителей! – начал он, и все взоры устремились на него. – Тридцать пять лет назад, в ту ужасную ночь, когда коварный Тан Цзяньюй утопил дворец в крови рода Цан… ребёнок остался жив. Новорождённый принц, которому успели дать имя, данное умирающим императором – Синь, что означает «Верящий в Добродетель»!

В зале воцарилась мёртвая тишина. Даже демоны, казалось, застыли.

– Его вынесла из ада сама принцесса-генерал Линь Мэй! – голос старца зазвучал твёрже. – Она, чья честь и доблесть не подлежали сомнению, рискуя жизнью, передала младенца верной служанке Лу Хао, чтобы спасти последнюю искру истинной династии от ненависти Танов! И мне, старому архивариусу, она доверила эту тайну, велев хранить её до тех пор, пока Небо не свершит правосудие!

Слова падали, как камни, в замершую воду зала. Но самое поразительное преображение произошло с представителями клана Линьюэ. Их гневные, непримиримые лица вдруг помрачнели, затем на них отразилась глубокая внутренняя борьба. Они переглядывались, и в их глазах читалось смятение. Память о Линь Мэй, их легендарной предводительнице, чья сила в бою и чистая добродетель были столпами, на которых держалась честь всего клана, была для них священна. После смерти их главы, Линь Цзяна, клан действительно ослабел, но дух Линь Мэй по-прежнему жил в их сердцах.

Если сама Линь Мэй, воплощение чести и долга, ценой невероятного риска спасла этого младенца и признала в нём законного наследника… Как они, носящие имя Линьюэ, могут теперь противиться его праву на трон? Это было бы не просто политическим решением. Это было бы предательством памяти их самой почитаемой героини, попранием самой сути их клановой доблести.

Один за другим, старейшины Линьюэ опускали головы. Их поза, ещё мгновение назад полная вызова, теперь выражала тяжелое, но неизбежное принятие. Они не кланялись новому императору – они склоняли головы перед волей Линь Мэй, чья тень, казалось, встала в зале рядом с троном, безмолвно подтверждая легитимность Цан Синя. Их молчание было красноречивее любых клятв верности.

Цан Синь восседал на Золотом Троне Дракона, но был дальше от него, чем когда-либо за годы изгнания. Тело узурпатора Тана было сброшено с его ступеней, и резьба из слоновой кости под его пальцами должна была ощущаться как прохладная гладь победы. Тяжесть власти, ради которой он пролил моря крови, наконец должна была лечь на его плечи. Но он не чувствовал ничего.

Шум тронного зала доносился до него как приглушенный гул из-за толстой стеклянной стены. Споры, крики, льстивые речи – всё это было бессмысленным фоном, шумом прибоя, бьющегося о скалы его сознания, но неспособного проникнуть внутрь.

Внутри него бушевала своя, тихая и всепоглощающая буря. Он достиг всего, к чему стремился. Месть свершилась. Справедливость, пусть и кровавая, восторжествовала. Клан Тан был повержен в прах. Он должен был испытывать триумф, пьянящее ликование, сладкое упоение властью.

Но вместо этого – лишь ледяная, зияющая пустота. И всепоглощающая, животная тревога, что сжимала его внутренности в тиски.

Его дух, его «шэнь», не был здесь, не в этом зале, полном кричащих чужаков. Он был там – в сыром, пропахшем плесенью и отчаянием подземелье, где сейчас находилась она. Тан Лань.

Что она думает? – этот вопрос, отточенный и тяжелый, как булава, бил в его виски снова и снова. – Она видела меня. Видела демона, что во мне живёт. Видела кровь, что я пролил. Ненавидит ли она меня сейчас? Боится?

Перед его внутренним взором встал её взгляд – последний взгляд, прежде чем стражи увели её прочь. В нём не было того ужаса, на который он привык рассчитывать, глядя в глаза врагам. Не было и яростной ненависти. Был лишь шок. Глубокий, до самого дна души. И – что было хуже всего – бездонное, леденящее разочарование. И это ранило его больнее, чем любой клинок, любое ядовитое проклятие. Это разочарование было хуже ненависти, ибо оно ставило под сомнение не его силу, а саму его суть.

И самый страшный вопрос, который грыз его изнутри, как ядовитый червь: Что мне с ней делать?

Он дал клятву. Скрипел зубами в голодные ночи, клялся звёздам и теням погибших. Самому себе. Своей мёртвой матери, чей образ был выжжен в его памяти. Своей сестре, Лу Яо, чья невинная улыбка стала вечным упрёком. Соим кровным родственикам из династии Цан. Убить всех Тан. Стереть этот проклятый род с лица земли. Не оставить ни корня, ни ростка.

Эта клятва была смыслом его существования, топливом, что горело в его ци, заставляя его подниматься после каждого падения. Она была его опорой и его проклятием. И теперь, когда он мог её исполнить до конца, она обернулась против него самого.

Убить Тан Лань? Отдать приказ, и её свет, который по нелепой случайности стал единственным лучом в его кромешной тьме, будет навсегда потушен? Мысль об этом вызывала не праведный гнев, а приступ такой тоски, что его горло сжимал спазм.

Но пощадить её? Значит, предать свою клятву. Предать память матери. Объявить всем, что его месть была не принципом, а лишь прихотью, которая отступила перед красивым лицом. Это сделало бы его слабым в глазах союзников и демонов. Это обесценило бы все его жертвы, всю пролитую кровь.

Он сидел на троне, обладая всей полнотой власти над империей, но чувствовал себя абсолютно бессильным перед выбором, который разрывал его душу на части. Победа оказалась не концом пути, а началом новой, ещё более мучительной битвы. И на этот раз врагом был он сам.

Каждая молекула его существа была полем битвы. Внешний мир – гул голосов, тяжесть короны, холодное сияние нефрита – отступил, стал размытым фоном. Реальностью была лишь война, бушующая в его душе.

Она была Тан. Не просто представительницей клана, не одной из многих. Прямой наследницей крови узурпаторов. И не просто наследницей. Она была… Ею. Той самой. Той, чья карета, запряженная породистыми скакунами, раздавала его мать, как случайную ветку на дороге. Он видел это собственными, глазами – высокомерное, прекрасное лицо принцессы, мелькнувшее в окне, ее равнодушный взгляд на окровавленное тело, ее спокойный приказ «убрать эту старуху с дороги». Этот момент выжег в его памяти навсегда.

Должен убить. – прозвучал в его сознании ледяной, отточенный как клинок, голос долга. Голос мальчика, выжившего в руинах. Голос его матери, взывающий о мести. – Она должна заплатить. Последней. Иначе вся моя месть, вся пролитая кровь, все годы страданий – ничего не значат. Становятся фарсом.

Этот голос был ясен, прост и неумолим, как закон тяготения. Он был фундаментом, на котором он построил всю свою жизнь.

Но из самых глубин его существа, из той части, что он считал давно умершей, поднимался другой крик. Тихий сначала, но настойчивый, как сердцебиение. Он становился громче, превращался в вопль отчаяния. Он кричал о другом образе. Не о высокомерной принцессе, а о женщине с умными, печальными глазами. О ее улыбке, редкой и такой ценной, что затмевала солнце. О ее смехе, звонком и неожиданном. О ее слезах, которые она проливала не за себя, а за несправедливость. Он кричал о том, как она, рискуя всем, встала на защиту служанки. О том, как она, запертая в золотой клетке традиций, была такой же жертвой этой жестокой игры тронов, как и он.

Она не помнит! – отчаянно пытался он найти лазейку, оправдание перед самим собой. – Та женщина умерла после падения в озеро. Это другая.

Но это была слабая, хлипкая трость. Она ломалась под тяжестью факта. Рука, что сжимала тогда поводья, была ее рукой. Кровь, что текла в ее жилах, была кровью Танов. Прошлое не стиралось болезнью. Оно было вписано в скрижали судьбы, и долг требовал расплаты.

Он сжал веки так сильно, что перед глазами поплыли кровавые круги. Он пытался заглушить этот внутренний ад, сосредоточиться на том, что происходило перед ним. Старейшины кланов, министры, генералы – все они решали судьбу империи, их слова могли сдвигать армии и менять законы. А он, новый император, обладающий абсолютной властью над жизнью и смертью каждого в этом зале, не мог выкинуть из головы образ одной-единственной женщины, сидящей в сырой темнице.

Гул в зале постепенно стихал, уступая место тягостному ожиданию. Споры иссякли; даже самые яростные оппоненты, осознав неоспоримую легитимность, дарованную Цан Синю волей Линь Мэй, замолкли. Теперь настал момент, когда верность должна была быть подтверждена не словами, а конкретными действиями. И самый болезненный вопрос витал в воздухе: судьба оставшихся в живых представителей клана Тан.

Именно в этой звенящей тишине один из старейшин Линьюэ, мужчина лет шестидесяти с седыми висками и мудрым, усталым взглядом, сделал шаг вперед. Его звали Линь Шоу. Он склонился в глубоком, почтительном поклоне, но его поза сохраняла достоинство.

– Ваше Величество, – его голос, глуховатый от лет, тем не менее, четко прозвучал под сводами зала. – Род Линьюэ признает в тебе законного Сына Неба и клянется в верности. Но прежде чем будет вынесен приговор пленникам, у этого старого слуги есть одна… униженная просьба.

Цан Синь, до этого погруженный в свой внутренний ад, медленно поднял взгляд. Его глаза, похожие на два куска черного льда, уставились на старика.

– Говори, – его собственный голос прозвучал хрипло и отчужденно.

Линь Шоу поднялся, но взгляд его был устремлен в пол.

– Мы просим… нет, мы умоляем о пощаде для одной из пленниц. Для Тан Лань.

В зале замерли. Цан Синь не шелохнулся, но его пальцы, сжимавшие подлокотники трона, побелели.

– Тан Лань – прямую наследницу узурпаторов. Ты просишь пощады для змеиного отродья? – в голосе Цан Синя зазвенела опасная сталь.

– Она – дочь Линь Мэй! – старик поднял голову, и в его глазах вспыхнул огонь. – Той самой Линь Мэй, что спасла вас, новорожденного младенца, ценой невероятного риска! Та, чья добродетель и честь для нашего клана священны! Кровь Линь Мэй течет в жилах Тан Лань! Умоляем вас, Ваше Величество! Сохраните ей жизнь в память о ее матери! В память о той, что даровала жизнь вам! Пусть это будет актом милосердия нового правления и знаком уважения к нашей покойной предводительнице!

Слова старика ударили в Цан Синя с невероятной силой. Это была не просто просьба. Это была соломинка, брошенная ему в бушующее море его внутренней борьбы. Спасение, облеченное в форму политической уступки.

Род Линьюэ просит не убивать ее.

Мысль пронеслась в его сознании, ясная и ослепительная. Если он согласится, это не будет выглядеть как его личная слабость. Это будет акт милосердия нового императора, проявленный по просьбе могущественного союзного клана. Он укрепит его союз с Линьюэ, покажет его не просто как мстителя, но как правителя, способного на великодушие.

И самое главное, самое глубокое, личное, о чем он не смел даже подумать прямо: ему не придется отдавать приказ о ее казни. Ему не придется видеть, как гаснет свет в ее глазах. Ему не придется жить с этим.

Это был выход. Нечестный, лицемерный, но выход. Он позволял ему спасти ее, не предавая при этом свою клятву полностью. Он мог исполнить месть на других, а ее… пощадить. Ради Линь Мэй. Ради политической целесообразности. Ради себя.

Он медленно выдохнул, и казалось, что какая-то невидимая стена напряжения внутри него немного ослабла.

– Твои слова полны мудрости, старейшина Линь Шоу, – произнес Цан Синь, и его голос впервые за весь день обрел нечто, отдаленно напоминающее спокойствие. – Долг и милосердие должны идти рука об руку. Воля Линь Мэй, этой великой женщины, не должна быть попрана. – Он сделал паузу, окидывая взглядом зал, давая понять, что его решение окончательно. – Я внемлю просьбе рода Линьюэ. Жизнь Тан Лань будет сохранена. Пусть это станет символом того, что новая эра будет не только эрой справедливого возмездия, но и эрой разумного милосердия.

Он смотрел на лица придворных, видя в них облегчение, уважение и страх. Но в глубине души он знал, что только что заключил сделку не с родом Линьюэ, а с самим собой. И цена этой сделки еще будет ему ясна позже.

Примечание

Коутоу – обряд тройного коленопреклонения и девятикратного поклона, который был частью китайского дипломатического этикета.