Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Фэйинь Юй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 38 страниц)

Глава 61

Каждый скрип кареты впереди, каждый стук её колёс по неровному булыжнику отдавался в Лу Сине не в физических ранах – они лишь тупо ныли, – а в самой глубине его существа. Глубокая, рваная рана, которую нанесла не когтистая лапа Сянлю, а её взгляд. Её тихий, полный леденящего ужаса крик: «Не подходи ко мне!»

Воспоминание о том, как она отпрянула, жгло его изнутри куда сильнее любого демонического пламени. Он видел это снова и снова, зацикленно, как проклятие: её бледное, как полотно, лицо, предательская дрожь в изящных пальцах, немой вопрос в глазах, который сменился чистым, животным страхом. Она увидела. Узнала. И этот страстный, отчаянный поцелуй, что случился за мгновение до кошмара, теперь казался не счастливым началом чего-то нового, а жестокой, циничной насмешкой судьбы. Он словно чувствовал, что это будет конец. Сладость её губ на его устах сменилась горечью самого смертельного яда в его сердце. Он позволил себе надеяться. Всего на миг. Один единственный, украденный у реальности миг. И этот миг обернулся вечностью боли.

Она боится меня, – эта мысль впивалась в его мозг, как раскалённая спица. Видит во мне монстра. Тварь. Убийцу. А ведь он только что спас её. Бросился под удар, не раздумывая ни секунды. Показал свою истинную, проклятую суть не для того, чтобы напугать, а чтобы защитить. И получил в награду её отвращение и панику.

Ван Широнг, тяжело дыша, вёл его, почти неся на себе. Лу Синь чувствовал напряжение в мышцах товарища, слышал его сдержанные ругательства, но всё это было где-то далеко, за толстым стеклом. Он был полностью поглощён своим внутренним адом.

Всё кончено, – звучало в нём с пугающей, безжалостной ясностью. Тайна раскрыта. Тот хрупкий мост, что начал было строиться между нами, рухнул, и теперь между нами лишь пропасть. Пропасть её страха.

Он шёл, механически переставляя ноги, но его душа осталась там, на площади, среди обломков и пепла, под её взглядом, полным ужаса. Он нёс на себе не только вес собственного тела, но и невыносимую тяжесть этой потери. Он спас её жизнь. И потерял её навсегда. И от этой мысли было больнее, чем от всех ран, вместе взятых.

Гнев клокотал в нём, густой и едкий, как адский смрад. Но он был направлен не на неё. Никогда на неё. Вся ярость обращалась внутрь, выжигая его самого. Он злился на себя. За слабость. За то, что позволил маске спасть, позволил истинной сути вырваться наружу. За то, что эти проклятые, нежные чувства ослабили железную хватку, которой он держал свою демоническую природу под контролем. Я должен был помнить, – бичевал он себя, и каждое слово отдавалось болью в ранах. Должен был оставаться тенью, холодным орудием. Месть была единственной целью. Любовь… Мысль вызвала горькую, почти что истеричную усмешку где-то глубоко внутри. Любовь – роскошь, которую не может позволить себе Цан Синь, последний принц падшей династии. У него нет права на неё.

Он шёл, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, чувствуя, как его демоническая сущность, обычно закованная в цепи воли, бушует внутри, требуя выхода, требуя… чего? Сбежать в ночь и выть на луну от бессилия? Обернуться и уничтожить весь этот ненавистный дворец, всех этих жалких людишек, что бежали от него в ужасе? Ворваться в ту карету, схватить её за плечи и трясти, пока она не поймёт, не увидит, что он не хотел ей зла…

Но нет. Он был скован цепями куда более прочными, чем сталь – цепями долга и той самой, проклятой любви. Он лишь сжимал зубы до хруста, чувствуя привкус крови на языке, и покорно шёл дальше, как верный пёс, которого пнули, но который всё равно ползёт за хозяином, потому что ему больше некуда идти.

Он видел, как из окна кареты резко дёрнулась штора – окончательный, бесповоротный, элегантный жест отторжения. Её маленький, хрупкий мир снова закрылся для него наглухо. Теперь между ними была не просто стена из титулов и сословных предрассудков. Между ними лежала целая пропасть, выкопанная страхом и самой его сутью, самой тканью его бытия.

И хуже всего было то, что он понимал её. Это понимание не приносило утешения. Лишь вливает в рану чистый спирт, усугубляя боль до невыносимости. Он потерял её. Даже не успев по-настоящему обрести.

Добраться до своей каморки при дворце было смутным, расплывчатым кошмаром. Ван что-то говорил ему, голос его был полон тревоги, но Лу Синь не слышал слов. Он видел лишь испуганные взгляды других стражников, видел, как они отскакивают в сторону, почуяв исходящую от него волну холода и ярости. Он прошёл этот путь на автопилоте, ведомый лишь животной потребностью спрятаться, исчезнуть.

Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул. Давящая тишина каморки, пропахшая кожей, металлом и пылью, обрушилась на него. Он прислонился спиной к грубой древесине и медленно сполз по ней на пол, не в силах больше держаться на ногах.

Физическая боль, наконец, прорвалась сквозь пелену душевной агонии. Раны на плече и спине горели огнём, каждое движение отзывалось резкой, рвущей болью. Но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри. С тем чувством полного, окончательного крушения.

Сознание начало плыть. Тёмные пятна поплыли перед глазами. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его, – это её глаза. Полные ужаса.

И затем – ничего. Только пустота, холод и всепоглощающее, безмолвное отчаяние. Он отключился, побеждённый не демоном, а собственной, разорванной надвое душой.

Глава 62

Тан Лань сидела на холодном каменном полу своих покоев, забившись в самый тёмный угол, куда не достигал ни один луч луны. Темнота была густой и удушающей, как сажа, но она не могла заставить себя зажечь свет. Свет означал бы реальность. А она не была готова смотреть в лицо реальности.

– Как я могла? – её шёпот разрывал тишину, хриплый и полный самобичевания. – Как я могла позволить этому случиться?

Вопросы, острые и ядовитые, как шипы, впивались в её сознание, не находя ответа.

Влюбиться в будущего Владыку демонов? Образ его пылающих алых глаз стоял перед ней, сливаясь с воспоминанием о холодных, бездушных прорезях маски Повелителя. Её сердце, предательское и глупое, сжалось от боли, вспоминая тепло его прикосновений, его низкий голос, его молчаливую силу. И тут же её всю обдавало ледяным ужасом. Любовь и отвращение боролись в ней, разрывая душу на части.

В врага? Она представляла лица своих друзей из прошлой жизни – их улыбки, их верность. Она слышала их крики, видела, как они падали под ударами тех, кто служил ему. И теперь она… она… Предала их память. Мысль была настолько чудовищной, что у неё перехватило дыхание. Она чувствовала себя осквернённой, грязной.

Тан Лань осознавала, что будь он уже владыкой Сянлю не посмел бы и краем хвоста тронуть Лу Синя. Но это мало что меняло.

Энергия саморазрушительного гнева бушевала в ней, как дикий зверь в клетке. Она чувствовала, как она давит на виски, сжимая череп тяжёлым обручем. Горло сжималось спазмом, не давая вздохнуть полной грудью. Всё её тело ныло – не от ран, а от чудовищного внутреннего напряжения. Мускулы были напряжены до дрожи, словно готовясь к бою с самой собой.

Она знала это состояние. Оно накатывало на неё и в её прошлом мире, после особенно жестоких потерь или неудач. Тогда её учитель, старый мастер, видел это и останавливал. Его голос, спокойный и твёрдый, звучал сейчас в её памяти, как эхо из другого измерения: «Этот путь – путь саморазрушения, Снежа. Эта ярость, обращённая внутрь себя, даёт быструю, иллюзорную силу, но она сжигает душу дотла. Выжигает меридианы изнутри, оставляя после себя лишь пепел. Это яд, а не лекарство. Не позволяй ему поглотить тебя.»

Но сейчас не было рядом старого мастера, чтобы остановить её. Не было никого. Лишь густая, давящая тьма и невыносимая боль, что разрывала её на части. Она обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь, но это не помогало. Она металась в ловушке собственных мыслей, чувствуя, как границы её «я» расплываются, угрожая исчезнуть в этом вихре ненависти к себе, страха и горького, предательского чувства, которое она не могла вырвать из своего сердца. Это была агония, тихая и безмолвная, но от того ещё более страшная.

Но сейчас этот яд казался единственным спасением. Плевать на это тело Тан Лань! – яростно думала она. Плевать на её хрупкие, нетренированные меридианы! Ей нужны были силы. Её силы. Силы Снежи, закалённого воина, опытного культиватора. Она должна была разобраться в этом гнезде демонов и интриг сама. Зачем-то же артефакт послал её сюда! Тан Лань не справилась со своей жизнью, но Снежа справится. Она должна.

Её пальцы, дрожащие и холодные, сами нашли на груди нефритового феникса – изящную подвеску, оставшуюся от матери настоящей Тан Лань. Она сжала его так сильно, что острые края впились в ладонь, и капелька крови выступила на бледной коже.

И тут ей показалось. Показалось, что она слышит тихий, нежный, словно эхо из забытого сна, зов: «Тан Лань… Ланьэр*…» Так могла бы звать её мать.

Слёзы, горячие и солёные, брызнули из её глаз, оставляя на пыльных щеках мокрые дорожки. Она сжала кулон ещё сильнее, чувствуя леденящий холод камня, который, казалось, проникал прямо в кости.

И вдруг её осенило.

Проводник.

Артефакт, «Сердце Ледяного Феникса», что перенёс её сюда, был связан с ней, с её душой. А эта вещь… эта вещь принадлежала той, чьё тело она теперь занимала. В ней могла остаться энергия, связь, память. Мост между двумя душами, двумя судьбами.

Не думая больше ни о чём, заглушая голос разума, кричавший об опасности, она сосредоточилась. Она не пыталась медитировать, не пыталась успокоиться. Она направила весь свой яростный гнев, всю свою боль, всю свою ненависть к себе и к миру – в кулон. Воспользовалась им как фокусирующим кристаллом, проводником для той тёмной, разрушительной энергии, что кипела внутри.

Это было против всех правил, против всех учений её прошлого мира. Это было самоубийственно.

Но это сработало.

Вместо слабого, едва теплящегося ручейка её собственной, почти иссякшей ци, через камень хлынула могучая, ледяная, сокрушительная волна чужой, но до боли знакомой силы. Силы самого артефакта, дикой и необузданной, смешанной с отчаянием настоящей Тан Лань и яростной решимостью Снежи.

Она вскрикнула – коротко, хрипло – от невыносимой боли и шока. Её меридианы, тонкие и нежные, не привыкшие к такому чудовищному напору, словно загорелись изнутри белым калёным железом. По всему телу пронёсся электрический разряд, выкручивая суставы и сводя мышцы судорогой. В глазах потемнело, в ушах зазвенело.

Но на одно мгновение, на один единственный, яростный миг, она почувствовала себя собой. Сильной. Могущественной. Полной леденящей, всесокрушающей силы. Готовой сокрушить любое препятствие, любого врага.

А потом сознание помутнело, не выдержав напора. Свет погас. И она рухнула на холодный каменный пол, бездыханная, как сломанная кукла, с тёмным нефритовым фениксом, всё ещё зажатым в окровавленной ладони.

Примечание

Приставка «эр» к имени, означет ласковое прозвище.

Глава 63

Неделя. Семь долгих дней, наполненных гнетущей, звенящей тишиной и тяжестью невысказанных слов, повисших в воздухе, как ядовитый туман. Лу Синь снова стоял на своём посту. Его раны, ужасные ещё неделю назад, уже почти затянулись – он усердно, с фанатичным упорством, выжигал их демонической ци, заставляя плоть срастаться с неестественной скоростью. Но это было лишь физической формальностью, попыткой залатать внешние шрамы, пока внутренние кровоточили и гноились.

Сегодня он наконец смог занять своё место – прямой, незыблемый, с каменным лицом. Но его взгляд, тёмный и неспокойный, постоянно, против его воли, скользил к наглухо задернутым шторам покоев Тан Лань. Он не видел её. Не слышал лёгких шагов, не улавливал отзвуков её голоса, даже самого тихого. Дверь была закрыта, как склеп.

Только Сяо Вэй, появлявшаяся на пороге с заплаканным, осунувшимся лицом, нарушала это мрачное молчание. Вынося почти нетронутые подносы с едой, она не могла сдержать шёпот, полный отчаяния:

– Она почти ничего не ест, не спит… Сидит в темноте, не говорит… Она так плохо выглядит, совсем исхудала, просто тень… Я не знаю, что делать…

Каждое такое слово вонзалось в Лу Синя, как отравленный кинжал, проникая глубже любой физической раны. Он с болезненной яркостью представлял её – бледную, как смерть, истощённую, с потухшими глазами, в которых погас огонь, что так завораживал его. И ярость, чёрная и густая, закипала в нём с новой, сокрушительной силой. Не на неё. Никогда на неё. На себя. На собственную слабость, что привела к этому. На весь этот проклятый, жестокий мир, который безжалостно ломал её.

Она страдает, – эта мысль жгла его изнутри. А я стою здесь, бесполезный, не могущий ничего изменить.

Сяо Вэй иногда лишь качала головой, удивляясь, как Лу Синь так быстро оправился от ран, которые должны были сразить любого смертного. Ван Широнг, его молчаливый союзник, лишь одёргивал её, говрав сухо: «Лу Синь просто очень силён. Физически. Не докучай ему вопросами».

Сам же Ван Широнг не обманывался. Он видел слишком много. Он помнил алый отсвет в глазах напарника, ту неестественную скорость исцеления. Он знал, что сила, поднявшая Лу Синя так быстро, была той же самой, что исцеляла его, – тёмной, демонической, не от мира сего. Но он хранил это знание за семью печатями, как и подобает верному товарищу по оружию

И так они и стояли – один у запертой двери, разрываясь между долгом и болью, другой – чуть поодаль, храня тяжёлое, неудобное знание, а между ними – стена молчания и образ исхудавшей принцессы за запертой дверью, чьи страдания были самой страшной карой для них обоих.

Он не хотел видеть её такой – бледной тенью за запертой дверью. Его душа, израненная и мятежная, жаждала снова увидеть ту, другую. Ту, что с громким смехом и грацией сорвавшейся с небес феи падала со стула.

Ту, что носилась по саду, подобрав шелковый подол, оставляя за собой след на заснеженной земле. Ту, что назвала его «красавчиком» с такой беззаботной, ослепительной лёгкостью, что в его выстроенном на мести и ненависти мире на миг пробилась трещина, и сквозь неё хлынул свет.

Но шторы в её покоях были задернуты наглухо. Сад, некогда оглашавшийся её смехом, теперь лежал под безмолвным, холодным саваном снега, и эта тишина болезненно кричала об утрате. Даже тёплая шаль на его плечах – её неловкий, трогательный подарок – теперь казалась ему невыносимо тяжёлой и колючей, напоминая о том, что он, возможно, навсегда потерял право на её тепло.

Он не решался войти. Что он мог сказать? Какие слова способны были залатать пропасть, пролегшую между ними? «Прости, что я демон»? Звучало как злая насмешка. «Не бойся меня»? – это было всё равно что просить птицу не бояться змеи. Его сущность была приговором, и никакие оправдания не могли его отменить.

Но после очередного тревожного шёпота Сяо Вэй, после её слов, полных слёз и отчаяния: «Она совсем плоха, не говорит, отказывается от помощи лекаря и кажется… почти не видит…», – в нём что-то окончательно надломилось. Лёд отчаяния треснул, обнажив дикий, животный страх – страх потерять её окончательно и бесповоротно. Этот страх пересилил всё: его собственную гордость, боль от её отторжения, ужас перед тем, что он увидит в её глазах.

Холодная, отчаянная решимость, острая, как лезвие, сомкнулась в его груди. Он выпрямился, и в его потухших глазах вновь вспыхнул огонь – не ярости, а железной воли.

Этой ночью, – пообещал он самому себе, и мысль эта прозвучала как клятва, скреплённая его собственной кровью. Я должен её увидеть. Я должен знать. Даже если её взгляд добьёт меня окончательно.

* * *

Неделя для Тан Лань не была временем упадка. Это было время тихой, яростной, безжалостной войны. Войны с самой собой.

Она сознательно истязала своё тело, это хрупкое, изнеженный сосуд принцессы, обращая всю свою боль, весь гнев, всю ярость – направленную не на Лу Синя, а на собственную беспомощность, на жестокую насмешку судьбы – внутрь. Это был опасный, самоубийственный путь культиватора, идущего против основ, но единственный, который мог дать ей силу быстро. Слишком быстро.

Она понимала корень проблемы. Тело Тан Лань было слабым, его меридианы – тонкими и нетронутыми практикой. Душа Снежи была сильной, но чужеродной, её воля сталкивалась с ограничениями плоти, как буря с хрупкой лодкой. Диссонанс двух жизней, пропасть между душой и сосудом – вот что мешало ци течь свободно. Но нефритовый феникс на её груди, артефакт, что связал их, был ключом. Мостом. Проводником, который мог усмирить этот конфликт.

И она использовала его, как молот.

Лишение. Она отказывала телу в еде. Подносы с изысканными яствами стояли нетронутыми. Голод становился постоянным, грызущим спутником, но она приветствовала его. Голод затачивал сознание, отделял его от потребностей плоти. Она отказывала телу во сне. Когда веки слипались от изнеможения, она вставала и начинала комплекс форм – резких, ломающих, не предназначенных для этого тела. Мышечная боль, головокружение, дрожь в коленях – всё это было лишь топливом для её решимости.

Слепота и Глухота. Она завязывала глаза плотной тканью, закладывала уши воском. Её мир сужался до темноты и звенящей тишины. Затем она начинала двигаться по комнате. Медленно, шаг за шагом, натыкаясь на мебель, падая, поднимаясь. Она не пыталась видеть или слышать – она пыталась чувствовать. Протягивала свою волю, своё сознание, как щупальца, заставляя ци вибрировать в воздухе, улавливая очертания предметов по малейшим изменениям энергии, по слабым потокам воздуха. Это было мучительно трудно. Голова раскалывалась от напряжения.

Боль. Горький, металлический привкус крови во рту стал привычным. Она прикусывала губу до крови, чтобы не закричать от разочарования, когда тело не слушалось, когда ци застревала, не в силах пройти по узким каналам. Она сплёвывала алую слюну на пол и снова сосредотачивалась, её воля была острее и жёстче любого заточенного клинка.

Она не просто тренировалась. Она ломала. Ломала изнеженное тело Тан Лань, заставляя его гнуться под волей Снежи. Ломала старые привычки Снежи, заставляя их умещаться в ограничения нового сосуда. Она стирала границы между ними, сплавляя болью и яростью в нечто новое, более сильное, более острое.

Это была алхимия отчаяния и гнева. И в горниле этой боли рождалась новая сущность – не просто Тан Лань и не просто Снежа, а воин, готовый на всё.

Она сплетала тело и душу воедино, связывая их тончайшими, но невероятно прочными нитями ци. Всё остальное в этом мире померкло, утратило значение. Дворцовые интриги, склочные сёстры, мелкие демоны и цзянши – всё это было лишь фоновым шумом, недостойным её внимания. Осталась лишь одна, выжженная в сознании цель – уничтожить Владыку Демонов, пока он не обрёл свою полную силу и власть. Пока не покалечил этот мир так же, как её собственный. Пока не убил тех, кого она когда-то называла соклановцами.

Мир Снежи был давно погружён в хаос. Войны людей, охваченных шепотом демонов, отравленные реки, выжженные поля. Мир катился в пропасть, а она, юная и наивная, отказывалась в это верить, пока не столкнулась с ним лицом к лицу… с Владыкой. Его алые глаза, полные холодной, бездушной мощи, стали её последним воспоминанием о том мире.

И теперь она была уверена – шанс победить Лу Синя был именно сейчас. Сянлю, древний ужас, никогда не осмелился бы напасть на истинного Владыку, будь тот в своей силе. Но мощь, которую продемонстрировал Лу Синь, уже пугала её. Её клан в полном составе едва ли одолел бы Девятиглавого Змея. А он… он бился с ним один.

Поэтому ей были нужны силы. Сейчас. Силы, которые и не снились Снеже в её прошлой жизни, о которых не догадывалась изнеженная Тан Лань. Ей нужно было сломать себя – обеих – и создать заново.

Она чувствовала, как на физическом и душевном уровне надрываются её меридианы, тонкие каналы не выдерживали напора чужеродной, слишком мощной энергии. Сколько я выдержу? – проносилось в голове слабым эхом, но тут же заглушалось стальным, безжалостным: – Должна. Обязана.

И это сработало. В ту самую ночь, когда её воля достигла пика, она почувствовала это – крошечное, но невероятно плотное и сконцентрированное ядро энергии сформировалось в её нижнем даньтяне. Оно пульсировало ледяным, знакомым холодом. И затем волна силы – её силы, силы Снежи – прокатилась по всему телу, не разрывая его, а наполняя. Морозный иней с тихим шелестом тут же покрыл всё в комнате – стены, резную мебель, шёлковые одеяла. Воздух застыл, наполнился звонкой, колкой свежестью.

– Моя сила… вот она, – прошептала она, и на её исхудавшем, бледном, как лунный свет, лице появилась слабая, но настоящая, победоносная улыбка. Это была лишь малая победа. Крошечная капля в море того, что ей было нужно. Катастрофически мало. Ничтожно мало. Но это был первый, самый трудный шаг. Прорыв.

Она доползла до кровати, обессиленная до дрожи в коленях, но ликующая изнутри. Сон не шёл. Мысли кружились с новой, неистовой силой. О дворцовых интригах, в которые ей теперь приходилось играть. О ненависти семьи, которую она унаследовала вместе с телом. О нём.

Она не злилась на Лу Синя. Он не сделал ей ничего плохого. Наоборот, он защищал её с яростью, которую она не ожидала увидеть. Она вспоминала тех немногих добрых демонов из своего мира, кто скрывал свою природу, пытаясь жить среди людей, сохраняя искру света в душе. Вероятно, он такой же, – пыталась убедить себя она. Но его глаза… те алые, пылающие глаза в момент битвы были точь-в-точь как глаза Владыки. И эта мысль въелась в мозг, как отравленная заноза, не давая покоя.

И поверх всех мыслей, холодным, неумолимым приговором, звучало признание, которое она повторяла себе снова и снова, как мантру, как клятву:

Моя задача – убить Владыку Демонов.

Всё остальное было второстепенно.

* * *

Когда дворец погрузился в глубокий, безмолвный сон, а луна скрылась за свинцовыми тучами, он двинулся. Не как человек, а как сгусток самой ночи, бесшумная тень, растворяющаяся в коридорах. Дверь в её покои поддалась без малейшего звука – сложные замки не были преградой для его воли.

Воздух внутри ударил в обоняние – спёртый, тяжёлый, пахнущий потом, лекарственными травами и… слабым, но отчетливым металлическим запахом крови. В слабом багровом свете тлеющих углей в жаровне он увидел её.

Она лежала на кровати, закутавшись в одеяла, но даже они не могли скрыть её истощения. Лицо было осунувшимся, почти прозрачным, с резко выступившими скулами и тёмными, как синяки, тенями под глазами. Губы были бледными, потрескавшимися. Но самое страшное – её глаза. Они были широко открыты и неподвижно уставлены в потолок, словно не видя его. В них не было ни сна, ни мысли – лишь пустота и глубокая, всепоглощающая усталость. Она походила на измождённого духа, заточённого в теле живой женщины, а не на пышущую жизнью принцессу.

Сердце Лу Синя сжалось в ледяной тисках такой боли, что у него перехватило дыхание. Он видел результат её мучений, но не мог понять их причины. Вся его ярость, всё смятение, вся собственная боль ушли, сменившись одной-единственной, всепоглощающей мыслью: Остановить это. Защитить. Спасти. Любой ценой.

Он сделал шаг вперёд, его тень упала на неё. Она не шелохнулась, не моргнула, полностью отрешённая от мира. Он медленно протянул руку, не касаясь её, и сосредоточился. Его сознание, острое и проницательное, коснулось её энергетического поля.

И он ощутил это. Хаос. Её меридианы, тонкие и хрупкие, были надорваны, искорёжены, словно их рвали изнутри когтями. Следы чужеродной, слишком мощной и неуправляемой энергии жгли их, как раскалённая проволока. Это было не естественное повреждение – это было следствие яростного, самоубийственного насилия над собой.

В его глазах вспыхнула тёмная решимость. Он не стал её будить, не стал спрашивать. Он просто поднял обе руки ладонями к её телу, и из его пальцев, из самой его сущности, потянулась густая, обволакивающая дымка цвета воронова крыла. Она была живой, подвижной, полной холодной, демонической ци – той самой, что так пугала её.

Осторожно, с невероятной, почти хирургической точностью, он направил её на неё. Тёмная энергия обвила её худое тело, просочилась сквозь одеяла, кожу, плоть, достигая самых основ. Он мысленно вёл её, сшивая разорванные края меридианов, как искусный лекарь сшивает нитью раны. Его ци, обычно разрушительная и агрессивная, теперь работала с ювелирной нежностью, затягивая повреждения, гася воспалённые очаги, укрепляя ослабленные стенки энергетических каналов. Он не просто лечил – он восстанавливал, вливая в неё частицу своей собственной, могучей жизненной силы.

Процесс занял время. На его лбу выступили капельки пота от концентрации. Он чувствовал, как её собственное, скудное ци сначала отшатнулось от его прикосновения, а затем, почувствовав не вред, а исцеление, робко потянулось навстречу.

Когда последний надрыв был залечен, он медленно опустил руки. Дымка рассеялась. Цвет вернулся на её щёки, дыхание стало глубже и ровнее. Выражение болезненного напряжения на её лице смягчилось, веки наконец сомкнулись в настоящем, а не беспамятном, сне.

Он постоял ещё мгновение, глядя на неё, на её теперь спокойное лицо. Затем, так же бесшумно, как и вошёл, он развернулся и вышел, растворившись в ночной тьме коридора, оставив после себя лишь следы своего исцеляющего прикосновения и неразгаданную тайну своего визита.