Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Фэйинь Юй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 38 страниц)

Глава 56

Прошло несколько недель. Тяжёлый, гнетущий покров страха, окутавший дворец после череды страшных событий, наконец начал понемногу приподниматься. Напряжение, витавшее в воздухе, рассеивалось, как утренний туман под лучами солнца. И само светило, словно решив смилостивиться над смертными, наконец-то пробилось сквозь пелену зимних туч, одарив замёрзшую землю редкими, но драгоценными лучами тепла.

Тан Лань снова пила чай в своём саду. Не в душных, наполненных памятью о кошмарах покоях, а под открытым небом. Этот простой, привычный ритуал казался маленьким чудом, символом возвращающейся нормальности. Её появление обрадовало слуг – они видели, как их госпожа, бледная и затворница, наконец вышла из добровольного изгнания, и в их сердцах теплилась надежда, что самое страшное позади.

Но больше всех её выходу обрадовался, без сомнения, Лу Синь. Он стоял не у дверей её покоев, скрытый в тени, а в нескольких шагах от неё, у края беседки. Его поза по-прежнему была стойкой, но в ней читалась непривычная расслабленность. Он мог видеть её лицо, освещённое солнцем, а не скрытое полумраком комнаты.

Тан Лань отхлебнула ароматный чай, но на её лице появилось не удовольствие, а лёгкая, почти незаметная грусть.

– Как же я соскучилась по кофе… – протянула она в пространство, её голос прозвучал тихо и задумчиво.

Сяо Вэй, стоявшая поодаль, лишь молча покачала головой, привычно списывая очередную странность госпожи на её особенный характер. Она уже перестала удивляться.

НоЛу Синьне мог промолчать. Его острый слух уловил незнакомое слово, и в его глазах вспыхнул искренний, неподдельный интерес. Этот момент, эта капля нормальности и её спокойное настроение казались идеальными, чтобы заговорить. Не как страж с госпожой, а почти что… как два человека.

– Кофе? – спросил он, его низкий голос прозвучал непривычно естественно, без обычной отстранённости.

Тан Лань повернулась к нему, и её глаза, казалось, очнулись ото сна. Она улыбнулась – той самой, живой и немного озорной улыбкой, по которой он скучал всё это время.

– Да, – оживилась она, будто получив любимую тему. – Такие коричневые зёрнышки. Их обжаривают, измельчают в порошок, потом варят с водой… Получается тёмный, горьковатый, но невероятно бодрящий напиток. Прямо с утра заряжает энергией.

Лу Синь внимательно слушал, его брови были слегка приподняты от удивления.

– Госпожа порой говорит о очень… загадочных вещах, – заметил он, тщательно подбирая слова. В его голосе не было упрёка, лишь лёгкое, почти дружеское недоумение. – Словно вы не из этого мира.

Тан Лань задумалась на мгновение, её взгляд на миг унёсся куда-то далеко. Но затем она снова посмотрела на него, и её улыбка стала немного таинственной, но твёрдой.

– Из этого, не переживай, – сказала она уверенно. А потом, уже почти шёпотом, так, чтоы никто не услышал, добавила сама себе : – Просто… не из этого времени.

Вопрос висел в воздухе между ними, острый и неотвратимый, как обнажённый клинок. Он вырвался у Лу Синя почти против его воли, после недель молчаливого обдумывания. Солнечный свет, игравший в саду, казалось, померк на мгновение, уступив место воспоминанию о той ужасной ночи.

– Госпожа, – его голос прозвучал тише обычного, почти интимно в тишине сада, – а откуда вы знали, как рисовать талисман фу против цзянши?

Тан Лань замерла с чашкой в руках. Ложная безмятежность утреннего чаепития рассеялась, уступив место чему-то более настоящему и глубокому. Она медленно поставила фарфор на стол, и лёгкий, звенящий стук прозвучал невероятно громко.

– Нууу… – протянула она, её взгляд устремился куда-то вдаль, будто она вглядывалась не в сад, а в полки потаённой библиотеки своей памяти. На её губах играла странная, смущённая улыбка. – В книгах прочла.

Она увидела молчаливый вопрос в его глазах – недоумение воина, привыкшего доверять только силе мышц и остроте клинка, а не знаниям, запечатлённым на пыльном пергаменте.

– Ты же не думаешь, что все мои дни состояли из вышивания и сочинения стихов? – в её голосе прозвучала лёгкая, оборонительная насмешка.

Тишина в саду стала вдруг звенящей, напряжённой, будто воздух сгустился перед грозой. Казалось, даже птицы замолкли, затаив дыхание. Лу Синь смотрел на неё, и в его глазах не было ни привычной отстранённости стража, ни мимолётного интереса. Был лишь глубокий, бездонный, испытующий взгляд, который видел не титул, не образ, а самую суть.

– Кто ты? – спросил он.

Его голос был тихим, почти беззвучным, но эти два слова прозвучали громче любого крика. Они не были обвинением. Они были… поиском. Попыткой докопаться до истины, скрытой за слоями придворных условностей, странных слов и необъяснимых знаний.

Тан Лань словно окатило ледяной водой. Вся её лёгкость, вся её игривая маска, надетая для утреннего чаепития, мгновенно испарились. Она замерла, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. Её пальцы судорожно сжали складки платья.

– Тан Лань, – тихо, почти машинально, ответила она, и голос её прозвучал неуверенно, словно она и сама впервые задумалась над этим. – Первая госпожа… – добавила она, но это уже звучало как слабая, ничего не значащая формальность.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался немой вопрос и лёгкая паника. Он спрашивал не о имени. Он спрашивал о том, что скрывалось под ним. О той, что тосковала по «кофе», что читала запретные трактаты, что в момент смертельной опасности вспомнила древний символ.

Он видел трещины в её фасаде. И теперь спрашивал, что за ними.

Она не знала, что ответить. Признаться? Сказать, что она – чужая в этом теле, призрак из другого времени, застрявший в золотой клетке? Это звучало бы как безумие. Солгать? Но после всего, что между ними произошло, после его молчаливой преданности, лгать казалось кощунством.

И потому она просто сидела, беззащитная и оголённая перед его взглядом, пытаясь найти в себе ответ на самый простой и самый сложный вопрос в мире.

И тут словно ураган, ворвалась Шао Эрси. Служанка, запыхавшись так, что, казалось, вот-вот испустит дух, едва не влетела в чайный столик. Лицо ее пылало, одежда была в легком беспорядке, а грудь вздымалась так, будто она только что одолела не одну горную вершину, а не просто пробежала через пол-дворца.

– Срочное уведомление из Императорского дворца.

Тан Лань, не спеша отпивая свой ароматный чай, лишь слегка скосила взгляд на перепуганную служанку.

– Даа… – протянула она, ставя чашечку на блюдце с тихим звоном. – Жаль, что еще sms не изобрели. Не пришлось бы бегать, сбивая ноги слуг.

Эрси, все еще пытаясь отдышаться, уставилась на госпожу с выражением полнейшего недоумения. Ее мозг, и так перегруженный срочностью новостей, окончательно застыл на этом странном слове.

– Эс… эсэмэс? – прохрипела она, моргая глазами. Казалось, она вот-вот попытается потрогать лоб госпоже, не жар ли у нее.

Тан Лань не удержалась от легкой улыбки, подняв рукав, чтобы скрыть ее.

– Ага, – кивнула она, словно объясняя самое простое в мире. – Это когда написал письмо, а оно – бух! – она щелкнула пальцами прямо над чайником, отчего тот чуть не подпрыгнул, – и в это же мгновение уже лежит у получателя на столе. Куда удобнее, правда?

– Колдовство какое-то.

– Ну да, – хихикнула тан Лань, но тут жеулыбка исчезла. Взгляд упал на фигуру Лу Синя, который, как тень, стоял на краю садовой дорожки. Его лицо было привычно непроницаемо, но брови были едва заметно приподняты.

«Вот болтушка! Опять язык мой вперед ума бежит!» – мысленно выругала себя Тан Лань. Ее глаза расширились. Она резко подняла изящную руку и прикрыла ею рот, легонько похлопывая по губам кончиками пальцев.

Эрси замерла, переводя взгляд с принцессы на стража и обратно. Срочное донесение из дворца внезапно показалось ей куда менее странным, чем то, что происходило в этом саду. Она даже забыла, зачем прибежала.

– Ах, да! – воскликнула Эрси, будто поймав за хвост ускользающую мысль, и торопливо протянула письмо.

Тан Лань приняла послание, ее глаза забегали по строкам изящной каллиграфии. Губы шевелились беззвучно, пока она не произнесла вслух ключевую фразу:

– «…иметь честь сообщить, что через две недели состоится торжественная церемония бракосочетания её высочества принцессы Тан Сяофэн и господина Шэнь Юя…»

Мысленный поток тек плавно, и следующая фраза вырвалась у неё сама собой, тихо, но совершенно отчётливо, словно философское резюме:

– Ну что ж… Счастья молодым. Желаю нарожать кучу ушастеньких и носатеньких принцев.

В саду повисла оглушительная тишина, которую можно было резать нефритовым ножом. Даже ветерок в сливовых ветвях замер. Эрси ахнула, прикрыв рот рукой, и ее глаза стали круглыми, как монеты удачи. А из-за спины Тан Лань донёсся странный, подавленный звук – нечто среднее между хрипом, кашлем и клокотанием. Будто Лу Синь, ее непробиваемый страж, внезапно подавился собственным смехом, пытаясь сдержать его ценой нечеловеческого усилия. Его каменное лицо дрогнуло, плечи слегка содрогнулись, и он сделал вид, что яростно прочищает горло, отвернувшись к ближайшему сливовому дереву.

Тан Лань заморгала с частотой колибри. Ой. Я это вслух сказала.

Глава 57

Тан Лань сидела на резной скамейке в заснеженном саду, делая вид, что наблюдает за игрой лунного света на инее, украсившем ветви сосен. Серебристый свет дробился в ледяных кристаллах, словно рассыпавшиеся самоцветы, а воздух был чист, звонок и обжигающе холоден. Но её взгляд, будто предатель-невод, раз за разом выуживал из сумрака неподвижную фигуру Лу Синя. Его поза была безупречна, как у высеченной из тёмного нефрита статуи – спокойная, собранная, отрешённая. Лицо, освещённое призрачным светом луны, казалось безжизненной маской.

И в это же мгновение в её груди бушевала настоящая буря, противостоящая внешнему спокойствию.

Она ловила себя на том, что рассматривает резкую линию его скулы, твёрдый, словно выточенный из гранита подбородок, упрямую складку в уголках губ, хранящую молчание о всех невысказанных словах. Воспоминания накатывали волной: как его рука, сильная и уверенная, ловко поставила её опрокидывающееся кресло, не дав ей упасть.

И самое яркое, самое запретное – тот миг в саду. Как она, обезумев от горя и леденящего одиночества, прильнула к нему. Как обняла, вцепившись в грубую ткань его одежды, чувствуя под щекой холод металлических лат и скрытое под ними твёрдое, живое тепло. Как он… не оттолкнул её. Не отшатнулся. Как в минуты слабости и пьяного забытья, он уложил её спать, и тот поцелуй – мимолётный, почти невесомый, лишь лёгкое прикосновение губ, словно падение снежинки, что тает, едва коснувшись кожи.

Жаркая волна стыда и смущения накатила на неё с новой силой, заставив сжаться внутри. Это недопустимо. Непозволительно. Безумие! Нас обоих могут казнить за такое. Меня – «чёрную вдову», дважды обручённую со смертью… его – верного стража, нарушившего обет.

В душе Тан Лань клубился самый настоящий хаос. Помимо страха перед законом и молвой, её терзала куда более глубокая, экзистенциальная тревога.

Она сжала пальцы на коленях, чувствуя, как холод камня проникает сквозь тонкую шелковую ткань. Кто я такая? – этот вопрос жужжал в её сознании назойливой пчелой. Пришелец. Чужестранка. Душа, заблудившаяся во времени. Её настоящее «я» родилось в мире, где летали железные птицы, а люди общались через мерцающие экраны. Мире, который для Лу Синя был бы немыслимой, пугающей сказкой.

Он – порождение этого времени. Его душа высечена из его законов, его суровой поэзии и непоколебимой верности. Каждая черта его лица, каждый жест дышали подлинностью, которой ей самой так не хватало. Она же была актрисой, играющей роль в чужой пьесе, с грехом пополам заучившей слова и движения.

Я – обман, – пронеслось у неё в голове с новой, горькой силой. Мои шутки, мои «странности», всё, что, как мне кажется, привлекает его внимание – всё это лишь маска, скрывающая чужеродное существо из будущего.

И самое ужасное – её чувства. Эта сладкая, разрывающая грудь нежность, это желание видеть, как в его строгих глазах вспыхивает огонь… Разве она имеет право? Она – путник, который лишь ненадолго задержался на этой станции, случайный гость в его судьбе. А он… он должен остаться здесь. Связать свою жизнь с женщиной этого мира, которая будет настоящей, а не собранной из обрывков чужих воспоминай и знаний.

Я не могу предложить ему ничего, кроме своей лжи и своего страха, – думала она, смотря на его неподвижный профиль. Я могу лишь оставить в его душе шрам, смутить его чистую, ясную душу своими чуждыми, неправильными эмоциями. Я не имею права тянуть его в свой водоворот, в свою потерянность.

Она боялась не только казни. Она боялась стать для него ошибкой. Той самой «демоницей», что явилась из ниоткуда, чтобы искусить, сбить с пути и исчезнуть, оставив после себя лишь боль и разбитую веру. И этот страх был тише закона, но гораздо, гораздо глубже. Он проникал в самую суть её существования, напоминая, что даже если бы не было дворцовых интриг и условностей, пропасть между ними была бы все равно непреодолима – пропасть в целые эпохи.

Но почему же тогда это воспоминание вызывало не только леденящую панику, но и… странное, сладкое, щемящее тепло? Оно разливалось по жилам, как летний дождь по иссохшей земле, согревало изнутри, заставляя сердце биться чаще и трепетно, сбивая дыхание. Оно было опасным, ядовитым, как нектар запретного цветка, и оттого – ещё более манящим.

И снова, как назойливая мелодия, зазвучала в её сердце навязчивая, безумная мысль. Не приказать, не спросить о чём-то деловом. Просто… подойти. Обнять его, как в тот раз, забыв о приличиях и долге. Уткнуться лицом в плечо, в грубую ткань униформы, вдохнуть его запах – холодной стали, ночного ветра и чего-то неуловимого, сокровенно-его. И почувствовать, пусть на миг, что она не одна в этом аду из позолоты, шёлка и бесконечных интриг. Что есть кто-то, кто защитит. Не потому, что обязан по долгу службы, а потому что… сам этого захочет.

Мысль была настолько крамольной, такой самоубийственной, что у Тан Лань перехватило дыхание. Она ощутила, как по щекам разливается огненный, предательский румянец, и поспешно опустила голову, делая вид, что с невероятным усердием разглаживает невидимую складочку на своём платье.

Неужели я… влюбилась? – этот вопрос прозвучал в её сознании с пугающей, обжигающей ясностью. Влюбилась в собственного стража? В человека, чьи истинные мотивы и прошлое мне до конца не ясны? В того, кто смотрит на меня то с немой ненавистью, то с непонятной, колющей жалостью? То клянется в верности…

Это было верхом безумия. Но её сердце, этот глупый, непослушный мышонок в груди, не внимало доводам разума. Оно сладко сжималось от непонятной нежности при одном его взгляде, замирало от леденящего страха, когда он надолго исчезал из поля зрения, и принималось бешено колотиться, подобно пойманной птице, когда он возвращался.

Не в силах совладать с собой, она украдкой, из-под опущенных ресниц, бросила на него ещё один взгляд. И словно сама судьба решила подыграть её смятению – солнечный луч, пробившись сквозь ветки, упал прямиком на его лицо, высветив суровые, но отточенные и прекрасные черты. И в этот самый миг он, словно почувствовав магнетизм её взгляда, повернул голову. Их глаза встретились.

Его взгляд был тёмным, глубоким, как ночное озеро, и всё так же нечитаемым. Но в нём не было ни прежней откровенной ненависти, ни ледяной отстранённости. В нём было лишь внимание. Пристальное, тяжёлое, всепоглощающее. Взгляд, от которого кровь ударила в лицо с новой силой, заставив её кожу гореть.

Тан Лань резко, почти болезненно, отвела глаза, словно его взгляд был раскалённым железом. Она вскочила с места с такой стремительностью, что голова закружилась, и сделала вид, что её внезапно невероятно заинтересовал одинокий куст на другом конце сада. Собрав всю свою волю в кулак, она поспешно удалилась, стараясь идти ровной, величественной походкой истинной принцессы, хотя внутри всё трепетало, переворачивалось и панически цеплялось за образ того тёмного, внимательного взгляда.

В груди Тан Лань бушевала тихая, но яростная буря, раздиравшая её на части.

Сердце её, непокорное и живое, твердило одно.

Оно замирало от тихого трепета, когда её взгляд скользил по суровым, отточенным чертам Лу Синя. В его молчаливой силе, в том, как его тёмные глаза, казалось, видели не принцессу, а её саму – запуганную, одинокую душу в чужом теле, – она находила единственную опору в этом мире из шёлка и лжи. Он был как скала в бушующем море, и желание обрести возле него покой, просто быть рядом, было таким острым, что причиняло физическую боль. В его присутствии призрачный туман прошлой жизни отступал, и она чувствовала себя просто женщиной, которая хочет быть желанной и защищённой.

Но голос Разума, холодный и безжалостный, заглушал этот шёпот.

«Кто ты такая, чтобы желать этого? – звучало в её сознании. – Ты – призрак, вор, занявший чужое тело. Твоё имя, твой титул, даже твои слёзы – всё украдено. Ты не имеешь права протягивать руку к его душе, отравляя её своей чужеродностью. Твоя задача – исправить ошибку прошлого, а не плодить новые, ещё более опасные».

Она сжала ладони так, что ногти впились в нежную кожу, пытаясь физической болью заглушить боль душевную. Она металась между страстным «хочу» и безжалостным «нельзя». Между мечтой о тепле его рук и леденящим ужасом перед тем, что её обман раскроется и погубит их обоих.

Это была агония. Тихая, безмолвная, скрытая под маской невозмутимости принцессы. Агония души, застрявшей между двумя мирами и не имеющей права на любовь ни в одном из них.

Глава 58

– Госпожа, – робко начала Сяо Вэй, пока Тан Лань с видимой неохотой пробовала утреннюю похлёбку. – Сегодня в городе Праздник Весны. Говорят, с наступлением темноты небо расцветёт огненными хризантемами и серебряными ивами! – девушка всплеснула руками, но тут же смутилась своей горячности. – А ещё… – она замялась, понизив голос до почти шёпота, – вам ведь нужно новое платье на свадьбу принцессы Сяофэн? Чтобы выглядеть… ну, вы понимаете. Не хуже других.

Идея ударила в сознание Тан Лань, как внезапный луч солнца в затхлой комнате. Вырваться! Вырваться из дворца, увидеть настоящее живое небо, услышать шум толпы, а не шёпот придворных!

– Прекрасная мысль, Сяо Вэй! – её лицо озарила искренняя, лёгкая улыбка, разгоняя тень задумчивости. Она отодвинула чашу. – Пойдём. Немедленно.

Она поднялась, её шелковые одежды мягко зашуршали. Взгляд её скользнул к двум неподвижным фигурам у входа.

– Лу Синь, Ван Широнг, – кивнула она, и голос её прозвучал твёрже, почти повелевающе, но с лёгкими нотами предвкушения. – Сопровождайте нас. Город ждёт.

Лу Синь, чьё лицо было бесстрастным, как поверхность ночного озера, склонил голову в почти незаметном поклоне. Его тёмный взгляд на мгновение встретился с её глазами – быстрый, как вспышка молнии, – и в нём читалось не столько подчинение приказу, сколько мгновенная оценка рисков и готовность парировать любой из них. Ван Широнг, более молодой и импульсивный, выпрямился бодрее, и в его глазах мелькнул неподдельный интерес – смена рутинной службы на оживлённые улицы сулила хоть какое-то развлечение.

Тан Лань, чувствуя, как тревожные мысли отступают перед лицом простой, житейской радости, сделала шаг вперёд – навстречу ветру, свободе и огненным цветам в ночном небе.

Город преобразился до неузнаваемости. Улицы, обычно отдалённо напоминавшие упорядоченный муравейник, ныне бурлили пестрой, шумной рекой жизни. Повсюду, словно спелые плоды, висели алые фонарики в форме персиков – ещё не зажжённые, но уже обещавшие вечернее волшебство. Воздух был густым и сладким, как сироп; его соткали ароматы жареных на углях лепёшек с кунжутом и пряного имбирного чая.

Тан Лань шла неспешно, её взгляд скользил по расписным деревянным украшениям, стопкам шёлков, вышитых золотыми фениксами, и замысловатым сладостям из рисовой муки. Но больше всего её занимали не диковинные товары. Цепкий глаз принцессы подметил то, что от других ускользало: как Сяо Вэй и Ван Широнг постоянно обменивались краткими, украдчивыми взглядами; как их пальцы случайно, будто невзначай, соприкасались в толчее, и как они оба тут же вспыхивали румянцем, словно пойманные на воровстве, и поспешно отводили глаза.

И в её голове, отточенной дворцовыми интригами, созрел маленький, изящный план.

Она остановилась у лотка, заваленного пучками сушёных трав, от которых тянуло горьковатой свежестью и целебной силой. Приняв самый деловой и серьёзный вид, она протянула Сяо Вэй небольшой, на вид совершенно пустой свиток.

– Сяо Вэй, я тут вспомнила, что нам необходимо кое-что ещё прикупить для дворцовой аптеки, – голос её звучал ровно и важно, хотя в уголках губ играла предательская усмешка. – Список длинный и… весьма специфичный. – Она сделала вид, что внимательно изучает невидимые иероглифы на свитке. – Всё это нужно очень тщательно выбирать, нельзя доверять первому встречному торговцу. Ван Широнг, – повернулась она к молодому стражнику, чьё лицо сразу стало подчёркнуто официальным, – сопровожди её, помоги с покупками и, главное, проследи, чтобы нашу милую Сяо Вэй никто не побеспокоил в этой сутолоке.

Она многозначительно подмигнула Сяо Вэй, и та вся вспыхнула, словно один из тех праздничных фонариков, от смущения и безудержной радости.

– А после… – Тан Лань сделала паузу, наслаждаясь эффектом, – карета будет ждать у восточных ворот. Можете не торопиться. Прогуляйтесь, насладитесь фестивалем. Думаю, с моей охраной я справлюсь. Одного Лу Синя мне будет вполне достаточно.

Сяо Вэй, не в силах вымолвить и слова, лишь кивнула с такой силой, что чуть не слетели шпильки из её причёски. Затем она, забыв о всякой осторожности, схватила ошеломлённого, но явно безумно довольного Вана Широна за рукав униформы и потащила его за собой в самую гущу пестрого рынка, словно два кораблика, подхваченные весёлой волной.

Тан Лань с мягкой, тёплой улыбкой смотрела им вслед, наблюдая, как их фигуры растворяются в праздничной толпе. В её сердце, отягощённом тяжкими думами, на мгновение воцарились лёгкость и тихая радость за чужое, такое простое и такое настоящее счастье.

Они зашагали дальше, оставив позади шумную толпу. Их шаги по мостовой отбивали тихий, почти ритмичный аккомпанемент к внезапно наступившей тишине. Разговор тек легко, как ручеёк после дождя. Она расспрашивала его о мелочах – о традициях фестиваля, о том, бывал ли он здесь мальчишкой, о значении узоров на фонарях. Он отвечал сдержанно, лаконично, но без прежней ледяной отстранённости. Воздух между ними, казалось, согрелся и наполнился странным, почти осязаемым взаимопониманием, которое не требовало слов.

И тут его голос, низкий и спокойный, нарушил эту идиллию, разрезав её, как лезвие.

– Госпожа, – начал он, не глядя на неё, его взгляд был прикован к удаляющимся фигурам Сяо Вэй и Вана. – Зачем вы отправили этих двоих за покупками по списку, которого нет?

Вопрос повис в воздухе, прямой и лишённый всяких придворных уловок. Тан Лань вздохнула, и в её голосе вдруг прозвучала лёгкая, едва уловимая печаль, словно отзвук далёкого колокола.

– Праздник же, Лу Синь, – произнесла она тихо, почти шёпотом. Её взгляд блуждал по весёлым лицам прохожих. – Они нравятся друг другу. Пусть порадуются этому прекрасному вечеру. Хоть кто-то в этих каменных стенах должен быть по-настоящему счастлив, пусть и всего на несколько часов.

Она позволила себе на мгновение помечтать об этой простой радости – гулять рядом с тем, кто тебе дорог, не таясь, не боясь косых взглядов.

Но для себя самой Тан Лань понимала всю горечь этой иллюзии. Такая роскошь – позволить себе чувства к собственному стражу – была для неё недостижимой. Их разделяла не просто пропасть, а целая пропасть из трёх бездн… Положение. Репутация. Время.

И потому её собственное сердце, сжавшееся от сладкой боли при его близости, она заковала в лёд. Она могла подарить мимолётное счастье другим, но для себя самой такой роскоши не позволяла. Это была её жертва и её одиночество.

И тут её взгляд, скользящий по праздничным диковинкам, упал на прилавок, ломившийся от масок. Они висели плотными рядами – смеющиеся демоны, умиротворённые божества, хитрые лисицы и свирепые тигры. Тан Лань подошла ближе, заворожённая искусной работой. Она так увлеклась, разглядывая тонкую резьбу по дереву и яркие краски, что не заметила, как Лу Синь, стоявший чуть позади, протянул руку и взял одну из них – чёрную, лакированную, с резкими, угловатыми чертами, лишёнными всякой человечности. Глубокие прорези для глаз словно сочились тьмой, обещая за собой лишь пустоту.

Она обернулась, чтобы показать ему изящную маску-лисичку с лукавым прищуром, и замерла. Дыхание застряло в горле.

Он держал ту самую маску у своего лица.

Чёрный лак отливал синевой на солнце, бездушные, пустые глазницы уставились прямо на неё, скрывая всё, что было знакомо и привычно в его чертах. И в этот миг хрупкая скорлупа реальности треснула и рухнула. Пестрый фестиваль, сладкие запахи, смех толпы – всё это исчезло, поглотилось густым, кровоточащим мраком воспоминаний. Перед ней стоял не Лу Синь. Перед ней, холодный и безжалостный, высился призрак Владыки Демонов с пылающими алыми глазами – тот, что стёр с лица земли её клан, чьё самое лёгкое прикосновение несло мучительную смерть.

Её лицо побелело, как мел, губы задрожали. Воздух вырвался из лёгких коротким, судорожным всхлипом. Сердце забилось в грудной клетке с животной, слепой силой, требуя бежать, кричать, спасаться.

– Нет! – её крик прозвучал резко и пронзительно, как звук бьющегося стекла, заставив нескольких прохожих обернуться в замешательстве.

Перед её внутренним взором, словно кровавые вспышки, пронеслись картины: падающие замертво друзья, искажённые ужасом лица, алчный огонь, пожирающий родной дом. И Он. Всегда в этой маске. С холодными красными глазами, без единой эмоции. Неумолимый. Приближающийся к ней, чтобы добить. Чтобы забрать и её жизнь.

Слепой инстинкт выбросил её вперёд. Она рванулась, выхватила маску из его рук – её пальцы обожгло холодом лака – и с силой, полной отвращения и ужаса, швырнула её обратно на прилавок, будто это была раскалённая докрасна кочерга или ядовитая змея.

– Не надо эту! – её голос срывался, дрожал, в глазах стоял неподдельный, дикий ужас. – Выбери другую! Любую, только не эту!

Лу Синь отшатнулся, ошеломлённый. Его собственная маска невозмутимости дала трещину, обнажив полное, глубинное недоумение. Он смотрел на её бледное, искажённое гримасой чистого страха лицо, на широко распахнутые глаза, в которых плескалась бездонная паника, и не понимал ровно ничего. Его рука, только что державшая маску, всё ещё замерла в воздухе – пустая, беспомощная. Шум праздника обрушился на них вновь.

Тишина, повисшая между ними после инцидента с маской, была густой и тяжёлой, как свинцовое покрывало. Тан Лань старалась дышать глубже, сосредоточив взгляд на алых бумажных фонариках, покачивающихся на ветру, пытаясь вытеснить из памяти жуткий, навязчивый образ. Сердце постепенно унимало свою бешеную пляску, но лёгкая, предательская дрожь в кончиках пальцев всё ещё выдавала пережитый шок.

Лу Синь молча наблюдал за ней. Его взгляд, обычно твёрдый и нечитаемый, теперь смягчился. Он видел, как напряжение медленно покидает её плечи, но в глубине её глаз, словно дымка после грозы, оставалась тень недавнего, животного ужаса. Это зрелище – такая сильная, гордая принцесса, внезапно ставшая хрупкой и беззащитной – вызывало в нём странное, щемящее чувство, заставляющее что-то сжиматься в груди.

– Госпожа… как вы? – его голос прозвучал тише обычного, почти шёпотом, грубоватые нотки сгладились, открывая неподдельную заботу, которую он уже и не пытался скрыть.

Тан Лань вздрогнула, будто её окликнули в тёмной комнате. Она не могла сказать ему правду. Не могла объяснить, что увидела в нём призрак того, кто уничтожил всё, что она любила в прошлой жизни.

– Я… я просто испугалась, – прошептала она, опуская глаза и сжимая складки платья. – Маска… она была очень страшной.

Эти простые, почти детские слова тронули его до глубины души. Она, которая с холодной усмешкой вела словесные дуэли с придворными, которая с непоколебимой волей командовала стражами, нашла способ убить цзянши, пришедшего её убить… испугалась бездушного куска дерева. В этой внезапной уязвимости, в этой обнажённой беззащитности была такая пронзительная искренность, что всё внутри него сжалось. Острое, почти физическое желание защитить её, оградить от любого зла, любого страха в этом мире, затопило его с новой, неистовой силой.

– Вам нечего бояться, – сказал он твёрдо, и в его низком голосе зазвучала непоколебимая, клятвенная уверенность. – Пока я здесь, ничто не причинит вам вреда. Я защищу вас. От масок. От людей. От… любого демона, настоящего или придуманного.

Его слова, обрушившиеся с такой простой и страшной силой, словно развеяли последние остатки льда вокруг её сердца. Она посмотрела на него, и в её глазах, ещё влажных от недавнего испуга, читалась глубокая, безмолвная благодарность. И тогда, поддавшись порыву, она решилась задать вопрос, который жёг её изнутри с того дня в лекарне.

– Лу Синь… – она произнесла его имя без титула, почти интимно. – А ты… ты видел раньше демонов? Настоящих? Тогда, в лекарне… ты не испугался. Бросился в бой, не раздумывая. С нежитью боролся. Не каждый человек на это способен.

Он замолчал на мгновение, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел не на шумные улицы, а вглубь себя, в самые тёмные закоулки собственного прошлого.

– Видел, – наконец признался он тихо, и это слово прозвучало как приговор. – И не боюсь их. У меня была… долгая и тяжёлая жизнь. Она научила не бояться монстров. Иногда они куда человечнее людей.

Он сделал паузу, подбирая слова, раскрывая ровно столько, сколько мог, не выдавая главной, сокрытой тайны.

– Отец погиб на северной границе, защищая её от рейдов кочевников. Мать… – его голос на миг сорвался, – мать задавила карета знатной госпожи, которая спешила во дворец, и лишь бросила слугам, чтобыстарухускорее убралис дороги. Сестра… – его голос дрогнул, став совсем тихим и хриплым, – сестра погибла на службе у принцессы Тан Сяофэн.

Он не смотрел на неё, уставившись в пространство перед собой, но видя совсем другие картины.

– Они не были мне родными по крови. Взяли меня, так сказать, щенком с улицы. Но… – он сжал кулаки, – они были единственными, кто был ко мне по-настоящему добр. Кормили, не били, учили. Любили меня. А этот мир забрал их у меня одного за другим.