Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"
Автор книги: Фэйинь Юй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 38 страниц)
В его скупых, обрывистых словах звучала такая глубокая, застарелая, неизлечимая боль, что у Тан Лань сжалось сердце. Внезапно она с предельной ясностью поняла. Его стальная выдержка, его ярость в бою, его каменная холодность – всё это был лишь панцирь, скрывающий море страданий, одиночества и незаживающих ран. Он сам был таким же сиротой в этом мире, как и она. Только её одиночество было следствием путешествия между мирами, а его – жестокой правдой этого.
Лу Синь смотрел на неё – на её глаза, полные сочувствия, на губы, приоткрытые от волнения, на всю её хрупкую, прекрасную сущность, которая невольно тянулась к нему, к его боли. И эта близость жгла его изнутри раскалённым железом. Он не мог сказать ей самого главного. Не мог признаться, что под маской верного стража скрывается Цан Синь, последний опальный принц свергнутой династии Цан. Что его настоящая семья – отец, мать, братья и сёстры – была стёрта с лица земли по воле предков нынешнего Императора Тан. Что его родных убили мечи, посланные одним указом её отца, Тан Цзяньюя. Что кровная вражда между их родами – это древняя, незаживающая рана, пропитавшая землю и историю. Что он пришёл во дворец не для службы, а с одной-единственной целью – отомстить.
И что теперь он, наследник клана Цан, чья душа должна была пылать лишь ненавистью, безумно, невозможной, запретной любовью любил наследницу клана Тан.
Когда-нибудь она узнает, – пронеслось в его сознании с горькой, обжигающей ясностью. И тогда этот свет в её глазах, это сочувствие обратятся в ужас и презрение. Она возненавидит меня. Возненавидит так же сильно, как я когда-то ненавидел всё, что связано с именем Тан.
Эта мысль вонзилась в сердце острее самого острого клинка. Но сейчас, под мерцающими алыми фонариками Праздника Весны, в сладком воздухе, напоённом ароматом персиков, он позволил себе на миг забыть. Забыть о долге, о мести, о пропасти между ними.
Он сделал шаг вперёд. Не как стражник к госпоже. Как мужчина к женщине. Его движение было лишено обычной сдержанности, в нём читалась лишь необузданная потребность. Он притянул её к себе – не грубо, но властно, – и его руки обвили её стан, прижимая к своей груди, где бешено стучало сердце, выбивая ритм их общей, безумной тайны.
И прежде чем она успела опомниться, понять, осознать всю невозможность происходящего, он склонился и поймал её губы своими.
Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это было жаркое, отчаянное признание. Поцелуй, в котором было всё: и накопившаяся годами боль одиночества, и ярость против судьбы, разлучающая их, и сладкая, мучительная нежность, которую он так тщательно скрывал. Он целовал её так, словно это был их первый и последний поцелуй, словно завтра их не станет, словно он пытался вобрать в себя самую её душу, чтобы унести её с собой в небытие.
Тан Лань замерла, сначала от шока, затем – от нахлынувшей волны чувств, столь же сильных и всепоглощающих. Мир с его фестивалем, масками, опасностями – всё расплылось, исчезло. Остался лишь он – его запах стали и ночного ветра, твёрдость его объятий, жар его губ. И в её сердце, вопреки всем доводам разума, вопреки страхам и сомнениям, расцвела одна-единственная, ослепительная и горькая правда: она любила его. Любила того, кого не должна была любить. И в этом поцелуе не было прошлого и будущего. Был лишь настоящий миг, украденный у самой судьбы.
Глава 59
Тишина между ними была густой и звонкой, как натянутая струна, наполненной невысказанными словами, пониманием чужой боли и тяжёлыми тайнами, которые они скрывали друг от друга. Мерцающие фонарики отбрасывали тёплый, дрожащий свет на их лица, стирая на миг границы между госпожой и стражем, принцессой и мстителем, человеком прошлого и будущего, оставляя только их мужчину и женщину, нашедших хрупкое утешение в присутствии друг друга.
И в этот самый миг, когда мир сузился до пространства между двумя сердцами, из густой тени между праздничными палатками что-то шевельнулось.
Великий Праздник Весны, мгновение назад сиявший огнями и звонкий смехом, в одно мгновение обратился в кромешный ад.
Сначала был лишь оглушительный грохот и треск ломающихся прилавков. Потом – леденящий душу, многоголосый шип, от которого кровь стыла в жилах.
Тень ожила, сгустилась и вырвалась наружу с шипящим звуком, похожим на рвущийся шёлк. Это не был человек. Это было воплощение древнего кошмара.
Из мрака выползло нечто.
На миг воцарилась оглушительная тишина, полная непонимания и ужаса. Кто-то замер с лепёшкой на полпути ко рту. Кто-то выпустил из рук купленного бумажного фонарика.
А потом раздался первый крик. Нечеловеческий, пронзительный, полный чистейшего животного страха. И этого было достаточно.
Толпа взорвалась.
Людское море, ещё секунду назад неторопливое и весёлое, превратилось в бушующий поток паники. Больше не было ни господ, ни слуг, ни богатых, ни бедных – все были равны перед лицом древнего ужаса. Люди сшибали друг друга с ног, давя расписные сладости и глиняные игрушки, бежали, не разбирая дороги, сбиваясь в кучки и расталкивая всех на своём пути.
– Демон! Девятиглавый змей! Сянлю! – неслось отовсюду, тону в общем хаосе.
Торговцы, забыв о своём товаре, с дикими глазами бросали лотки и кидались в ближайшие переулки. Дети, оторванные от родителей, рыдали, их голоса терялись в оглушительном рёве толпы. Женщины, спотыкаясь о длинные юбки, падали, и по ним, не останавливаясь, бежали другие, обезумевшие от страха.
Воздух, ещё недавно сладкий от пряностей и персиков, наполнился пылью, гарью от опрокинутых жаровен и кислым запахом человеческого пота и ужаса. Алые фонарики, символ праздника, теперь, раскачиваясь под напором бегущей толпы, отбрасывали на стены сумасшедшие, пляшущие тени, превращая улицу в подобие дантова круга.
Была лишь одна цель – бежать. Бежать прочь от этого места, от этого чудовища, от этого кошмара, внезапно свалившегося на голову. И в этом всепоглощающем страхе никто уже не видел тёмной фигуры с алыми глазами, вступившей в бой со змеем. Им было не до того. Они спасали свои жизни.
Гигантское, чешуйчатое тело, цвета гниющей бронзы и запёкшейся крови, извивалось, с грохотом сноя лотки и опрокидывая палатки. Над этим чудовищным туловищем, на змеиных шеях, колыхались девять голов. Их пасти разевались, обнажая ряды кинжалообразных клыков, с которых капала ядовитая слизь, шипящая на камнях мостовой. Восемнадцать глаз – узких, вертикальных зрачков, горящих ярко-жёлтым, ядовитым светом – уставились в одну точку. На Тан Лань.
Это был Сянлю*. Девятиглавый змей, пожиратель душ, тень из самых тёмных легенд. Его шипение слилось воедино, превратившись в леденящий душу, многоголосый хор, полный ненависти и голода. Он не просто напал. Он пришёл. Пришёл именно за ней.
Одна из голов, самая крупная, рванулась вперёд с молниеносной скоростью, её пасть, пахнущая смертью и разложением, распахнулась, чтобы сомкнуться вокруг её хрупкой фигуры. Воздух взревел.
Время замерло. Гигантская пасть, усеянная кинжалами-клыками и источающая смрад смерти, уже смыкалась вокруг Тан Лань. Казалось, спасения нет.
Лу Синь рванулся вперёд не как человек, а как сгусток чистой, яростной воли. Он встал между ней и чудовищем, подставив под удар собственное тело. Острая, как бритва, челюсть змея с грохотом сомкнулась на его плече, прошивая плоть и кость. Но он даже не дрогнул. Его рука, словно тиски, впилась в челюсть твари, не давая ей двинуться дальше, к беззащитной Тан Лань. Кровь тёмной струйкой потекла по его униформе.
– Нет… – прошептала Тан Лань, застыв в ужасе.
И тогда с Лу Синем начало твориться нечто невозможное.
Из раны на его плече, вместо крови, повалил густой, чёрный дым, пахнущий пеплом и озоном. По его коже поползли трещины, из которых прорывался адский багровый свет. Воздух вокруг него заколебался, зазвенел, наполнился свистом рассекаемой энергии.
– Отойди! – его голос прозвучал уже иначе – низко, гулко, словно набат, разносящийся по пустоши.
Он выпрямился во весь рост, и его человеческая оболочка начала рушиться. Одежда и плоть испарялись, как утренний туман, обнажая истинную сущность. Тело его окуталось клубящейся тьмой, сквозь которую проступали очертания могучего демонического облика. Из дымки, словно тлеющие угли, проступили черты лица – острее, жесточе, прекраснее и ужаснее прежнего. А глаза… его глаза вспыхнули двумя кровавыми алыми звёздами, полными древней, нечеловеческой ярости.
Он преобразился.
Сянлю на мгновение отступил, почуяв силу, равную себе. Но ярость взяли верх. Все девять голов с оглушительным рёвом устремились на него.
И начался танец смерти.
Лу Синь – нет, уже Цан Синь в своей истинной форме – оттолкнулся от земли с такой силой, что брусчатка под ним треснула. Он не бежал – он парил, перемещаясь в воздухе со скоростью мысли, оставляя за собой шлейф из пепла и багровых искр. Его клинок, который мгновение назад был обычной сталью, теперь пылал алым пламенем, оставляя в воздухе светящиеся шрамы.
Он метнулся навстречу змеиным головам. Его движения были стремительны и изящны, как полёт ястреба. Уворот от ядовитого плевка одной головы, молниеносный прыжок на спину другой, сокрушительный удар пламенным клинком по третьей – всё слилось в единый, смертоносный балет.
Каждый удар Сянлю он принимал на себя, прикрывая собой Тан Лань. Когти змея рвали его дымную плоть, яд шипел на его коже, но раны мгновенно затягивались пеплом и тьмой. Он не отступал ни на шаг. Он был незыблемой скалой, стеной между ней и ужасом.
В кульминации битвы самая большая голова змея с рёвом ринулась вниз, чтобы раздавить его. Цан Синь не стал уворачиваться. Он встретил её в прыжке, вонзив пламенный клинок прямо в нёбо чудовища, и с оглушительным рёвом пронзил его насквозь. Чёрная кровь хлынула водопадом, но он, не смыкая своих пылающих глаз с Тан Лань, стоял под этим ливнем, непоколебимый и страшный в своей демонической мощи.
Сянлю отполз с оглушительным шипением, его тело исчезая в тени, из которой и появились.
Тишина, наступившая после, была оглушительной. Цан Синь медленно опустился на землю. Дымка вокруг него медленно рассеивалась, багровый свет в глазах угасал, обнажая знакомые черты Лу Синя. Но на его лице застыла маска нечеловеческой усталости и боли. Он повернулся к Тан Лань, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто долг стража.
Мир для Тан Лань сузился до двух точек: отступающего в тенях гигантского змея и фигуры, что стояла перед ней. Дымка рассеивалась, пепел оседал, обнажая знакомые черты Лу Синя. Но это уже был не он. Это был кошмар, оживший в плоти и крови.
Её разум, онемевший от ужаса, начал просыпаться, и каждая мысль впивалась в него, как отравленная игла. Его глаза. Алые, пылающие, полные древней ярости. Его движения. Стремительные, нечеловеческие, изящные в своей смертоносности. Она видела это раньше. В своих самых страшных воспоминаниях. В кошмарах, которые преследовали её каждую ночь.
И тогда память нанесла свой главный удар. Маска. Чёрная, лакированная маска с бездушными прорезями. Тот самый ужас, что охватил её на рынке. Это был не просто страх перед безликим злом. Это было узнавание. Её душа, её инстинкты кричали ей об этом ещё тогда, но её разум отказывался верить.
Нет. Нет. Нет. Этот внутренний вопль заглушал всё. Она не хотела верить. Не могла. Лу Синь… её молчаливый страж, её тихая гавань, человек, чью боль она только что ощутила… Он не мог быть…
Но он был. Повелитель Демонов. Тот, чьё имя её клан шептал с ненавистью и страхом. Тот, чьё прикосновение несло смерть. Тот, кто уничтожил всё, что она любила в своей прошлой жизни.
Голова её буквально взрывалась от этого осознания. Противоречивые чувства – страх, ненависть, ярость за убитых друзей и… что-то ещё, тёплое и предательское, что она лелеяла в глубине души, – схлестнулись в ней в яростной схватке, разрывая её изнутри. Сердце не просто болело – оно ощущалось как расколотое надвое, и каждая половина истекала кровью от своей собственной, особенной боли.
И вот он сделал шаг. Его человеческая оболочка была едва жива – одежда в клочьях, на руках и спине зияли глубокие, страшные раны, из которых сочилась тёмная кровь. Он шатался, держась на ногах лишь силой невероятной воли. Его рука, та самая, что только что сжимала пылающий клинок, дрожа, протянулась к ней. Не чтобы схватить. Чтобы успокоить. В его потухших, снова ставших тёмными глазах читалась не ярость, а… мука. Предвосхищение того удара, который он сейчас получит.
– Не подходи ко мне!
Её крик вырвался хриплым, разорванным звуком, полным такого неприкрытого ужаса и отвращения, что, казалось, сам воздух вокруг них содрогнулся. Её всю трясло – мелкая, неконтролируемая дрожь предателя, выдавшего все тайны её души.
Лу Синь… нет, Цан Синь замер. Его протянутая рука медленно, с невыразимой тяжестью опустилась вдоль тела. Он не стал ничего отрицать. Не стал оправдываться. Он просто опустил глаза, и в этой покорности была страшная, всепоглощающая горечь. Как я и предполагал, – словно говорила его сгорбленная поза, его потухший взгляд. Этот миг настал. Она увидела монстра. И возненавидела его.
Тишина между ними была страшнее рёва девятиглавого змея. Она была полна крушением мира, доверия и той хрупкой, едва зародившейся надежды, что они оба по очереди пытались в себе задавить. И теперь она лежала в руинах, и двое людей стояли по разные стороны этой пропасти, раненые, одинокие и понимающие, что обратного пути нет.
Примечание
Сянлю (相柳) – ядовитое девятиглавая гидра из китайской мифологии. Вызывал наводнения, поедал людей и скот.
Глава 60
Картина, открывшаяся взгляду, была похожа на поле битвы после нашествия варваров. Великий Праздник Весны, ещё недавно сиявший огнями и радостью, лежал в руинах. Воздух, сладкий от пряностей и персиков, теперь был густым и едким от пыли, гари от опрокинутых жаровен и сладковатого, тошнотворного запаха страха.
Повсюду валялись обломки – развороченные лотки, растоптанные сладости, порванные бумажные фонарики, похожие на окровавленные лепестки. Алые ленты, символизирующие удачу, были втоптаны в грязь, смешавшись с разбросанными товарами и… пятнами крови.
Не все успели убежать. По краям площади, прислонившись к стенам, сидели или лежали люди. Кто-то тихо стонал, сжимая сломанную руку, кто-то плакал, уставившись в пустоту, не в силах осознать произошедшее. Женщина, прижимая к груди испачканного платья ребёнка, безутешно рыдала, раскачиваясь из стороны в сторону. Повсюду слышались приглушённые всхлипы, крики о помощи, растерянные вопросы: «Что это было?.. Куда бежать?..»
И сквозь этот хаос, сквозь дым и пыль, пробивался новый звук – тяжёлый, ритмичный топот и металлический лязг. На площадь, вступала столичная стража. Их лица под стальными шлемами были суровы и непроницаемы.
– По местам! Освободить проходы! – раздавались отрывистые, властные команды.
– Раненых – к восточной стене! Медики уже в пути!
– Никому не покидать площадь до выяснения обстоятельств!
Они действовали чётко, как хорошо отлаженный механизм, пытаясь навести подобие порядка в этом аду. Одни образовывали коридоры, другие помогали поднимать покалеченных, третьи с подозрением оглядывали тени, словно ожидая нового появления чудовища.
Именно в этот момент из переулка, ведя под руку перепуганную Сяо Вэй, выбежал Ван Широнг. Его лицо было бледным, униформа помятой – им самим чудом удалось избежать толпы. Его взгляд метнулся по площади, пока не нашёл свою госпожу.
Тан Лань стояла неподвижно, как изваяние, посреди разрухи. Её изящное платье было в пыли, волосы выбились из причёски. Но страшнее всего было её лицо – абсолютно белое, без кровинки, с широко распахнутыми глазами, в которых застыл немой, невыразимый ужас. Всё её тело мелко и часто дрожало, словно в лихорадке. Она не плакала, не кричала – она была в состоянии глубокого, травматического шока, не в силах осознать и принять то, что только что увидела.
– Госпожа! – выдохнул Ван, бросаясь к ней. Сяо Вэй, увидев состояние хозяйки, ахнула и прикрыла рот рукой.
Тан Лань даже не вздрогнула от их появления. Она смотрела сквозь них, в какую-то точку в пустоте, где всё ещё стоял образ человека с алыми глазами.
– Госпожа, вам нельзя здесь оставаться, – сказал Ван твёрдо, но без обычной солдафонской грубости. Он осторожно, но настойчиво взял её под локоть. – Позвольте проводить вас к карете.
Она не сопротивлялась, позволила себя вести, как куклу. Её ноги едва передвигались, и Вану практически пришлось нести её. Сяо Вэй, всхлипывая, шла рядом, пытаясь прикрыть её от посторонних взглядов своим телом.
Они медленно пробирались через хаос, минуя стражников, перешагивая через обломки. Тан Лань не видела ничего из этого. Её внутренний взор был обращён внутрь, в тот миг, когда рухнул не просто праздник, а весь её мир. И когда дверца кареты захлопнулась за ней, отгородив от внешнего кошмара, она лишь глубже вжалась в сиденье, продолжая беззвучно дрожать, запертая в клетке собственного ужаса.
Ван Широнг, усадив Тан Лань в карету и поручив её Сяо Вэй, развернулся и бросился назад, в эпицентр хаоса. Его сердце бешено колотилось – не только от адреналина, но и от тревоги за напарника. Он не видел, куда тот пропал после появления чудовища.
Он отталкивал растерянных людей, пробирался мимо стражников, вглядываясь в клубящуюся пыль. И наконец, увидел его.
Лу Синь стоял, прислонившись к обгоревшему остову торговой палатки. Его фигура, всегда такая прямая и неуязвимая, теперь была сгорблена. Он едва держался на ногах, каждое дыхание давалось ему с видимым усилием, сотрясая его торс. Лицо было мертвенно-бледным, покрытым слоем пыли и сажи, сквозь которые проступали капли пота. Его униформа была изодрана в клочья, и сквозь прорези зияли глубокие, страшные раны – на плече, на спине, на руках. Тёмная, почти чёрная кровь медленно сочилась из них, пропитывая ткань и капая на землю.
– Лу Синь! – Ван рванулся к нему, его собственное лицо исказилось от ужаса. – Держись!
Лу Синь медленно поднял на него взгляд. В его тёмных глазах не было ни ярости, ни силы, которые Ван видел лишь мельком в самом начале атаки. Там была лишь пустота, бесконечная усталость и… какая-то странная, глубокая скорбь, не имеющая отношения к физической боли.
– Ван… – его голос был хриплым шёпотом, едва слышным за шумом вокруг.
– Молчи, не трать силы, – резко оборвал его Широнг, подставляя своё плечо под руку Лу Синя. Тот всем телом опёрся на него, и Ван почувствовал, как тот дрожит от напряжения и слабости. Вес его был невыносимым, будто он был высечен из гранита, но Ван лишь стиснул зубы, принимая на себя тяжесть.
– Идём, старик, – прошептал он, обхватывая товарища за талию. – Вытащим тебя отсюда.
Они двинулись, медленно, ковыляя, как два израненных солдата, покидающих поле боя, которое им не удалось отстоять. Каждый шаг давался Лу Синю с мукой, он ковылял, почти волоча ноги. Ван, напрягая все силы, вёл его, огибая груды обломков и стараясь не смотреть на страдания в глазах того, кого всегда считал несокрушимым.
Это было шествие не победителей, а побеждённых. Один – физически истерзанный, едва живой. Другой – подавленный видом страданий товарища и масштабом произошедшего ужаса. И над ними обоями витала тень той невысказанной тайны, того демонического облика, который Ван видел лишь краем глаза, но который навсегда изменил его представление о молчаливом напарнике. Но сейчас это не имело значения. Сейчас важно было просто донести.
Мысли Лу Синя были тягучими и мутными, как дым, застилающий глаза после пожара. Каждая частица сознания кричала от боли – не столько от физических ран, что пылали на его теле огнём, сколько от раны в самой глубине души.
Она увидела. Она узнала.
Этот приговор звучал в нём громче змеиного шипа, оглушительнее грома битвы. Он спас её. Отверз свою истинную сущность, ту, что скрывал годами, ту, что ненавидел сам. Выпустил на волю демона, чтобы сразиться с другим демоном. И в этот самый миг, в миг своей величайшей победы, он потерпел сокрушительное поражение.
Я оттолкнул её. Навсегда.
Её лицо, искажённое ужасом и отвращением, стояло перед ним ярче, чем образ девятиглавого змея. Её крик: «Не подходи ко мне!» – звенел в ушах, заглушая всё. Это был не просто страх. Это было узнавание. Она видела в нём не спасителя, а монстра.
Ирония судьбы была горче самой жёлчи. Он, Цан Синь, последний принц падшей династии, чья жизнь была посвящена мести роду Тан, только что что силой этого самого проклятого наследия спас жизнь той, кого должен был ненавидеть. И ту, кого… кого он…
Мысль оборвалась, не в силах сформулировать то чувство, что разрывало ему грудь изнутри.
Я потерял её.
Он чувствовал тяжесть Широнга, поддерживающего его, слышал его сдержанное, встревоженное дыхание. Но это было где-то далеко. Он был полностью погребён под тяжестью собственного откровения. Стена, которую он так тщательно выстраивал между своей миссией мстителя и зарождающимся чувством к ней, рухнула, похоронив под обломками всё. Теперь между ними лежала не пропасть недоговорённостей, а бездна настоящего, неподдельного ужаса и ненависти.
Она никогда не посмотрит на меня снова без страха. Никогда не улыбнётся. Никогда не доверится.
Он позволил вести себя, почти не чувствуя тела, механически переставляя ноги. Внутри же бушевала тихая, всесокрушающая буря. Он спас её жизнь. И в тот же миг убил всё, что могло быть между ними. Это была болезненная победа, оплаченная ценой его собственной, едва зародившейся надежды на что-то большее, чем месть. И теперь он был пуст. Пуст, как выжженная пустошь, где остались лишь боль, пепел и ледяное одиночество.
