Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Фэйинь Юй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 38 страниц)

Глава 86

Тот вечер должен был стать триумфом для Ваньюэ. Богатый купец, известный ценитель искусств, лично попросил, чтобы именно она аккомпанировала его гостям во время ужина. Это была большая честь. Сяофэн, сконцентрировавшись, играла особенно вдохновенно, и зал замирал, уносясь вслед за переливами цитры в далекие горные долины и лунные ночи.

А потом она увидела взгляд Нияо. Та стояла в дверях, прислонившись к косяку, и смотрела на нее не просто с завистью, а с ледяной, немой ненавистью. Казалось, сам воздух вокруг нее сгустился и похолодел.

Когда последние звуки музыки растаяли и гости разразились аплодисментами, Ваньюэ с облегчением улыбнулась и поспешила уйти со сцены, надеясь остаться незамеченной. Но Нияо перекрыла ей путь в узком, полутемном коридоре, ведущем в жилые покои.

– Ну что? – голос Нияо был сладок, как испорченный мед. – Наполнила зал своим щебетом? Распушила перышки перед важным гостем?

Сяофэн попыталась пройти мимо, опустив голову.

– Пожалуйста, пропусти меня, Нияо. Я устала.

– О, конечно, устала! – фальшиво воскликнула Нияо, не двигаясь с места. – Такое проникновенное исполнение требует огромных сил. Особенно когда приходится компенсировать… внешние недостатки.

– Ты чего надулась? – Нияо ядовито улыбнулась, ее глаза сощенились. – Я ведь правду говорю. Смотреть на тебя, когда ты играешь, – испытание. Ты вся изгибаешься у цитры с таким видом, будто творишь нечто возвышенное, а этот твой… – она сделала паузу, наслаждаясь моментом, – … этот твой нос, торчащий, как клюв у несчастной птицы, только и делает, что портит весь изящный вид.

У Сяофэн перехватило дыхание. Она инстинктивно прикоснулась к переносице. Ее нос и правда был большой, что придавало ее лицу характерность, а не утонченную сладость, принятую в здешних краях. Она всегда немного стеснялась его, но чтобы кто-то высказал это вслух, да еще с такой злобой…

– Молчишь? – Нияо шагнула ближе, ее шепот стал ядовитым и густым. – Правильно делаешь. Твоя игра – это всего лишь крикливый щебет, который пытаются выдать за пение соловья. А твоя внешность… Ну, что взять с провинциальной выскочки? Видно, что в роду у тебя были кочевники, раз нос такой орлиный. Скажи, ты им крошки из чашек достаешь, когда моешь?

В этот момент что-то в Сяофэн надломилось. Это была не просто злоба соперницы. Это было уничтожение. Удар пришелся в самое больное место – в ее и без того пошатнувшуюся уверенность в себе. Слезы предательски выступили на глазах, и она, оттолкнув Нияо, бросилась бежать по коридору.

– Беги, беги, птичка невезучая! – донесся вдогонку едкий шепот.

Сяофэн ворвалась в их комнату, захлопнула дверь и, добежав до своей постели, уткнулась лицом в подушку. Тихие, горькие рыдания сотрясали ее тело. Это были не только слезы из-за жестоких слов. Это был выплеск всего страха, всей унизительной необходимости прятаться, всей тоски по дому и по той жизни, где ее ценили и уважали. Она чувствовала себя загнанной, беззащитной и до глубины души оскорбленной.

Лань, которая принесла ужин на маленьком подносе, застала сестру в слезах. Сяофэн лежала, уткнувшись лицом в подушку, а её плечи тихо вздрагивали. На полу лежала разбитая чашка чая – видимо, смахнутая в порыве отчаяния.

Лань молча поставила поднос на стол. Она не стала спрашивать. Она уже всё поняла по ядовитому взгляду Нияо, брошенному им вслед после концерта, и по тому, как Сяофэн сгорбилась, убегая с помоста.

Лань не ответила. Она подошла к сестре, подняла с пола осколки разбитой чашки и аккуратно сложила их на угол стола. Её лицо, обычно бесстрастное, стало холодным и твёрдым, как отполированный речной камень. В глазах, обычно пустых, вспыхнула крошечная, но яркая искра чего-то древнего и безжалостного. Она молча погладила Сяофэн по спине – один раз, коротко и сухо – и вышла из комнаты, не проронив ни слова.

Поздно ночью, когда в Шуе воцарилась полная тишина, Лань подошла к кровати Мэйлинь. Она не стала будить её ласково, а энергично тряхнула за плечо.

– Вставай. Работа есть.

Мэйлинь, которая видела сладкий сон о дворцовых пирожных с лепестками роз, утробно заворчала, смахивая руку Лань.

– Убирайся к чёрту… Или позови служанку… – прошептала она, натягивая одеяло на голову.

– Нияо довела Сяофэн до слёз, – коротко бросила Лань, её голос в темноте звучал металлически.

Мэйлинь на мгновение замерла под одеялом, затем медленно откинула его. В лунном свете, пробивавшемся сквозь ставни, было видно, как она скептически щурится.

– Знаешь, сколько разя́её доводила до слёз? – сонно и с некоторым даже профессиональным интересом протянула она.

Лань не дрогнула.

– Ты – её сестра. С тобой Сяофэн сама разберется. А Нияо – никто. И оскорбив среднюю, она перешла дорогу всем сёстрам.

В темноте было слышно, как Мэйлинь тяжко вздыхает. В её вздохе была целая гамма чувств: досада, что её сон прервали, привычное раздражение на Сяофэн за её «слабонервность», и… холодная, ясная ярость сестры. Потому что сколько бы они ни ссорились между собой, они были кровью от крови. А Нияо была чужая. И чужая не имела права.

– Ладно, – мрачно буркнула Мэйлинь, спуская ноги с кровати. – Что будем делать? Подложим змею в её постель?

– Слишком милостиво, – холодно ответила Лань, и в её руке блеснули стальные лезвия ножниц, стащенных у горничной. – Есть идея по-лучше.

На лице Мэйлинь, озарённом лунным светом, медленно расползлась улыбка. Улыбка хищная, мстительная и по-настоящему сестринская.

– О… – выдохнула она с почти чувственным удовольствием. – Это по-нашему. Идём.

* * *

На следующее утро дом Шуи потряс звук, от которого, казалось, задрожали даже красные фонари у входа. Это был не просто крик. Это был вопль, в котором смешались ужас, ярость и душевная боль, – звук, достойный оперной дивы, внезапно обнаружившей, что её заменили на безголосую жабу.

Его источником была комната Нияо.

Фэн Ранья, чей сон был крепче императорской печати, появилась на пороге через мгновение, заспанная, но уже собранная. То, что она увидела, заставило её застыть, как вкопанную. Нияо, в одном исподнем, стояла перед зеркалом и смотрела на своё отражение с таким выражением, будто видела призрак собственной безвременной кончины. Вместо её гордости – длинных, ухоженных волос, которые она холила и лелеяла, – на голове красовалось нечто бесформенное и жалкое. Это была не стрижка, а акт вандализма: торчащие клочья, неровные прядки, местами проглядывала кожа. Словно над её головой поработал не парикмахер, а стая озлобленных овец.

– ОНИ! – завопила Нияо, тыча дрожащим пальцем в сторону коридора, где жили новенькие. – ЭТИ ПРОКЛЯТЫЕ ВЫСКОЧКИ! ЭТО ИХ РУК ДЕЛО! ВАНЬЮЭ И ЕЁ НЕМЫЕ ПОДРУЖКИ!

Ранья, не двигаясь с места, окинула комнату пронзительным взглядом опытного следователя. Её глаза заметили идеально чистые, поблёскивающие ножницы, аккуратно лежащие на прикроватном столике, будто их только что вымыли и натёрли до блеска. Затем её взгляд вернулся к истеричной Нияо и её новой, скандальной причёске. Уголки губ Раньи дрогнули, и в её глазах мелькнула быстрая, как молния, тень глубокого, безмолвного удовлетворения. Она слишком долго терпела зазнайство Нияо.

– Успокойся, дитя моё, – сказала Ранья голосом, в котором сочувствие искусно смешивалось с железной строгостью. – Никаких доказательств нет. Выглядит так, будто кто-то опасный проник с улицы. Пока не отрастёт, будешь носить парик. У меня есть один очень достойный.

В этот момент в дверях появились три пары глаз. Лань и Мэйлинь, разбуженные криком, пришли посмотреть на результаты своего ночного творчества. Увидев «шедевр» на голове Нияо, Мэйлинь заткнула рот ладонью, но её плечи затряслись с такой силой, что казалось, вот-вот оторвутся. Лань, обычно невозмутимая, стояла с каменным лицом, но её щёки неестественно надулись, а губы подрагивали, будто она с огромным трудом удерживала внутри вулкан смеха.

Сяофэн, выглянувшая из-за их спин, всё сразу поняла. Она метнула взгляд на разгромную причёску Нияо, потом на трясущихся от сдерживаемого хохота сестёр, и её глаза округлились от ужаса. «Матушки мои, что вы натворили⁈» – кричал её безмолвный взгляд. Она попыталась встать перед ними, заслонив их собой, как наседка, пытающаяся спрятать двух непутёвых цыплят, явно уличенных в порче огорода.

Фэн Ранья перевела взгляд с рыдающей Нияо на эту немую сцену. Она увидела виноватое лицо Сяофэн, надутые щёки Лань и трясущуюся как осиновый лист Мэйлинь. И тут она не выдержала. Её собственная, обычно безупречно сдержанная улыбка, дрогнула и поползла вверх. Она быстро прикрыла рот веером, сделав вид, что поправляет макияж, но хитрые искорки в её глазах выдавали её с головой.

– Н-ну… – выдавила она, кашлянув в веер и изображая серьёзность. – Как я и сказала… страшный, опасный злодей… должно быть, проник… Видимо, с очень специфическим чувством юмора. Янь, принеси госпоже Нияо её лучший парик и ромашковый чай для успокоения нервов!

Нияо продолжала голосить, три сестры ретировались. Как только дверь закрылась, сдержанный хохот, похожий на клокотание кипящего котла, наконец вырвался наружу. Месть была не только сладкой, но и до неприличия смешной.

Глава 87

Дни в Шуе текли медленно и тихо. Лань, чья роль «северной дикарки» часто сводилась к молчаливому наблюдению, выполняла одну из своих немых обязанностей – разносила чай для особо важных гостей в отдельных кабинетах.

Неся на лакированном подносе фарфоровый чайник и пиалы, она бесшумно скользила по коридору. Из-за полуприкрытой двери одного из кабинетов доносились приглушённые голоса. Лань уже было приготовилась постучать, но её внимание привлекли обронённые фразы. Она замерла в тени, сделав вид, что поправляет складку на скатерти подноса.

– … и ведь правда, не ожидал я от него такого, – говорил один голос, густой и основательный. – Молодой, неопытный, все думали, советники на уши сядут. Ан нет!

– Ах, Ли, я вам скажу больше! – подхватил второй, более оживлённый. – После всех лет застоя при старом Тан Цзяньюе… прости, Небо, помянуть дурным словом покойного императора… но ведь правда! Тот только о своих садах да охотах думал! А казна пустела!

Сердце Лань ёкнуло. Она затаила дыхание, прижавшись к прохладной стене. Они говорили об отце. О том, о чём во дворце боялись даже шептаться.

– Именно! – поддержал первый чиновник, и в его голосе слышалось неподдельное восхищение. – А этот, Цан Синь… Взял да и первым указом велел провести ревизию в самых заброшенных провинциях! Не в столице, где всё и так лоснится, а там, где люди с земли кормятся!

– И деньги выделил! – воскликнул второй, и Лань услышала, как он с энтузиазмом стучит пальцами по столу. – Не на дворцы, а на дороги! На ирригационные каналы! Мой родной уезд Цинхэ – глухомань страшная – уже получил средства на починку дамбы. А то каждую весну половодье сносит полдеревни! Старики плачут, благословляют нового Сына Неба!

Лань стояла, не двигаясь. Эти слова были для неё как чистая вода после долгой жажды. Она слышала не просто похвалы. Она слышала свидетельства дел. Настоящих, нужных людям дел. Тот самый ее стражник, которого она помнила скорее тихим и задумчивым, теперь правил империей. И правил так, как, возможно, мечтал когда-то втайне и он сам.

– Характер в нём чувствуется, – продолжал разговор первый чиновник. – Не спешит, но твёрд. Не кичится, но и советников мудрых слушает, и своё мнение имеет. Совсем не похож на своего предшественника, прости Господи.

– Да уж, небо и земля! – вздохнул второй. – Тот только и умел, что налоги драть да пиры закатывать. А этот… этот работает. Словно понимает, что трон – это не привилегия, а тяжкая ноша.

В этот момент из зала донёсся смех, и Лань вздрогнула, поняв, что простояла здесь слишком долго. Она поспешно, но всё так же бесшумно, вошла в кабинет, опустив голову и расставляя пиалы. Чиновники, два немолодых, респектабельных мужа, на мгновение замолчали, увидев её, а затем продолжили беседу уже на отвлечённые темы.

Но Лань уже всё слышала. Унося пустой поднос, она чувствовала странное тепло в груди. Страх за будущее никуда не делся, но к нему добавилась капля надежды. Мир за стенами Шуя не рушился. Его, возможно, собирали заново. И собирал его человек, которому суждено бало стать Владыкой демонов. А что если она уже изменила прошлое и исправила ошибки Тан лань. Может он не станет Владыкой? Эта мысль была её маленькой, тайной радостью в сумраке нависшей над ними угрозы.

* * *

Идиллия в Шуе длилась недолго. После истории с волосами Нияо воцарилось хрупкое перемирие, но вскоре его сменила куда более серьёзная и серая туча.

Однажды вечером, когда зал только начал наполняться гостями, а музыканты настраивали инструменты, дверь распахнулась с такой силой, что удар о стену отозвался гулким эхом. Вместо ожидаемого богатого купца в проёме возникли трое. Они не были похожи на ценителей искусств. Их одежда была грубой, взгляды – колючими и блуждающими, а позы кричали о намерении испортить всем настроение.

Главарь, широкоплечий мужчина со шрамом через бровь, прошёл вперёд, бесцеремонно оглядывая богатый интерьер с видом собственника.

– Хозяйку Ранью сюда, – бросил он голосом, привыкшим командовать.

Фэн Ранья появилась мгновенно, как будто вырастала из полумрака. Её лицо было спокойным, но в глазах застыла сталь.

– Я слушаю. Но в моём доме принято вести себя прилично.

– Приличия – это для ваших щебечущих пташек, – усмехнулся главарь. – У нас дело. Дело простое. В этом районе стало неспокойно. Мелкие воришки, пьяные дебоширы… Мы обеспечим вам защиту. А вы за это будете ежемесячно вносить скромную плату. Назовём это налогом на безопасность.

В зале воцарилась тишина. Гости замерли, музыканты перестали играть. Сяофэн, Лань и Мэйлинь, наблюдавшие из-за ширмы, переглянулись с растущей тревогой.

Ранья не моргнула и глазом.

– Моему заведению покровительствуют городские чиновники. Моих девочек и моё имущество охраняют свои люди. Ваши услуги не требуются.

– Чиновники? – бандит громко фыркнул. – Они днём бумажки перекладывают, а ночью спят как убитые. А что насчёт тёмной ночи? Или того, что может случиться, когда твои девочки пойдут на рынок? Или когда в доме внезапно случится… пожар?

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Угроза была не грубой, но оттого ещё более отвратительной.

– Нас никто не тронет, – парировала Ранья, но в её голосе впервые зазвучала лёгкая, едва уловимая напряжённость.

Главарь сделал шаг вперёд, наклонился к ней так близко, что она почувствовала запах дешёвого вина и пота, и тихо, почти ласково прошипел:

– Это пока.

Он выдержал паузу, давая этим словам просочиться в самое нутро, как яд. Затем он выпрямился, окинул зал победным взглядом и, развернувшись, вышел, бросив на прощание:

– Мы вернёмся через три дня. Будьте благоразумны, госпожа. Ради себя. И ради своих милых, беззащитных пташек.

Дверь захлопнулась. В зале ещё несколько секунд царила гробовая тишина, а затем гости зашептались, спешно расплачиваясь и уходя. Вечер был безнадёжно испорчен.

Ранья стояла неподвижно, глядя в пустоту. Её обычная уверенность куда-то испарилась, обнажив усталую, озабоченную женщину. Она понимала: это не просто шантаж. Это начало конца её маленького, хрупкого мира, который она так тщательно выстраивала. И самое страшное было не в деньгах, а в той фразе, что эхом отдавалась в её ушах: «Это пока».

Глава 88

Вечер в Шуе был в самом разгаре. Воздух гудел от приглушённых разговоров, смеха и мелодичного перебора струн пипы. Фэн Ранья, как опытный капитан на мостике корабля, стояла в глубине зала, наблюдая за всем своим взглядом, успевшим заметить за вечер больше, чем иной человек за месяц.

Именно этим взглядом она и выделила его, едва он переступил порог. Мужчина был одет в простую, даже бедную одежду заезжего купца – поношенный халат, стоптанные сапоги. Но осанка у него была прямая, плечи развёрнуты, а шаг – лёгкий и уверенный, будто пол под ним был не деревянным, а пурпурным ковром тронного зала. Он не озирался по сторонам с любопытством приезжего, а осматривал зал быстрым, оценивающим взглядом, выискивая что-то. Или кого-то.

Ранья плавно подплыла к нему, её улыбка была профессиональной и непроницаемой.

– Добро пожаловать в наш скромный дом, господин. Чем можем порадовать? Искусная беседа за чашечкой чая? Или, может, бокал лёгкого вина под аккомпанемент цитры? Стихи? Музыка? Или, быть может, танцы? – Она произнесла это стандартное приветствие, но её глаза внимательно изучали его лицо.

Мужчина медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза были тёмными, глубокими и невероятно уставшими. В них не было ни похоти, ни простого любопытства.

– Я слышал от горожан, – произнёс он тихо, но чётко, и его голос, низкий и бархатный, странно контрастировал с дешёвой одеждой, – что у вас появилась танцовщица. Северянка. С глазами цвета льда. Я хочу увидеть её танец.

Ранья не моргнула. Она уже поняла, что имеет дело не с простым смертным. Её взгляд скользнул по его поношенному наряду, и она аккуратно, с достоинством, но твёрдо, намекнула на границы возможного:

– Танец нашей Шуан – явление редкое и уникальное. Он стоит… очень дорого, господин.

Уголок рта незнакомца дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Он не стал ничего говорить. Вместо этого его рука исчезла в складках халата и появилась обратно, держа небольшой, но на вид увесистый мешочек из простой ткани. Он протянул его Ранье без лишних церемоний.

Та взяла мешочек. Тяжесть его была красноречивее любых слов. Она развязала шнурок и заглянула внутрь. Её профессиональное спокойствие на мгновение дрогнуло. В мешочке лежали не серебряные ляны, а аккуратные, отлитые золотые слитки. Сумма была баснословной.

– Этого хватит? – спросил мужчина всё тем же ровным, спокойным тоном. – Или она стоит ещё больше?

Фэн Ранья медленно подняла на него глаза. Теперь она смотрела на него без тени подобострастия, но с глубочайшим уважением и пониманием. Она кивнула, плотно завязывая шнурок.

– Этого более чем достаточно, господин. Прошу, присаживайтесь на почётное место. Я сейчас же распоряжусь, чтобы Шуан приготовилась.

Она сделала изящный жест рукой, указывая на лучшую ложу в зале, скрытую от чужих глаз полупрозрачной ширмой. Когда незнакомец направился туда, Ранья на мгновение закрыла глаза, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Она понимала, что игра началась. И ставки в ней были выше, чем все золото империи.

Лань как раз помогала служанке расставлять свечи в дальнем углу зала, когда к ней подошла Фэн Ранья. Выражение лица у хозяйки было непривычно суровым и озабоченным.

– Шуан, иди со мной, – сказала она тихо, но так, что возражений быть не могло.

Лань, почувствовав лёгкую тревогу, последовала за ней в небольшую боковую комнату, служившую кабинетом Ранье. Хозяйка закрыла дверь и обернулась к ней.

– Тебя ждёт гость. В обособленной комнате «Нефритовая бабочка». Мужчина. Просит именно тебя.

– Меня? – удивилась Лань. – Но мой танец только после полуночи, и то не каждый день…

– Он заплатил, – Ранья перебила её, и в её голосе прозвучала сталь. – Очень-очень много. Столько, что хватило бы купить половину улицы. Так что слушай меня внимательно. Сделай для него всё, что он попросит. Любую его прихоть. Понимаешт меня?

Лань замерла. Фраза повисла в воздухе, тяжёлая и многозначная. В голове у неё пронеслись обрывки знаний Снежи о реалиях подобных заведений.

– В… в каком смысле «всё»? – тихо спросила она, чувствуя, как холодок страха пробегает по коже.

Ранья вздохнула, и в её глазах мелькнуло что-то сложное – смесь жалости, практицизма и отчаяния. Деньги, заплаченные незнакомцем, могли решить проблему с бандитами. Но объяснять это сейчас было некогда.

– В самом прямом смысле, – резко сказала она. – Не кобенься сейчас. Наш покой дороже твоих девичьих заморочек. Деньги он уже заплатил. Авансом.

И прежде чем Лань успела что-то возразить или испугаться ещё сильнее, Ранья решительно взяла её за локоть, распахнула дверь и буквально подтолкнула в сторону роскошной двери в комнату «Нефритовая бабочка».

– Иди. И веди себя подобающе.

Лань, пошатнувшись, оказалась перед дверью. Сердце колотилось где-то в горле. Она сделала глубокий вдох, отодвинула тяжёлую портьеру и вошла внутрь.

Комната была погружена в полумрак, освещённая лишь одной лампой. В воздухе витал сладковатый запах дорогого вина и сандала. В глубине, в кресле, спиной к свету, сидел мужчина. На нём был простой тёмный халат, а на голову была надвинута широкая шляпа с полями, полностью скрывавшая его лицо в тени. В его руке лениво покачивался бокал из тёмного хрусталя с рубиновым вином.

Он не повернулся, не пошевелился. Он просто сидел, исподлобья наблюдая за ней из-под полей шляпы. Тишина в комнате была оглушительной. Лань застыла у двери, чувствуя себя дичью, попавшей в силки. Ей оставалось только ждать, что скажет этот загадочный и пугающий гость, заплативший за неё целое состояние.

Лань стояла у двери, не смея сделать и шага. Секунды растягивались в вечность. Её ладони стали влажными, а сердце билось так громко, что, казалось, эхо разносилось по всей тихой комнате. Она готовилась к худшему – к грубым прикосновениям, к похабным предложениям, к тому, ради чего, как она думала, её сюда прислали.

И тут из-под широких полей шляпы раздался низкий, спокойный голос. В нём не было ни похоти, ни нажима. Была лишь какая-то странная, уставшая повелительность.

– Ну… танцуй.

Лань вздрогнула. Это было настолько не похоже на то, чего она ожидала, что её мозг на мгновение отказался понимать слова.

– Простите, господин? – прошептала она, не веря своим ушам.

– Ты ведь танцовщица? – голос прозвучал с лёгкой, почти издевательской усмешкой. – Так танцуй. Покажи мне тот самый знаменитый танец «северной дикарки».

Разум Лань лихорадочно заработал. Может, это какая-то изощрённая игра? Унижение перед тем, как перейти к главному?

Комната замерла. Приказ «танцуй» повис в воздухе, но теперь в нём не было принуждения, а было нечто иное – вызов. И Лань этот вызов приняла.

Она молча отошла в угол, где стояли небольшие барабаны яогу, и взяла один в руки. Её движения были уже не робкими, а полными странной, звенящей решимости. Она не смотрела на господина в шляпе. Она смотрела в пространство перед собой, как будто обращаясь к кому-то далёкому.

А в это время, под широкополой шляпой, бушевала буря.

Цан Синь, не отрываясь, смотрел на неё. И каждый его мускул был напряжён до предела.

«Боги… Это она. Это Лань. Моя Лэн Шуан».

Он видел её бледное, осунувшееся лицо. Видел тёмные круги под глазами, которых раньше никогда не было. Видел, как тонкие пальцы дрожат в неуверенном жесте. Но сквозь эту бледность и усталость сквозило то самое, знакомое до боли благородство линий – высокие скулы, изящный изгиб шеи.

«Она похудела. Она здесь… в этом месте… Она танцует для незнакомых мужчин за деньги».

Эта мысль жгла ему душу раскалённым железом. Ревность, ярость и бесконечная боль смешивались в один клубок. Ему хотелось вскочить, сбросить эту дурацкую шляпу, схватить её и крикнуть: «Что ты делаешь⁈ Ты – принцесса! Ты не должна этого делать!»

Но он сидел недвижимо. Он видел её смятение, её страх. Видел, как она механически выполняет приказ, словно красивая заводная кукла. И сквозь гнев пробивалось что-то иное – щемящая, острая нежность. Она была здесь, жива. Прямо перед ним. Дышала.

Первый удар по барабану был одиноким и гулким. Затем второй, третий… Ритм родился медленный, томный, почти гипнотический. Это был не яростный бой её «Танца Вихря», а нечто глубже, чувственнее. Ритм, от которого начинало стучать сердце в такт.

И тогда её тело пришло в движение. Плечи начали раскачиваться плавно, соблазнительно, описывая восьмёрки в воздухе. Бёдра подхватили волну, двигаясь с ленивой, почти кошачьей грацией. Каждое движение было отточенным, полным скрытой силы и обещания. Это был не танец дикарки, а танец женщины, прекрасно осознающей свою власть.

А потом она запела. Голос её был низким, немного хрипловатым, полным неподдельной эмоции. Слова лились на странном, никому не ведомом языке, но их смысл был ясен без перевода – в них была вся боль, тоска и страсть, копившиеся все эти недели.

«Don’t go wasting your emotion… Lay all your love on me…»

Она пела о внезапной любви, сметающей все преграды. О ревности, которая жжёт изнутри. О мольбе – не растрачивать чувство попусту, а отдать его ей. Полностью. Без остатка.

«It was like shooting a sitting duck… A little small talk, a smile, and baby I was stuck…»

Лань кружилась в полумраке, её струящееся платье обвивалось вокруг ног, подчеркивая каждый изгиб тела. Она то приближалась к креслу господина, глядя на него из-под полуопущенных век с вызывающим намёком, то отдалялась, словно приглашая последовать за ней. Движения её бёдер стали ещё более выразительными, откровенными, рассказывая без слов историю желания и полного самоотдачи.

«I wasn’t jealous before we met… Now every woman I see is a potential threat…»

В её пении слышалась не только страсть, но и отчаянная искренность. Казалось, она выворачивает душу наизнанку, признаваясь в собственной уязвимости, в той всепоглощающей силе, что заставляет ревновать к любой другой женщине. Это была не просто песня. Это была исповедь.

Танец достиг апогея. Ритм барабана участился, её движения стали более порывистыми, почти экстатичными. Она запрокинула голову, обнажив шею, а её голос звенел последней, отчаянной мольбой:

«Lay all your love on me!»*

Последний удар по барабану отозвался гулкой тишиной. Лань замерла в изящном, но полном напряжения поклоне, грудь вздымалась от усилий. В воздухе висели не спетыe слова, а сама суть страсти – громкая, требовательная, прекрасная в своей откровенности.

Если бы несколькими минутами ранее душа Цан Синя была сценой, где яростно сражались Ревность, Гнев и Боль, то теперь на этой сценe воцарился один-единственный властелин – Шок. Глубокий, всепоглощающий, парализующий шок.

Первые звуки барабана, томные и гипнотические, стали для него ударом ниже пояса. Он ожидал неуклюжего подражания, жалкой пародии на танец, которую ему пришлось бы терпеть. Но то, что он услышал и увидел, не имело ничего общего с его ожиданиями.

«Что… что это?» – пронеслось в его голове, когда её бёдра начали двигаться с той самой, увиденной им когда-то краем глаза, «змеиной» грацией. Но теперь это не было резким движением. Это был целый язык тела – плавный, соблазнительный, дразнящий. Каждый изгиб, каждое колебание говорило о силе и уверенности, которые он никогда не видел в Тан Лань.

А потом она запела.

И мир перевернулся.

Слова были непонятны, но музыка и её голос – низкий, хриплый, полный невыразимой тоски и страсти – врезались ему прямо в сердце. Это была не просто песня. Это была исповедь. Крик души.

Он смотрел, как она кружится, то приближаясь к нему с вызовом в глазах, то отдаляясь, словно приглашая преследовать её. Его императорское «Я» таяло с каждой секундой. Оно разбивалось о ритм барабана и откровенность её движений. Перед ним была не принцесса, нарушившая долг. Перед ним была Женщина. Сильная, страстная, отчаянная и невероятно красивая в своём искреннем порыве.

Когда она запрокинула голову, и её последняя, мощная нота – «Lay all your love on me!» – прозвучала как требование, а не как мольба, что-то в нём окончательно сломалось. Всё его существо отозвалось на этот призыв оглушительным, немым «ДА».

Гнев испарился. Ревность превратилась в жгучую потребность доказать, что ни одна другая женщина не значит для него ровным счётом ничего. Боль от её «унижения» сменилась острой, до физической слабости, нежностью и восхищением. Она не сломалась. Она нашла в себе силы не просто выжить, а выразить себя таким огненным, таким потрясающим образом.

Когда танец закончился, и она замерла перед ним в поклоне, Цан Синь сидел, не в силах пошевелиться или вымолвить слово. Его план «вытащить её и проучить» казался сейчас смехотворным, детским лепетом. Он смотрел на эту женщину, свою Лань, и понимал, что это она только что проучила его. Она показала ему всю глубину её души, которую он никогда не мог разглядеть за дворцовыми масками.

И теперь единственным чувством, что переполняло его до краёв, была не императорская воля, а простая, всепоглощающая мужская мысль: «Она моя. И я никому и никогда не отдам её. Никому».

Последний удар барабана замер в воздухе, сливаясь со стуком собственного сердца Цан Синя. Тишина, последовавшая за огненным танцем, была оглушительной. Он видел, как Лань стоит перед ним, опустив голову в формальном поклоне, её плечи тяжело вздымаются, а пальцы всё ещё сжаты в кулаки от нахлынувших эмоций.

И это зрелище – её гордая, отдавшая всю себя фигура на фоне этой позорной обстановки – стало последней каплей. Все его мысли, вся ярость, боль, ревность и вспыхнувшее с новой силой обожание сплелись в один неконтролируемый порыв.

Он резко поднялся с кресла. Его движения были стремительными, как у тигра, делающего решающий бросок. Он не сказал ни слова. Просто за два шага преодолел расстояние, отделявшее его от Лань, и грубо схватил её за плечи.

Лань вздрогнула и попыталась отпрянуть, но было поздно. Сильные руки втянули её в объятия, и прежде чем она успела понять что происходит, его губы жадно и властно прижались к её губам.

Это был не нежный поцелуй влюблённого. Это был поцелуй-притязание, поцелуй-клеймо, в котором было всё: и «я нашёл тебя», и «как ты смела», и «ты принадлежишь мне».

Мозг Лань на мгновение отключился от шока. А потом сработали инстинкты. Инстинкты Снежи, которая однажды уже отбивалась от назойливого ухажёра в тёмном переулке. Её тело среагировало само, без участия разума.

Резко, с короткого замаха, она двинула коленом вверх.

Не рассчитав силу и траекторию в порыве паники, она попала ему не совсем точно, но достаточно болезненно – под колено, в нежную подколенную ямку.

– А-а-аргх! – из горла Цан Синя вырвался не крик, а скорее удивлённый, полный боли стон. Его нога подкосилась, и он, не выпуская её из объятий, тяжело рухнул на одно колено, вытянув вторую, травмированную ногу.

В этот момент его проклятая, ненавистная широкая шляпа слетела с головы и с глухим стуком покатилась по полу.

Лань, вырвавшись из ослабевших рук, отскочила на шаг, готовая к дальнейшей обороне. Её грудь вздымалась, губы горели. И тут её взгляд упал на его лицо.

На знакомое лицо. На эти тёмные глаза, полные сейчас не властности, а чистейшего изумления и физической боли.

Лань застыла, как вкопанная. Ледышка ужаса пронзила её с головы до ног.

– Цан… Синь? – выдохнула она, и голос её оборвался.