Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Фэйинь Юй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 38 страниц)

Глава 9

Комнаты казарм дворцовой стражи тонули в густой, тяжёлой тишине, нарушаемой лишь мерным храпом да отдалённым скрипом деревянных коек. Воздух был спёртым, пропахшим потом, кожей и металлом – знакомым, почти родным запахом солдатской доли. Но Лу Синь не спал.

Он лежал на своей жёсткой, аскетичной койке, вытянувшись по струнке, словно на параде. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое узкое окно, заливал потолок холодным, серебристым сиянием, превращая его в немое полотно, на котором его сознание проецировало проклятые образы прошедшего дня. Его кулаки, лежавшие на груди, были сжаты до побеления костяшек, а в висках отчаянно стучало, выбивая ритм его смятения.

Его разум, обычно ясный и дисциплинированный, как отточенный клинок, теперь был похож на исписанный хаотичными знаками свиток, который он не в силах был ни свернуть, ни понять.

Он снова видел её. Тан Лань, бегущую по саду. Не её размеренную, гордую поступь, а бег – стремительный, почти дикий, с развевающимися на ветру волосами. И этот смех. Чистый, звонкий, неогранённый, от которого у него в груди сжималось что-то тёмное и непонятное. Это было не чувство ненависти или презрения, которыми он привык ограждать себя от неё. Это был диссонанс. Резкий, режущий слух диссонанс. Этого не могло быть. Это не могла быть она.

Потом другая картина. Тан Лань, называющая Шэнь Юя «испуганным цыплёнком». Да, в её голосе звучала насмешка, но… иная. Без той едкой, ядовитой злобы, что разъедала её изнутри прежде. Без той притягательной страсти, с которой она обычно смотрела на него, словно на ценную игрушку, которую никому не отдаст. Та страсть пожирала её, делая взгляд лихорадочным, а улыбку – оскалом. Сейчас же насмешка была… почти что лёгкой. Отстранённой. Как будто она смотрела на него со стороны, а не была охвачена пламенем собственной одержимости.

И самый яркий, самый невозможный образ. Тан Лань в платье простой служанки. Грубый, немыслимо дешёвый холст вместо шёлка. Её глаза, в которых читался не гнев, а чистый, животный испуг, когда капюшон спал с её головы. И её руки… её руки на его плечах. Не удар, не плеть унижения, не царапающие когти – а прикосновения. Лёгкие, неуверенные, пытающиеся поднять его. Касания, в которых была не сила, а попытка помочь. Он почти физически чувствовал их призрачное тепло сквозь ткань рубахи и латы. Это было настолько чуждо всему, что он знал о ней, что его мозг отказывался это принимать.

Затем – голос. Тан Лань, предлагающая покалеченному стражнику не только жизнь, но и место. И в её голосе не было снисходительности или холодного расчёта. В нём звучала искренняя, неподдельная боль. Та самая, что заставляет человека морщиться, сопереживая чужой муке. Он слышал её отголосок даже сейчас, в тишине казармы, и этот звук был страшнее любого крика.

И венец всего абсурда. Тан Лань, не умеющая прочитать императорский указ. Принцесса, с пелёнок окружённая учёными мужами, сжимающая свиток с видом потерянного ребёнка, который нашёл непонятную инструкцию. Её наигранная небрежность, её жалкая отмазка про «головокружение»… Это была не Тан Лань. Это был кто-то другой. Чужой. Посторонний, надевший её маску и отчаянно пытающийся в ней выжить.

Лу Синь зажмурился, но картины не исчезали. Они жгли его изнутри. Его мир, выстроенный на строгих принципах долга, субординации и ясного понимания, кто друг, а кто враг, трещал по швам. Перед ним была или гениальная актриса, разыгрывающая невероятно сложную и бессмысленную комедию, или… или случилось нечто, не укладывающееся ни в какие рамки. И та, и другая мысль была пугающей.

Он лежал без сна, а над ним витал призрак принцессы, которая смеялась, помогала, сострадала и не умела читать. И этот призрак был куда страшнее любой реальной угрозы.

Он ворочался на жесткой койке, стараясь найти удобное положение, но покой не шёл к нему. Его грызло изнутри, терзало острее любого ножа. Его План, выстраданный за долгие годы бессонных ночей и дней, наполненных ледяной яростью, был идеален в своей жестокой простоте. Заработать доверие жестокой, нопредсказуемой в своей жестокости принцессы. Приблизиться к самому сердцу дворца, стать тенью у трона. И тогда – нанести удар. Не просто убить Императора, а уничтожить его династию изнутри, превратить его наследие в пепел. И в конце… в конце насладиться местью. Показать Тан Лань, высокомерной и равнодушной, что именно она сделала, кого своим презрением обрекла на гибель. И лишь потом убить её. Медленно. Давая ей осознать всю глубину своего падения, всю тщетность её величия.

Но эта… эта новая Тан Лань была непредсказуема. Она, словно слепой разрушитель, рушила все его расчёты, все схемы, сводя с ума своей абсурдной, необъяснимой человечностью.

Его ум, заточенный под анализ угроз, лихорадочно перебирал версии, как узник перебирает звенья цепи в поисках слабого.

Вариант первый: потеря памяти. Самый логичный. Удар головой, ледяная вода озера. Могла стереть всё, как губка стирает надпись с грифельной доски. Это объясняло её незнание правил, её странные, детские вопросы, её эту дурацкую, «доброту» – может, это и есть её истинная натура, скрытая под годами наносной обиды и взращённой злобы? Но тогда… тогда она была невинна. Она не помнила ни его мать, загубленную по её прихоти, ни своего чёрствого прошлого. Как можно мстить тому, кто не помнит своего преступления? Это всё равно что сражаться с тенью, рубить туман. В этом не было ни капли удовлетворения, ни грамма той сладкой, горькой справедливости, ради которой он жил все эти годы.

Вариант второй: игра. Изысканная, садистская, изощрённая игра. Может, она всё знает? Может, она раскусила его с самого начала и теперь изощрённо издевается? Показывает ему проблеск чего-то светлого, другого, заставляет его сомневаться, чтобы потом, когда он дрогнет и начнёт верить, обрушить на него всю свою мощь и жестокость. Это было бы больше похоже на старую Тан Лань. Но… слишком сложно. Слишком абсурдно и рискованно даже для неё. Зачем принцессе крови надевать платье служанки и бегать по грязи, валяться в пыли, лишь чтобы подразнить одного-единственного стражника? Это был непозволительно дорогой спектакль для столь ничтожной аудитории.

Вариант третий: дух. Безумная, суеверная мысль, от которой по его спине, несмотря на всю его прагматичность, побежали ледяные мурашки. А что, если в неё вселилось что-то другое? Чужой дух. Дух той самой доброй, наивной девушки, которой она, возможно, могла бы стать в иной жизни. Или… или дух кого-то совсем из другого мира, из иной реальности. Эта безумная гипотеза объясняла бы всё: абсолютное незнание правил, другую манеру речи, эти странные словечки, даже шокирующее неумение читать. Она была не просто другой. Она была чужой в самом буквальном, мистическом смысле.

Лу Синь с силой, почти с яростью, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть эти противоречивые образы. Все варианты были плохи. Каждый вёл в тупик. Каждый лишал его главного – твёрдой почвы под ногами и ясной, чёткой цели.

Он оставался один на один с самой неразрешимой загадкой в своей жизни. И отгадка грозила уничтожить либо его месть, либо его рассудок.

Три пути расходились перед его внутренним взором, и каждый из них был устлан шипами.

Если это игра – то он находится в смертельной опасности, куда более изощрённой, чем любая открытая угроза. Его План, выстраданный и отточенный, превращается в жалкий фарс, который его враги уже, наверное, с насмешкой читают, как плохую пьесу. Он становится пешкой в своей же собственной партии, и эта мысль была унизительна.

Если это дух – то он имеет дело с чем-то, лежащим за гранью его понимания. С силами, против которых бесполезны сталь и яд. Его месть, земная и приземлённая, теряет всякий смысл перед лицом потустороннего. Как можно наказать дух? Как можно заставить ответить призрак? Это всё равно что пытаться заключить в темницу туман.

Если это потеря памяти…Его месть теряет смысл точно так же, обретая привкус горькой несправедливости. Убийство невинной, пусть и в теле врага, – это не возмездие. Это низость, на которую он, как ему казалось, не был способен.

Он поднялся с койки с тихим стоном скрипнувших пружин и подошёл к узкому, похожему на бойницу окну. Лунный свет отливал холодным серебром на его неподвижном лице. Впереди, во тьме, высилисьтёмные крыши дворца – гигантского, спящего зверя, в чьём чреве таились все его боли и все его клятвы. Там, в одном из роскошных покоев, утопая в шёлках, спала Загадка. Ключ к его мести. Ключ, который он так яростно стремился повернуть, и который внезапно перестал подходить к замку.

Его конечная цель не изменилась. Не могла измениться. Императорская семья должна была ответить за всё. Кровь его семьи требовала отмщения. Но теперь путь к этой цели был окутан густым, непроглядным туманом, в котором таились незнакомые очертания и новые, неизвестные ловушки.

Он должен был быть осторожен. Осторожнее, чем когда-либо прежде. Он должен был отбросить ярость и дать волю холодному, безжалостному анализу. Наблюдать. Подмечать каждую мелочь, каждую интонацию, каждую тень в глазах. Изучать. Как учёный изучает странный, новый вид, пытаясь понять его повадки, его страхи, его слабости. Пытаться понять, кто или что теперь носит имя Тан Лань.

А потом… потом предстояло самое страшное. Решить. Можно ли мстить тому, кто не виновен? Можно ли пролить кровь, в которой нет памяти о преступлении? Или… Или нужно сначала заставить её вспомнить? Вернуть ей всё украденное амнезией прошлое, все её злодеяния, всю её чёрствую сущность. Заставить её вновь стать той самой монструозной принцессой, которую он ненавидел всеми фибрами души? Чтобы его месть, наконец, вновь обрела свой истинный, горький, ядовитый вкус.

Эта мысль была самой тёмной из всех. Она была хуже любого прямого убийства. Она делала его не просто палачом, а мучителем, творцом страданий.

Он лёг обратно, уставившись в потолок. Сон бежал от него, как от прокажённого. Впереди была аудиенция у Императора. И он, как тень, должен был неотступно следовать за своей новой, непознанной, пугающе непредсказуемой госпожой. Игра изменилась до неузнаваемости. А он всё ещё не знал новых правил. Он даже не знал, кто теперь его противник. И впервые за долгие годы его железная уверенность дрогнула, уступив место ледяной, всепроникающей неуверенности.

Глава 10

Сон отступил от Тан Лань неохотно, как назойливый гость. Сознание возвращалось обрывками: сначала – ощущение невероятно мягкой перины, утопая в которой, казалось, можно забыть обо всех бедах мира. Потом – пробивающийся сквозь тяжёлые шторы солнечный луч, золотой и наглый. И наконец – тихое, почти неслышное присутствие у кровати.

Она приоткрыла один глаз, потом второй. Над ней склонилась встревоженная физиономия Сяо Вэй, держащая в руках маленькую фарфоровую чашу, расписанную изящными голубыми цветами. В чаше плескалась мутноватая жидкость цвета слабого чая.

– Доброе утро, госпожа, – прошептала служанка, почтительно протягивая сосуд. – Освежитесь.

Тан Лань, всё ещё находясь во власти утренней задумчивости и груза вчерашних тревог, машинально приняла чашу. Мозг, ещё не до конца проснувшийся, лихорадочно пытался сопоставить увиденное с известными данными. Чашка утром? Чай! Конечно, утренний чай. Как мило. Как цивилизованно. В её мире кофе машина делала противный громкий звук, а здесь – тихий, элегантный ритуал.

Она кивнула Сяо Вэй с видом знатока, оценивающего редкий сорт, и, задумчиво глядя куда-то в пространство, поднесла чашу к губам и сделала полноценный, большой глоток.

Мир остановился.

На её язык хлынула волна такой адской, такой неописуемогорькой, вяжущей и откровенно странной жидкости, что сознание протрезвело мгновенно и безоговорочно. Это не был чай. Это было похоже на попытку прополоскать рот жидкостью из болота, в котором вымачивали старые сапоги и целебные травы с ярко выраженным антисептическим эффектом.

– Пфффууу! —

Звук был сдавленным и крайне неэстетичным. Тан Лань, не в силах сдержать рвотный позыв, выплюнула злосчастную жидкость обратно, прямо на шелковое покрывало, широко раскрыв глаза от ужаса и недоумения.

Сяо Вэй застыла с идеально круглыми, как блюдечки, глазами. Её лицо выражало такую степень чистого, неподдельного ужаса, будто она только что увидела, как госпожа спокойно съела живого паука.

– Госпожа! – выдохнула она, и в её голосе звучал лепет полнейшей катастрофы. – Зачем… зачем вы это выпили⁈

Тан Лань, всё ещё давясь и пытаясь протереть язык о край покрывала, могла только хрипеть и показывать пальцем на чашу, полную немого обвинения.

Сяо Вэй, дрожащей рукой, протянула ей…вторую, точно такую же, но пустую чашу. Она держала её всё это время в другой руке.

– Это… это отвар полыни и гвоздики для полоскания рта, – запинаясь, объяснила служанка, её щёки пылали от смущения. – Вы должны были набрать в рот, прополоскать… и выплюнуть. Сюда.

Она покачала пустой чашей, звучавшей как элегический колокольчик по утонувшему достоинству Тан Лань.

Наступила тягостная пауза. Тан Лань смотрела то на пустую чашу, то на мокрое пятно на своём покрывале, то на всё ещё полную горьких остатков первую чашу. В голове медленно складывалась картина чудовищного, идиотского недоразумения.

– А… – выдавила она наконец, чувствуя, как жарко краснеет. – Я… я просто задумалась.

Эти слова повисли в воздухе, звуча самым жалким и неубедительным оправданием в истории утренних гигиенических процедур. «Задумалась» и выпила зубной эликсир. Логично.

Сяо Вэй молчала, но в её глазах читалась целая гамма чувств: от панического страха за свою судьбу до едва сдерживаемой истерики. Тан Лань вздохнула, с тоской глядя на горькое пятно на роскошной ткани. Первый день её новой жизни начался с того, что она едва не отравилась средством для гигиены полости рта. Это явно было дурным предзнаменованием. Особенно учитывая, что днём её ждала аудиенция у Императора.

Воздух в покоях всё ещё вибрировал от последствий «чайного» инцидента. На роскошном покрывале красовалось немое, мокрое укоризненное пятно, а на лицах обеих девушек лежала печать крайней степени смущения. Тан Лань чувствовала себя идиоткой вселенского масштаба, а Сяо Вэй – как сапёр, только что обезврежмвающий бомбу, которая внезапно чихнула.

Пытаясь восстановить хрупкий ритм утра, Сяо Вэй с видом заговорщика, передающего государственную тайну, приблизилась к умывальнику. На этот раз её движения были предельно осторожными и выразительными. Она взяла очередную фарфоровую чашу, на этот раз побольше, наполненную мутноватой белесой жидкостью, и, прежде чем что-либо сделать, подняла её на уровень глаз Тан Лань и чётко, с лёгким оттенком паники в голосе, произнесла:

– Госпожа. Это – рисовая вода. Для умывания. Лица. Наносится на кожу руками. Наружно. Вытирается полотенцем. Внутрь… – она сделала выразительную паузу, многозначительно глядя на свою госпожу, – не принимать. Ни при каких обстоятельствах.

Она произнесла это с такой обстоятельностью, с какой врач объясняет правила приёма сильнодействующего яда младенцу.

Тан Лань почувствовала, как её щёки снова заливает малиновый румянец. Она кивнула с преувеличенной, показной уверенностью, пытаясь спасти остатки своего авторитета.

– Конечно, конечно, Сяо Вэй, – сказала она, принимая чашу с таким видом, будто всю жизнь только и делала, что умывалась рисовой водой. – Я знаю. Спасибо. Хотя, она хотя бы не горькая.

Она сунула руки в прохладную мутную жидкость. Но, поймав на себе пристальный, полный гипербдительности взгляд служанки, не выдержала. Уголки её губ дрогнули.

– Ладно, – тихо, с поражённым видом призналась она, опуская глаза в чашу. – Не выпью.

Сяо Вэй издала звук, средний между вздохом облегчения и сдавленным смешком. Напряжение в комнате немного спало, сменившись на странное, взаимное понимание абсурдности ситуации.

– Я рада, госпожа, – с почти невозмутимой серьёзностью ответила служанка, протягивая ей мягкое полотенце. – Всё для бархатистости кожи.

Тан Лань вытерла лицо, на ощупь кожа и правда стала удивительно мягкой. «Ну хоть что-то сегодня идет по плану», – подумала она, с надеждой глядя на ряд ещё не опознанных баночек и флакончиков на туалетном столике. Предстоящее утро вдруг показалось полным новых, неизведанных опасностей.

После ритуального умывания, успешно завершённого без попыток выпить какие-либо наружные средства, настал черёд следующего испытания – превращение простоволосой Тан Лань в ослепительную принцессу.

Сяо Вэй принялась за дело с сосредоточенным видом алхимика, смешивающего особо сложный эликсир. Она усадила госпожу перед огромным зеркалом в резной раме и принялась творить. Её пальцы, ловкие и быстрые, порхали в волосах Тан Лань, заплетая, скручивая и подкалывая прядь за прядью.

Сначала процесс был почти приятным. Лёгкое потягивание, успокаивающее расчёсывание. Но очень скоро Тан Лань начала ощущать себя не участницей преображения, астроительной площадкой.

Сяо Вэй, казалось, руководствовалась принципом «чем больше, тем лучше, по императорски». Из недр шкатулки, похожей на ларец с сокровищами, поочерёдно извлекались:

Деревянные шпильки, резные и прочные, вбиваемые в основание причёски, словно сваи для фундамента.

Заколки из нефрита и серебра, холодные и увесистые, каждая со своим собственным весом и чувством собственного достоинства.

Золотые подвески в виде цветов и птиц, которые с нежным, но постоянным позвякиванием свешивались с висков.

Гребни, инкрустированные перламутром, которые должны были не столько поддерживать волосы, сколько демонстрировать богатство владелицы.

Каждый новый предмет с тихим щелчком или мягким стуком занимал своё место на её голове. И с каждым щелчкомголова Тан Лань становилась всё тяжелее и монументальнее. Лёгкое покалывание в коже головы сменилось отчётливым давлением, а затем и полновесной, недвусмысленной тяжестью.

Она осторожно, чтобы не разрушить титанический труд служанки, повертела головой из стороны в сторону. В зеркале на неё смотрела изысканная, невероятно сложная конструкция из волос и драгоценностей. Это было красиво, величественно и абсолютно непрактично.

– Сяо Вэй, – тихо, почти с благоговейным ужасом произнесла Тан Лань, ощущая, как подвески на висках покачиваются при каждом её слове. – Ты уверена, что на моей голове не забыли воздвигнуть маленький павильон для отдыха пролетающих птиц? Мне кажется, я чувствую его вес.

Сяо Вэй, закончив водружать последнюю шпильку с жемчужиной, с гордостью окинула взглядом свою работу.

– Это традиционная причёска для аудиенции у Императора, госпожа, – ответила она, слегка поправляя одну из подвесок. – Она должна демонстрировать ваше положение. Вы ведь первородная принцесса, первая госпожа императорского двора Тан. Чем сложнее и тяжелее причёска, тем большее почтение вы оказываете своему отцу.

– Почтение я, может, и оказываю, – пробормотала Тан Лань, пытаясь сделать шаг и чувствуя, как всё сооружение на её голове кренится с легким позвякиванием, – но также я оказываю сильное давление на свой позвоночник. Уверена, что Его Величество оценит мою жертву.

Она медленно поднялась с табурета, двигаясь с неестественной плавностью, будто неся на плечах невидимую корону весом в пуд. Голова её была гордо поднята, но не от высокомерия, а от простой физической необходимости – боязни, что малейший наклон приведёт к необратимому смешению центра тяжести и грандиозному обвалу нефрита, серебра и её собственного достоинства.

Быть принцессой, как выяснилось, было не только сложно, но и очень, очень тяжело. В прямом смысле этого слова.

Глава 11

Зал Весеннего Цветения был огромным, холодным и безжалостно подавляющим. Его размеры казались не просто архитектурным решением, а намеренным унижением всякого, кто осмеливался войти сюда. Высоченные колонны из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, увитые резными золотыми драконами, уходили ввысь, теряясь в сумраке подкупольного пространства. Казалось, эти мифические существа изгибались и извивались в полумраке, наблюдая сверху за смертными холодными, недобрыми глазами-самоцветами. Воздух был неподвижным и густым, пропахшим вековой пылью, сладковатым ароматом старого сандала и едва уловимым, металлическим запахом власти – холодной и абсолютной.

На возвышении, к которому вела дюжина ступеней из белого мрамора, восседал Император Тан Цзяньюй. Его трон из чёрного дерева, инкрустированный пластинами тёмно-зелёного нефрита, напоминал не место для сидения, а грозную крепость, высеченную из ночи и льда. Сам он сидел неподвижно, словно ещё одна, самая главная колонна в этом зале. Его лицо, обрамлённое сединой висков, было бесстрастной маской, высеченной из желтоватого мрамора. Лишь глаза, холодные и пронзительные, как шило, внимательно, без тени отеческой нежности, рассматривали приближающуюся дочь.

Рядом, на несколько менее массивном, но не менее внушительном троне из красного сандала с золотой инкрустацией, сиделаИмператрица, мать Тан Мэйлинь. Её осанка была безупречна, а лицо – идеально составленной картиной спокойного величия. Но в уголках её губ таилась лёгкая, едва заметная складочка неудовольствия, а взгляд, скользнувший по Снеже, был быстрым и оценивающим, как у торговца, прикидывающего стоимость некачественного товара.

Снежа, облачённая в невероятно тяжёлые, многослойные одежды первой госпожи – шёлк, парча, вышивка золотыми нитями, – чувствовала себя крошечной, потерянной букашкой под стеклом микроскопа. Каждый её шаг по глянцевому, отполированному до ослепительного блеска полу отдавался гулким, предательским эхом, разносившимся под сводами и, казалось, кричавшим о её неуверенности на весь зал. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неистовым ритмом, заглушая всё вокруг. Она старалась дышать глубже, по памяти вызывая в себе дыхательные техники, которые когда-то помогали ей перед важными заданиями или битвами. Но здесь они не помогали. Здесь воздух был другим – густым, как сироп, и таким же сладковато-удушающим.

И единственной знакомой, хоть и ненадёжной точкой опоры в этом море враждебной, давящей роскоши быломолчаливое присутствие Лу Синя. Закованный в свои тёмные, бездушные латы, он шёл на почтительном расстоянии позади, его шаги были неслышны на гулком полу. Он был тенью, стражем, напоминанием о том, что за стенами этого ледяного великолепия существует другой мир. Но в его молчаливой фигуре сейчас она читала не защиту, а лишь ещё одного свидетеля её неминуемого провала. Он был частью этой системы, и сейчас он наблюдал, как винтик в ней пытается провернуться не в ту сторону.

– Дочь наша, Тан Лань.

Голос императорапрорвал тяжёлую тишину зала, словно удар гонга. Он был не просто громким – он был величавым, низким, отшлифованным годами власти, каждое слово отчеканено и поставлено на своё место. Звук его голоса, казалось, вибрировал в самом воздухе, отражаясь от холодных колонн и позолоченных драконов.

– Мы были… обеспокоены твоим нездоровьем.

Слова были безупречно правильными, выверенными до мелочей придворным этикетом. Но они были лишены чего-то главного – искреннего тепла. Они звучали как заученная формула, как официальное соболезнование от лица государства. Его взгляд, холодный и пронзительный, скользил по её фигуре быстрыми, оценивающими рывками, словно он проверял дорогую, но слегка пострадавшую при транспортировке вазу на предмет сколов и трещин. Ищет, не осталось ли изъянов.

Императрица же и не пыталась ничего скрывать. Её прекрасное, будто выточенное из слоновой кости лицо, оставалось абсолютно неподвижным. На нём читались лишь две эмоции: скука, происходящая от глубокой, врождённой уверенности в своём превосходстве, и лёгкое, брезгливое отвращение, будто она смотрела на что-то неприятное, что вот-вот придётся убрать. Она смотрела на Тан Лань сверху вниз – и буквально, из-за возвышения трона, и физически, всем своим существом. Её взгляд, тяжёлый и безразличный, говорил яснее любых слов: «Твоё присутствие здесь – не более чем досадная, утомительная формальность, которую приходится терпеть».

Снежа почувствовала, как под этим двойным взглядом – холодным и брезгливым – её спина покрывается ледяным потом. Сердце, только что колотившееся в горле, теперь, казалось, замерло. Она сделала низкий, заученный до автоматизма за вчерашний вечер поклон, надеясь отчаянной надеждой, что её руки сложены правильно, а угол наклона достаточно почтителен, но не раболепен.

– Благодарю отца-императора и матушку-императрицу за их… отеческую заботу, – выдавила она, и её собственный голос показался ей тонким и чужим, слабым писком в этом огромном, гулком зале. Она лишь молилась, чтобы он не дрогнул и не выдал тот ужасающий страх, что сковывал всё её тело. Каждое слово давалось с трудом, будто она вытаскивала его из ледяной воды.

Наступила тягостная, неловкая пауза, нарушаемая лишь эхом собственного дыхания Снежи. Император что-то пробормотал сквозь зубы – дежурные, заученные фразы о необходимости беречь себя, о важности её здоровья для династии. Это был сплошной, бессодержательный поток слов, лишённый всякого смысла и тепла, словно чтение устава на похоронах.

А потом он перешёл к главному. Откашлялся – сухой, официальный звук, от которого вздрогнуло эхо под сводами. Его взгляд, до этого блуждавший где-то поверх её головы, сталсобранным, острым, безжалостно официальным.

– Поскольку твоё здоровье… шатко, – начал он, произнося слово «шатко» с лёгкой гримасой, будто пробуя на вкус что-то неприятное, – а будущее империи требует несокрушимой стабильности и силы, мы приняли решение.

Он сделал драматическую паузу, позволяя каждому слову обрести свой собственный вес в гробовой тишине зала.

– Титул наследной принцессы и право наследования Нефритового престола отныне будут переданы твоей младшей сестре, Тан Мэйлинь. Её добродетель и ум сияют ярче, и она более… подходит для этой великой роли.

Он произнёс это, слегка напрягшись, будто ожидая ответного удара. Его взгляд на мгновение, коротко и предательски, скользнул в сторону императрицы. Та выпрямилась на своём троне, словно её коснулась волшебная палочка. Маска холодного безразличия треснула, и на её идеально очерченных губах появиласьедва заметная, но безошибочно торжествующая улыбка-вспышка. Два монарха, объединённые общим ожиданием, смотрели на Тан Лань, как зрители в амфитеатре, ждущие кровавого зрелища. Они ждали взрыва. Ждали истерики, гневных обвинений, ядовитых намёков, битья посуды – всего того театрального набора, что всегда сопровождал любую, даже самую мелкую обиду старшей дочери.

Снежа посмотрела на них. На отца, чья неприязнь висела между ними тяжёлым, незримым занавесом. На мачеху, в глазах которой читалось чистое, ничем не разбавленное презрение. На этот гигантский, давящий, ледяной зал, где решались судьбы целых народов, и где её собственная судьба только что была перечёркнута одним росчерком пера, как ненужная, испорченная бумажка.

И внутри неё ничто не дрогнуло. Не вспыхнула ярость, не кольнула обида. Не было даже тени разочарования. Лишь одно – огромное, всепоглощающее, пьянящее облегчение.

Наследство? Престол? Императорские интриги до конца дней? Да нафиг мне это всё сдалось! – пронеслось у неё в голове с такой ясностью, что она едва не рассмеялась. У меня своих проблем выше крыши: демоны из прошлого, чья-то месть, собственная попытка убийства и необходимость разобраться в этой бесконечной мысленной мыльной опере, в которую я попала!

Она просто стояла несколько секунд, переваривая эту новость, ощущая, как с её плеч сваливаетсяневидимая, давившая на них годами тяжесть – тяжесть ожиданий, обязанностей и ненависти, которая ей никогда не принадлежала.

А потом её плечи действительно слегка опустились, расслабившись. Она даже не заметила, как это произошло.

– Понятно, – сказала она тихо, но её голос, ровный и абсолютно спокойный, без единой трещинки или нотки протеста, прозвучал в зале с звенящей ясностью. – Вы как вседа, очень мудры, Ваше Величество.

В Зале Весеннего Цветения воцарилась абсолютная, оглушительная, немыслимая тишина. Даже придворные, превратившиеся в украшения у стен, перестали дышать. Казалось, сам воздух застыл от неожиданности. Император и Императрица замерли в немом, полном недоумения ступоре, их приготовленные к отпору лица обмякли от полнейшей растерянности. Их главное оружие – ожидание яда – не сработало. Оно утонуло в безразличном, почти благодарном спокойствии.

Император и Императрица замерли, словно два изваяния, внезапно поражённых одним и тем же парализующим заклятьем. На их лицах, обычно столь разных – одно холодное и надменное, другое высокомерное и язвительное – застылоабсолютно одинаковое выражение полнейшего, немого, глубокого недоумения. Они приготовились к урагану. Они ожидали шквала яда, битья веерами об пол, истошных обвинений в предательстве. Они мысленно уже надели доспехи сарказма и приготовили щиты из холодной логики.

А получили… тихий, ровный, абсолютно безмятежный штиль. Это было настолько неожиданно, так радикально выбивалось из всех известных им схем мироздания, что выбило их из колеи целиком. Их разум, отточенный годами интриг, лихорадочно пытался перезагрузиться и найти подвох. И не находил.

Император даже приоткрыл рот – величественный, обычно изрекающий только указы, – чтобы что-то сказать, вероятно, что-нибудь вроде «Как ты посмела не возмущаться⁈». Но слова, не найдя привычной эмоциональной волны, застряли у него в горле комом недоумения.

Императрица перестала улыбаться. Её торжество испарилось, сменившисьхмурой, щемящей подозрительностью. Её глаза, узкие и острые, как иглы, сузились ещё больше, выискивая на лице дочери малейший признак скрытой насмешки, тайного плана, дьявольского коварства. Они могли бы понять яд. Они могли бы парировать гнев. Но это… это спокойное принятие? Это было за гранью их понимания. А значит, это было опаснее. Неизвестная переменная всегда страшнее известной угрозы.

Снежа, наблюдая за их идеальной синхронной растерянностью, едва сдержала улыбку. Снова склонилась в низком, безупречном поклоне, чувствуя, как на душе становится легко и пусто.

– Если позволите, я удалюсь, – произнесла она своим новым, ровным, «принцессным» голосом. – Всё ещё чувствую слабость после… всего.

Не дожидаясь ответа – да кто там, впрочем, мог ответить? Два монархических изваяния всё ещё перезагружались – она развернулась и пошла прочь. Её шаги, отдававшиеся гулким эхом, теперь звучали не как робкие шаги жертвы, а как уверенные шаги человека, внезапно сбросившего с плеч гирю. Она оставила за спинойгробовую, оглушительную тишину и двух самых могущественных людей империи, которые впервые за долгую карьеру власти не имели ни малейшего понятия, что же, чёрт возьми, только что произошло.