Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Фэйинь Юй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 38 страниц)

Лу Синь, шедший за ней тенью, видел её спину – прямую, высокую, не сломленную этим решением, которое должно было стать сокрушительным ударом. Она не сутулилась, не плакала, не дрожала от ярости. Она просто шла. И его собственная ненависть, чёрная и клокочущая, снова с грохотом ударилась о непреодолимую стену тотального недоумения.

Кто эта женщина? – вновь застучало у него в висках. Что за дух вселился в это тело? И что, в конце концов, мне теперь со всем этим делать?

Месть внезапно стала невероятно сложной, когда твоя жертва с облегчением соглашается с наказанием. Это было как пытаться задушить человека, который радостно подставляет шею.

Глава 12

Тихий сад, утопающий в нежном аромате слив, внезапно наполнился звуком, который резанул слух своей фальшивой сладостью, словно кто-то пролил на ковёр патоку.

– Сестрица! Не хочешь ли разделить со мной чашечку чая? – пропел неестественно-медовый голос.

Снежа медленно обернулась, как героиня в замедленной съёмке, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Перед ней стояла молодая женщина, похожая на конфетку в пастельной обёртке. Всё в ней было нежным: цвета платья, шелка, даже тени на веках. Всё, кроме выражения лица. Иноса. Нос был солидным, выдающимся, архитектурным сооружением, явно претендующим на звание главного украшения лица. Глаза, напротив, были маленькими и острыми, как у бурундука, подсматривающего за чужими запасами.

Она говорила почти сквозь зубы, с явной, плохо скрываемой неприязнью, но в уголках её губ плясала капелькарадостного, коварного злорадства, будто она только что подложила сестре лягушку в постель и теперь ждёт скандала. Она старательно вытягивала шею и расправляла плечики, пытаясь казаться выше и величественнее, но Тан Лань, к её явному разочарованию, всё равно возвышалась над ней на целые полголовы.

Снежа смотрела на эту изысканную куклу с лёгким недоумением, мысленно перебирая каталог лиц из своих обрывочных воспоминаний. Пока рядом с пастельной дамой не возникла тень служанки, которая что-то быстро и подобострастно прошептала ей на ухо. И Снежа уловила ключевое слово: «вторая госпожа».

А, вот она, – громыхнуло в голове Снежи. Вторая сестра. Средняя. Тан… как её? А, да, Сяофэн. Та самая, чей женишок-красавчик, начальник бюро, так испугался моего прикосновения, будто я не принцесса, а прокажённая.

Мысли в её голове замелькали быстрее, чем осыпающиеся лепестки сливы.

Так, стоп. Я была уверена, что это она меня и толкнула! Всё сходилось: её бойфренд – начальник, он и отвлёк моего телохранителя… идеальное алиби. Но… но Ван Широнг сказал, что я разговаривала с сестрой перед тем, как свалиться в воду. А с кем же тогда я ругалась в своих видениях? Я явно видела ссору, чьё-то злое, перекошенное лицо… Неужели с третьей, младшей? Чёрт побери, удариться бы головой ещё раз, да посильнее, чтобы память вернулась побыстрее и яснее… А то чувствую себя детективом в театре абсурда, где все подозреваемые – мои родственницы, а единственная улика – моя собственная раздробленная память.

На её лице, однако, не дрогнул ни один мускул. Она лишь слегка склонила голову, изображая вежливый интерес.

– Чай? – переспросила она, и в её голосе звучала лёгкая, наигранная задумчивость. – А он, чай, случайно, не из той же коллекции, что и полынный ополаскиватель для рта? Просто хочется быть уверенной в конечном пункте назначения напитка.

Сяофэн лишь хлопнула глазами.

Тем временем Тан Сяофэн щебетала о чём-то незначительном: о дуновении ветерка, о новой музыкантше при дворе, чья игра, по её мнению, напоминала звуки удушаемой кошки, о дурацких сплетнях про какую-то придворную даму. Её слова были лёгкими и пустыми, как пушинки, и так же быстро уносились ветром. Снежа почти не слушала, лишь кивала с видом глубокой задумчивости, погружённая в анализ куда более интересных вещей: мотивов, способов убийства и того, как эта женщина умудряется говорить, не двигая своим величественным носом.

Она машинально взяла изящную фарфоровую чашку, поднесённую служанкой, и отпила большоглоток, не прикрывая рукавом рот, как это с жеманной, отработанной до автоматизма грацией делала её сестра. Тан Сяофэн тут же заметила оплошность. Её маленькие, бурундучьи глазки сузились, а взгляд стал колючим, как иголки кактуса. Для неё это был не просто промах в этикете – это был признак чужеродности, слабости, над которой можно было посмеяться.

– Как тебе решение отца? – вдруг спросила Сяофэн, делая вид, что случайно переводит разговор на другую тему, будто бы просто заметила интересную бабочку. Но это был не вопрос, азапуск механизма. Это и было то, ради чего она затеяла этот чайный фарс. Ей страстно хотелось видеть на лице старшей сестры гримасу ярости, слёзы обиды, сдержанную дрожь унижения. Она уже мысленно потирала ручки, готовясь насладиться зрелищем истерики, которую потом будет смаковать в своих покоях.

А Тан Лань… пожала плечами. Совершенно спокойно, так, как будто её спросили не о лишении величайшей власти в империи, а о том, не холодно ли ей в этом платье.

– Да мне же лучше, – ответила она своим новым, ровным голосом, делая ещё один глоток чая. – Зачем мне этот трон? Спасибо отцу, что избавил от головной боли. В прямом и переносном смысле. Эти короны, я слышала, невероятно тяжёлые.

Тан Сяофэн словно вскипела изнутри. Её идеально подведенные глазки расширились до невероятных размеров, а на щеки выступили нелепые розовые пятна. Она была похожа на чайник, который вот-вот сорвёт крышку от переизбытка пара. Где? Где все те эмоции, над которыми она так мечтала посмеяться и насладиться? Где яд? Где слёзы? Где крики о несправедливости? Вместо этого – это… это дурацкое, благостное, идиотское спокойствие! Это было хуже любого оскорбления. Это было полным игнорированием всего сценария, который она так тщательно выстроила в своей голове.

Её маленький ротик приоткрылся, но вместо едкой колкости из него вырся лишь тихий, недоуменный хрип. Её великий триумф превращался в комедию абсурда, где она была единственной зрительницей, не понимающей шутки.

Тан Лань же задумалась о своём. Её взгляд скользнул по лицу сестры, и в голове, словно маленькая весёлая молния, мелькнула мысль: «И в эту… девочку влюблён тот робкий мальчик из бюро?»

Она внимательнее, уже без притворства, посмотрела на Тан Сяофэн. Нет, объективно, Тан Лань была в разы симпатичнее. Выше, статнее, черты лица – выразительные, запоминающиеся… Её взгляд невольно упёрся в нос сестры. О, этот нос! Он не был уродливым, нет. Он был… очень заметным. Выдающимся. Архитектурным. Он буквально доминировал над всем её личиком, придавая ему не умное и утончённое выражение, а скорее… надменное и немного глуповатое, как у птицы, которая только что обнаружила, что её червяка украли.

На этот самый нос тот бледный парнишка променял такую женщину, как я? – мысленно ахнула Снежа, и ей стало так дико смешно и нелепо, что внутри всё перевернулось. Это была та самая абсурдная логика мыльной оперы, которую она так обожала – но только со стороны, а не в качестве главной героини!

Её тело, движимое старой, забытой привычкой из дней в клане боевых искусств, среагировало само. Когда на бесконечных, нудных советах становилось невыносимо скучно, она начинала незаметно раскачиваться на стуле, рискуя получить замечание от старшего мастера, но зато не заснуть.

Она забыла, где находится. Совсем. Её мысли витали где-то между заговором и комедией положений, а тело, повинуясь мышечной памяти, раскачалось сильнее, перенеся вес назад…

И следующее, что она поняла – мир опрокинулся. Стул с глухим, оглушительно нелепым стуком шлёпнулся на спину, а она сама, описав в воздухе короткую дугу, мягко приземлилась на газон, уставившись в чистое, безмятежное небо, по которому плыли смешливые облака.

На секунду воцарилась мёртвая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь щебетом птиц, которые, казалось, тоже замолкли в изумлении. Потом раздался общий, приглушённый вздох ужаса, подобный шуму отступающего прилива. Слуги замерли в ступоре, превратившись в садовые статуи с выпученными глазами. Один из евнухов так громко ахнул, что, казалось, вобрал в себя весь воздух в саду и теперь не мог выдохнуть, рискуя умереть от апоплексии.

Первым, как и положено единственному профессионалу в этом цирке, пришёл в себя Лу Синь. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало полнейшее, тотальное крушение реальности. Он ринулся вперёд так стремительно, что, казалось, оставил после себя дымный шлейф, и, рухнув на колени с громким лязгом лат, и протянул ей руку, чтобы помочь подняться.

– Ваше высочество! Простите этого ничтожного! – его голос снова сорвался на хриплый шёпот, полный неподдельного, животного ужаса. – Я не доглядел! Это моя вина! Накажите меня!

Но Снежа не рассердилась. Она, всё ещё лёжа на траве и чувствуя, как стебельки щекочут шею, всего лишь поправила сбившуюся прядь волос и… рассмеялась. Звонко, искренне, от всего сердца. Этот смех прозвучал в ошарашенной тишине сада громче любого крика.

– Прости, сестрица, – сказала она, принимая руку Лу Синя и легко поднимаясь на ноги, отряхивая с дорогих одежд прилипшие травинки. – Голова до сих пор кружится после того падения. Видимо, последствия. С твоего позволения, я удалюсь в свой дворец и прилягу. На этот раз – на кровать. Она кажется безопаснее.

Тан Сяофэн сидела с абсолютно ошарашенным видом, с чашкой, застывшей на полпути ко рту. Она привыкла к холодной, язвительной, надменной старшей сестре. К той, что устраивала истерики из-за криво поставленной вазы. А эта… эта, что падает со стульев как неловкий подросток и смеётся над этим… это было пугающе, непредсказуемо и совершенно непонятно.

Она не нашлась что ответить, лишь молча, с глупым видом, кивнула, всё ещё не в силах прийти в себя от зрелища крушащейся на её глазах картины мироздания. Её триумф окончательно обернулся фарсом.

Снежа, всё ещё улыбаясь своей новой, лёгкой и абсолютно беззаботной улыбкой, двинулась прочь. Она отряхивала дорогое платье с видом человека, случайно испачкавшего рукав в пыли, а не принцессы, только что совершившей немыслимый акт публичного унижения. Каждая травинка, отлетавшая от шелка, казалось, звенела насмешкой над чопорной серьезностью этого места.

Она оставила позади себяонемевшую от изумления свиту, застывшую в самых причудливых позах: служанки с открытыми ртами, евнухи, застывшие в полусогнутых поклонах, будто парализованные. И, конечно, сестру, Тан Сяофэн, которая сидела с идеально круглыми глазами и застывшей в воздухе чашкой, словно её встроенный механизм злорадства дал окончательный сбой и навсегда завис в режиме ожидания.

А рядом, в двух шагах, замер её тенью Лу Синь. Его железная дисциплина заставила его последовать за ней, но его душа осталась на том самом месте, где опрокинулся стул. Его знаменитая ненависть, та самая, что годами горела в нём ровным, негасимым пламенем, теперь клокотала и шипела, замешиваясь на опасном коктейле из чистого шока и самого страшного для мстителя чувства – растущего, неукротимого, всепоглощающего любопытства.

Он смотрел на её спину, на эту непринуждённо расправленную спину человека, которого только что публично лишили всего, а затем ещё и опозорили, и не видел ни злобы, ни стыда. Он видел лишь лёгкость. И это пугало его куда больше, чем любая жестокость прежней Тан Лань. Жестокость была предсказуема. А эта… эта новая версия его заклятого врага была похожа на хаотичный вихрь, который сметал все его планы и вместо ответов подкидывал всё новые, немыслимые загадки.

И худшее было в том, что он отчаянно хотел эти загадки разгадать.

Глава 13

Титул наследницы. Отдали младшей. Мэйлинь. Дочь императрицы-любовницы, вознесённая на самый верх. Логично. Предсказуемо. Ход, который он сам бы, наверное, сделал на их месте.

Лу Синь стоял навытяжку в тронном зале, впитывая ненавистью каждый вздох, каждую позолоченную ложь, что звучала под этими высокими сводами. Он жаждал взрыва. Он ждал, как манны небесной, того момента, когда Тан Лань вскипит ядом, обнажит свои отточенные клыки, изрыгнет поток ядовитых обвинений. Её ярость, её неконтролируемая злоба были бы идеальным топливом для его мести. Оправданием для той чёрной работы, что ждала его впереди.

А она… «Понятно».

Всего одно слово. Произнесённое тихо, ровно, без единой трещинки. Спокойное. Почти… облегчённое. Словно с её плеч свалили мешок с камнями, а не лишили величайшей привилегии в империи.

Это било больнее, чем любая, самая виртуозная истерика. Его гнев, годами оттачиваемый до бритвенной остроты, ударил в пустоту. Он готовился сражаться с демоном во плоти, а демон… испарился. Оставив после себя лишь лёгкое, всеобщее недоумение на лице императора и холодную, щемящую ярость в глазах императрицы. Они не понимали. И он – чёрт возьми, он тоже перестал понимать. Кто она? Если это игра, то ради какой, коварной цели? Унизить их своим показным равнодушием? Слишком утончённо. Слишком странно для той, кто всегда предпочитала прямой удар.

А потом этот сад. Эта… девочка с птичьим мозгом и носом, который, клянусь, было видно из соседней провинции. Щебечет о погоде, о сплетнях, о чём-то столь же мелком и незначительном. А Тан Лань… не слушает. Её взгляд стекленеет, она смотрит куда-то внутрь себя. Или пристально изучает тот самый, злополучный нос, словно пытаясь разгадать его тайну.

Он видел, как её сознание уплывает. Как она, забывшись, совершенно по-детски раскачивается на стуле. Как взрослая, властная женщина, привыкшая к совершенству в каждом жесте, вдруг ведёт себя как неуклюжий, невоспитанный подросток. И он, как и все остальные онемевшие слуги, не успел среагировать. Его тело, всегда готовое к броску, к защите, оказалось сковано параличом непонимания.

Падение. Глухой, унизительно громкий стук о землю. Гробовая тишина, в которой был слышен лишь шелест опадающих листов деревьев.

И потом… её смех. Искренний. Смущённый. Беззлобный. Звук, который резанул слух своей неестественностью в этом месте.

Он бросился вперёд, на колени, по привычке, выдрессированной годами страха и ненависти к этой женщине. Ждал удара. Плетья оскорблений, обвинений в нерадивости. А получил… смех. И лёгкое, почти дружеское «прости, сестрица». От той, кто никогда ни у кого не просила прощения.

Кто ты? – этот вопрос, тихий и навязчивый, выжигал ему изнутри всё чаще, чем сама мысль о мести. – Что ты?

Его план, выстроенный с ювелирной точностью, трещал по швам. Он хотел использовать её высокомерие, её жадность до власти, её вечную, неутолённую обиду на отца. Он хотел стать её тенью, её самым верным и незаметным псом, чтобы в самый нужный момент вонзить отравленный нож в спину ей и всему её проклятому роду.

Но как использовать ту, кому стало безразлично её наследие? Ту, кто смеётся, падая на траву перед лицом врага? Ту, кто, кажется, искренне не помнит своих прошлых злодеяний?

Они все должны заплатить. Император. Императрица. Их дочь. И она. Особенно она.

Но… мстить кому? Той, что была? Но той больше нет. Этой… новой, странной, непредсказуемой? Но она не виновата. Она не помнит. Она – чистый лист, на котором ещё не написано ни одного злого слова.

В голове зародилась новая, безумная мысль, от которой кровь стыла в жилах: а что, если заставить её вспомнить? Вернуть ту, прежнюю, надменную и жестокую Тан Лань? Чтобы его месть наконец обрела вкус, смысл? Чтобы она поняла, осознала, за что именно умирает? Чтобы в её глазах, перед самым концом, мелькнул не страх, а осознание всей глубины её падения?

Но как? Угрозами? Пытками? Напомнить ей о его матери, растоптанной под колёсами её каприза? Выцарапать память из её мозга силой?

Он шёл за ней по садовой дорожке назад, в её покои, и чувствовал, как твёрдая почва уходит у него из-под ног. Его ненависть никуда не делась. Она пылала в груди, как и раньше, раскалённым шаром ярости. Но теперь она металась в клетке из собственного недоумения, не находя выхода, не видя цели.

Он хотел уничтожить глиняного дракона – гордого, надменного, покрытого позолотой лжи. А перед ним оказалось…что-то другое. Хрупкое. Непредсказуемое. Странное. И от этого – в тысячу раз опасное. Не для империи. Нет. Для него. Для его рассудка. Для его мести. Она рушила всё, даже не пытаясь. Просто… будучи собой. Кем бы она ни была.

Глава 14

Покои императрицы Линьфэй (麟妃) – были не просто комнатами. Они были воплощением утончённой, душной, почти театральной роскоши. Воздух здесь был густым и приторно-сладким от аромата дорогих, экзотических благовоний, дымящих в золотых курильницах. Но этот запах был не для услады. Он был ширмой, тяжёлым занавесом, призванным маскировать другие, более острые и знакомые запахи– всепроникающий запах власти, едкий смрад страха и терпкий дух готовящихся интриг.

Сама императрица восседала на низком, изысканном ложе из тёмного сандала, инкрустированного пластинами прохладного нефрита. Её пальцы с длинными, острыми золотыми накладками – не украшение, а оружие – лениво, почти скучающе перебирали чётки из идеально отполированного чёрного жемчуга. Каждое движение было отточенным, медлительным, полным сознания собственного неоспоримого превосходства.

Цуй Хуа стояла на коленях в нескольких шагах от неё, прижавшись лбом к прохладному, отполированному полу из чёрного мрамора. Она дрожала, как осиновый лист на ветру, прекрасно понимая, что её вызвали в самое сердце змеиного гнезда отнюдь не для пустой болтовни или комплиментов. Каждая секунда в этой комнате казалась вечностью под взглядом хищной птицы.

– Ну что же, моя маленькая птичка, – голос Линьфэй прозвучал тихо, обволакивающе. Он был мягким, как самый дорогой шёлк, и в то же время острым, как отточенное лезвие, готовое вонзиться в самое горло. – Говори. Что за странный ветер подул в покоях моей… старшей дочери? До меня доходят такие… занимательные слухи.

Цуй Хуа вздрогнула и, не поднимая головы, затараторила, торопясь выложить всё, словно от скорости её речи зависела её жизнь. Что, возможно, было недалеко от истины.

– Ваше величество! Она… она совсем не та! – её голос сорвался на визгливый шёпот. – После пробуждения будто бес в неё вселился! То смеётся без причины, как малое дитя, то бегает по саду, поднимая подол! Она… она не помнит правил, путает иероглифы, разговаривает со служанками как с подружками! Сегодня… сегодня она и вовсе упала со стула во время чаепития с принцессой Сяофэн! Прямо на траву! И… и рассмеялась! Ваше величество, представьте! Не закричала от ярости, не унизила служак за оплошность, а рассмеялась!

Цуй Хуа замолчала, тяжело дыша, её спина вздымалась от волнения. Она не осмеливалась поднять взгляд, чтобы увидеть, какое выражение застыло на прекрасном, безжалостном лице её госпожи.

Линьфэй не моргнула. Казалось, даже воздух в покоях застыл, затаив дыхание. Но её пальцы с золотыми накладками, лениво перебиравшие чётки, замерли на одной-единственной бусине, сжав её так, что, казалось, идеально отполированный чёрный жемчуг вот-вот треснет под давлением.

– Упала. И рассмеялась, – повторила она голосом, абсолютно лишённым каких-либо эмоций. В нём не было ни удивления, ни насмешки – лишь холодная констатация факта, как если бы она говорила о погоде. – А на аудиенции? Я видела её… неестественное спокойствие. Будто бы её лишили не короны, а предложили чашку остывшего чая.

– Именно так, ваше величество! – Цуй Хуа, воодушевлённая вниманием, закивала, чуть не стукнувшись лбом о пол. – Его величество объявил о своём решении, а она… Ни единой слезинки! Ни намёка на гнев! Будто её это ни капли не задело! Будто ей… всё равно!

Цуй Хуа сделала драматическую паузу, набрав воздуха для главного, на её взгляд, преступления.

– А ещё… – она понизила голос до конспиративного шёпота, – она почти не зовёт меня! Всё время с той глупой овечкой, Сяо Вэй! Та теперь вертится вокруг неё, как привязанная тень, и они постоянно шепчутся о чём-то с такими довольными лицами! Будто у них свой, особый секрет!

На сей раз на безупречном, как маска, лице императрицы появиласьедва заметная, но безошибочная тень раздражения. Легкая складка тронула идеально подведённый лоб. Сяо Вэй. Простоватая, наивная служанка, известная своей до глупости, до абсурда преданностью своей госпоже. Она была неподкупна, как скала, и выудить из неё какую-либо информацию было невозможно – она скорее бы проглотила собственный язык, чем проговорилась.

– Сяо Вэй… – протянула Линьфэй, и в её бархатном, как шёлк, голосе внезапно послышался лёгкий, опасный холодок, похожий на тонкий слой инея, внезапно покрывший прекрасный цветок. – Она становится помехой. Глаза и уши при дворе должны быть зрячими и слышащими, а не слепо преданными. Слепая преданность – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Особенно сейчас.

Её пальцы снова пришли в движение, медленно, почти ласково перебирая чётки, но в этом движении теперь чувствовалась не расслабленность, а сосредоточенная, хищная энергия. Она уже не просто слушала сплетни. Она анализировала угрозу. И находила её в лице самой незначительной, на первый взгляд, служанки.

Её пронзительный, как отточенный стилет, взгляд будто прощупывал саму суть проблемы, ища в ней слабые места. В воздухе повисла тяжёлая, разряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей в жаровне.

– Эта… перемена, – наконец произнесла она, растягивая слова. – Ты уверена, что это не наигранно? Не какой-то хитрый, изощрённый план?

– О, нет, ваше величество! – Цуй Хуа замотала головой с такой энергией, что чуть не потеряла равновесие. – Это выглядит слишком… естественно! Слишком глупо и нелепо, чтобы быть притворством! Она будто забыла все правила, всё благородство, все основы, на которых держится наш мир! Это не игра, ваше величество, это… это какое-то безумие!

– Забыла, – императрица произнесла это слово задумчиво, поворачивая его в свете, как драгоценный, но подозрительный камень. – Или… никогда не знала?.. Нет, не может быть. – Она резко отбросила эту мысль, словно отстраняя нечто неприличное. – Хорошо. Твоя задача – стать нужной. Подлови момент, прояви инициативу. Если та дура Сяо Вэй споткнётся или внезапно заболеет, ты должна быть рядом, чтобы первая поднести чашку воды или передать срочное послание. Всё, что она скажет, каждое слово, каждая фраза, которая покажется тебе хоть сколько-нибудь странной, – ты принесёшь прямиком ко мне. Ясно?

– Так точно, ваше величество! – Цуй Хуа почти просияв от важности поручения и внезапно свалившейся на неё миссии, чуть не подпрыгнула на коленях.

– И насчёт Сяо Вэй… – императрица сделала паузу, её взгляд стал отстранённым, будто она решала, какую именно заколку выбрать для волос – из нефрита или из золота. – Её слепая преданность, конечно, мила в своём простодушии, но сейчас она абсолютно бесполезна. Более того, вредна. Она закрывает нам обзор, как слишком густая листва. От такой преданности… нужно избавиться. Аккуратно. Чисто. Так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Или… – её губы тронула едва заметная, холодная улыбка, – чтобы виноватой оказалась сама Тан Лань. Её странное поведение только сыграет нам на руку. Ты поняла меня?

Цуй Хуа побледнела, на её лбу выступили капельки пота, но она кивнула с жадной, почти собачьей готовностью. Убрать конкурента и выслужиться перед самой императрицей? Это было куда понятнее и ближе её разумению, чем все странности госпожи Тан Лань, вместе взятые.

– Теперь ступай. И помни, я не терплю бесполезных пауков в своей паутине. Они либо приносят добычу, либо становятся ею.

Когда дверь беззвучно закрылась за служанкой, императрица осталась одна в центре своего благоухающего, роскошного логова. Она медленно подошла к изящному треножнику с курящейся жаровней и бросила в неё щепотку тёмного, почти чёрного порошка. Пламя вспыхнуло на мгновение зловещим, ядовито-фиолетовым светом, озарив её бесстрастное, прекрасное лицо.

– Кто бы ты ни был, призрак или безумец, вселившийся в тело моей падчерицы, – прошептала она в горьковатый, клубящийся дым, – я вытащу тебя на свет. Я вырву твою тайну с корнем. Или же я просто сломаю тебя, как надоевшую игрушку. Ничто не угрожает будущему моей дочери. Ничто.

Примечание

Линьфэй (麟妃) – Наложница Ли