Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"
Автор книги: Фэйинь Юй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 38 страниц)
Глава 26
Двери бюро расследований с тяжёлым, оглушительным грохотом распахнулись, впуская внутрь бушующую стихию в образе разгневанной первой госпожи. Тан Лань влетела в зал, словно ураган, сметающий всё на своём пути. Её гнев был почти осязаем – он витал в воздухе густым, раскалённым маревом, заставляя мелких чиновников застывать на месте с незаконченными свитками в онемевших пальцах и опускать головы, стараясь стать невидиками.
– Где он⁈ – её голос, низкий и звенящий от сдержанной, но готовой вот-вот вырваться наружу ярости, прокатился под мрачными сводами, отражаясь эхом от каменных стен. – Где этот ушастый осёл Шэнь Юй, который смеет трогать моих людей без моего соизволения⁈
Шэнь Юй, услышав шум и узнав её голос, вышел из своего кабинета с видом человека, терпеливо объясняющего урок непослушному ребёнку. Его лицо, обрамлённое аккуратной бородкой, выражало скорее снисходительное недоумение, чем страх. Он был уверен, что полностью понимает ситуацию и свою правоту. Он сделал плавный шаг навстречу, подняв изящные руки в умиротворяющем жесте, который должен был усмирить её пыл.
– Ваше высочество, успокойтесь, прошу вас. Всё уже под контролем, – его голос был гладким, почти сиропным. – Я понимаю ваше… вполне естественное волнение в связи с кражей столь дорогой вашему сердцу реликвии, но не стоит придумывать лишних, эмоциональных поводов для наших встреч. – На его губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка, полная намёка. – Как и в прошлый раз, с вашей… излишней впечатлительностью относительно…
Он не успел договорить. Его слова, полные самодовольных допущений, нахального панибратства и намёка на какую-то общую, унизительную для неё историю, стали последней спичкой, брошенной в бочку с порохом. Воздух треснул. Вся её ярость, всё унижение, вся боль от его наглого самоуправства и этого тона слились в единый, сокрушительный порыв.
Тан Лань вскипела, словно молоко на раскалённой плите. Её гнев, долго сдерживаемый, вырвался на свободу с такой силой, что даже закалённые стражники у дверей невольно содрогнулись, а у одного из них дёрнулся глаз.
– ЧТО⁈ – её крик, пронзительный и полный чистой, неразбавленной ярости, заставил содрогнуться даже пыль на свитках. – Что ты о себе возомнил, ты, высушенный червь в мундире чиновника, пахнущий старыми бумагами и тщеславием⁈
Она сделала шаг вперёд, и Шэнь Юй инстинктивно отступил, наткнувшись на край стола.
– Ты думаешь, я пришла сюда из-за тебя? – её голос снизился до опасного, ядовитого шёпота, который был слышен в самой дальней комнате. – Из-за твоей заурядной, пресной физиономии, на которую без слёз смотреть нельзя? Из-за твоих ушей, которые торчат, как у испуганного ослика, только что узнавшего таблицу умножения⁈
В зале повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием госпожи. Чиновники замерли, боясь пошевелиться, чтобы не стать следующей мишенью.
– Ты – помесь занудного писаря и трепетной лани, у которой от страха подкашиваются ноги! – продолжала она, и каждое слово било с снайперской точностью. – И единственное, моё желание – это желание никогда тебя больше не видеть! Твоя уверенность в собственной неотразимости столь же велика, сколь и необоснованна, как вера лягушки в то, что она царевна!
Её слова сыпались, как град, точные, ядовитые и унизительные. Она прошлась по его внешности, по его жеманной манере держаться, по его глупой, ни на чём не основанной уверенности в своей исключительности. Она раздела его под орех на глазах у всего бюро, оставив лишь тщедушную, дрожащую оболочку былого самодовольства. Шэнь Юй стоял, багровея, его рот беспомошно открывался и закрывался, но никакой звук не мог преодолеть стену её гнева. Даже Лу Синь, стоявший позади, ощутил невольное уважение к этой разрушительной, почти поэтичной ярости.
Шэнь Юй стоял, словно парализованный ударом молота. Его лицо, обычно такое бледное и исполненное холодного надмения, залилось густым, нездоровым багровым румянцем. Рот его был приоткрыт в немой гримасе абсолютного, оглушающего шока. Он был уверен, что имеет дело с влюблённой, истеричной женщиной, которая ищет предлога для очередной встречи. А перед ним бушевала фурия, холодная, беспощадная и ослепительная в своей ярости.
Но Тан Лань не остановилась на этом. Она сделала ещё один шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной, вторгаясь в его личное пространство так, что он невольно отступил, наткнувшись на свой же стол.
– Мою служанку! Немедленно! – потребовала она, и каждый слог звучал как отточенный клинок. – Я сама подарила ей эту подвеску за верную службу! Никакого преступления здесь не было! Это ты совершил преступление, похитив мою собственность без моего ведома!
Её ложь, рождённая в мгновение ока, звучала с такой железной убедительностью и леденящей грозностью, что даже стены, казалось, готовы были поверить в неё. В её глазах горела такая непоколебимая уверенность, что усомниться в её словах значило усомниться в самом восходе солнца.
– И если хоть один волос, – прошипела она, понизив голос до опасного, ледяного шёпота, который был страшнее любого крика и достигал самых дальних уголков зала, – упал с головы моей Сяо Вэй, я сотру это ваше жалкое бюро в пыль! Я распущу вас всех к чертям собачьим и заставлю лично собирать каждую бумажку, каждую пылинку! – Её глаза, сузившиеся до щелочек, метали молнии. – Вы даже отдалённо не можете себе представить, на что я способна, когда меня действительно, по-настоящему выводят из себя! И поверьте, то, что вы видели до сих пор, – всего лишь детская игра!
Воздух в бюро застыл, став густым и тяжёлым, как свинец. Даже дыхание замерло в груди у присутствующих. Никто не сомневался, что каждое её слово – не пустая угроза, а обещание, которое будет исполнено с беспощадной точностью.
Шэнь Юй был полностью и бесповоротно уничтожен. Он мог бы спорить с истерикой, умел находить слабости в притворных слезах. Он мог бы снисходительно успокаивать влюблённую женщину, играя на её чувствах. Но с этой холодной, яростной силой, с этим всесокрушающим презрением, которое било из каждого её слова, прожигая насквозь, он оказался абсолютно бессилен. Он не нашёл в себе ни единого возражения, ни капли прежнего надменного спокойствия. Лишь беспомощно, почти машинально кивнул, и дрожащим жестом приказал перепуганным подчинённым немедленно привести служанку.
Лу Синь, наблюдавший за всей сценой, стоял как вкопанный, застыв в тени у стены. Его собственное лицо, было искажено маской самого полного, абсолютного ошеломления. Его разум, привыкший к чётким, пусть и ужасным, определениям, отказывался воспринимать происходящее. Весь дворец, все его обитатели месяцами шептались о безнадёжной, унизительной страсти Тан Лань к этому человеку. Это было общепризнанным фактом, основой для насмешек и сочувствия. А она… она только что публично, на глазах у всей канцелярии, разорвала его на мелкие кусочки словесно, с такой свирепостью и уничтожающим презрением, что тому оставалось только молиться о возможности провалиться сквозь землю.
В его голове с оглушительным грохотом рухнула ещё одна стена, ещё один оплот его старой ненависти. Его представление о ней, о её мотивах, о её прошлой «любви» – всё это рассыпалось в прах, оказалось иллюзией, ложью, в которую он слепо верил. Он видел перед собой не жертву несчастной страсти, не слабую женщину, томящуюся по недостойному мужчине, а грозную, могущественную принцессу в полном смысле этого слова – властную, яростную, безжалостно защищающую то, что принадлежит ей по праву: свою собственность, своих людей и свою попранную честь. И в этот момент его привычная, отточенная годами ненависть отступила, смявшись и уступив место чему-то новому, незнакомому и оглушительному – чистому шоку, замешанному на самом настоящем, неподдельном, глубоком уважении. Он смотрел на её спину, прямую и негнущуюся, и видел не объект своей мести, а правительницу. И это осознание было одновременно пугающим и освобождающим.
Глава 27
Тан Лань не стала дожидаться, пока перепуганные чиновники приведут Сяо Вэй. Она сама, как корабль, рассекающий бурные воды, двинулась вглубь мрачных коридоров бюро, её шаги отдавались гулким эхом под низкими сводами. Вскоре её взгляд упал на знакомый силуэт в одной из камер для допросов – узкой, тёмной, пропахшей страхом и сыростью.
Сяо Вэй сидела на голом каменном выступе, съёжившись в комок. Она была бледна, как мел, её обычно румяные щёки были залиты слезами, а всё тело мелко и предательски дрожало от страха и холода. Увидев в проёме двери фигуру своей госпожи, она не бросилась вперёд, а лишь громко всхлипнула, и слёзы хлынули с новой силой.
– Госпожа, я не брала! Клянусь всеми духами, я ничего не брала! – её голос сорвался на визгливую, отчаянную ноту, и она, потеряв последние силы, сползла на грязный каменный пол, падая на колени.
Тан Лань, не колеблясь ни секунды, опустилась перед ней, совершенно не обращая внимания на дорогую ткань своего платья, которая мгновенно впитала влагу и грязь с пола. Она не приседала – она опустилась на колени, сравнявшись с ней в положении. Её руки обняли дрожащие плечи служанки, она прижала её к себе, к своему тёплому, защищающему телу, игнорируя слёзы, пачкавшие её накидку.
– Тише, тише. Всё хорошо. Я знаю. Я знаю, что ты не брала, – её голос, ещё секунду назад гремевший громоподобным гневом под сводами зала, теперь был тихим, тёплым и бесконечно успокаивающим. Он звучал как полная противоположность тому леденящему шёпоту, что разил Шэнь Юя. Она одной рукой продолжала держать её, а другой гладила Сяо Вэй по голове, по растрёпанным волосам, с материнской нежностью, как утешают напуганного ребёнка. В этом жесте не было ни капли высокомерия, лишь простая, безоговорочная защита и обещание безопасности.
Затем она подняла взгляд на Лу Синя, стоявшего в тени проёма. Её глаза, ещё мгновение назад смягчённые слезами, встретились с его взором, и в них мелькнула безмолвная команда. Едва заметным движением ресниц она указала на свёрток в его руках. Он понял мгновенно, с той безошибочной чуткостью, что рождается на грани долгой вражды и внезапного прозрения. Не произнося ни слова, он развернул одну из шалей – ту самую, с изящным белым воротничком из кроличьего меха, – и молча, почти торжественно, подал её госпоже.
Тан Лань приняла шаль и, движением, полным нежной, почти материнской заботы, укутала дрожащие плечи служанки в тёплую, мягкую шерсть. Он заметил, как на мгновение в уголках её глаз, обычно таких холодных или гневных, вновь блеснули слёзы – не ярости, а чего-то глубокого и щемящего, что заставило его собственное сердце сжаться.
– Тебя не тронули? – спросила она мягко, но в её голосе была стальная нить, готовая в любой миг превратиться в грозный приказ, если ответ будет иным. Она слегка отстранилась, чтобы посмотреть Сяо Вэй в лицо, её пальцы бережно приподняли подбородок служанки.
Та, всё ещё потрясённая неожиданной заботой и роскошью тёплой шали на своих плечах, лишь молча, с огромными, полными слёз глазами, покачала головой. Её пальцы судорожно сжали края мягкой ткани, словно пытаясь ухватиться за якорь спасения в этом бушующем море ужаса и несправедливости. В этом молчаливом жесте было больше благодарности и доверия, чем в тысячах слов.
Тан Лань медленно поднялась с колен, её движения были плавными и исполненными внезапного, леденящего достоинства. Её взгляд, скользнув по ещё дрожащей Сяо Вэй, укутанной в шаль, переместился на Шэнь Юя, который всё ещё стоял поодаль, бледный, уничтоженный и абсолютно беспомощный. Выражение её лица снова претерпело метаморфозу. Бушующий гнев ушёл, испарился, сменившись холодным, почти вежливым, но оттого не менее страшным спокойствием. Она даже попыталась изобразить на своих губах нечто, отдалённо напоминающее улыбку, но получился скорее оскал учтивого хищника, показывающего зубы.
– Повезло вам, господин Шэнь Юй, – произнесла она, и её голос, ровный и чёткий, звенел скрытой сталью. – Моя служанка не пострадала. Физически. Мы уходим.
Она сделала несколько бесшумных, уверенных шагов к выходу. А затем обернулась, чтобы бросить через плечо последнюю фразу, отточенную и убийственную, как удар отравленного кинжала в спину:
– И на будущее, будьте столь любезны, любые вопросы, касающиеся моих людей, обсуждать исключительно сначала со мной. – Она сделала крошечную, издевательскую паузу, давая словам впитаться. – Хотя, если быть совершенно честной, я бы искренне предпочла больше вас не видеть. То, как вы ведёте… расследование, – она произнесла это слово с лёгкой, уничижительной насмешкой, – моего недавнего падения в озеро, мне вполне достаточно, чтобы составить исчерпывающее мнение о вашей… простите, некомпетентности. Поэтому, пожалуйста, сделайте одолжение и избавьте нас обоих от необходимости этих лишних и абсолютно бесполезных встреч.
Её слова повисли в воздухе, завершая разгром. Это был не просто выговор. Это был полный и окончательный приговор его репутации и надеждам, произнесённый с ледяной вежливостью, которая жгла куда сильнее крика. Развернувшись, она вышла, оставив его в гробовой тишине «разрушенного» бюро.
Она развернулась с царственным видом и вышла из проклятого места, крепко держа за руку закутанную в мягкую шаль Сяо Вэй. Лу Синь замыкал это необычное шествие, неся оставшиеся свёртки с покупками – немыми свидетелями того, как мир в очередной раз перевернулся с ног на голову.
Они шли по коридорам молча. Лу Синь шагал рядом с госпожой, и его разум, обычно ясный и дисциплинированный, представлял собой полный хаос. Он переваривал увиденное обрывками, как плохо усвоенный урок: её ослепительную, разрушительную ярость; её хлёсткое, безжалостное унижение Шэнь Юя; её внезапную, почти материнскую нежность к служанке; и, наконец, её ледяное, вежливое презрение в финале. Он чувствовал на своих плечах непривычную, но приятную тяжесть новой шали – тёплой, тёмной, с волчим мехом. Для стражника. Она купила её. Ему.
Он странно себя ощущал. Не в физическом смысле – шаль была прекрасна, грела и лежала идеально. Он ощущал себя… по-другому внутри. Его сердце, привыкшее годами сжиматься лишь от едкой ненависти и жажды мести, теперь сжималось от чего-то непонятного, тёплого и тревожного одновременно. От одного её небрежного слова – «красавчик» – он до сих пор не мог прийти в себя и не надел обратно свой шлем. Холодный вечерний ветерок касался его всё ещё пылающих щёк, но он почти не чувствовал холода, оглушённый жаром, идущим изнутри. Он шёл, и мир вокруг казался иным – более сложным, более пугающим и… более живым.
Почему? – этот вопрос вбился в его сознание, как раскалённый гвоздь, не давая покоя. Почему она проявляет заботу и о нём? Перевязала его рану своими, казалось бы, неприспособленными для этого руками. Назвала его… этим словом, от которого до сих пор горели уши. Подарила шаль, словно он не безликая тень, а человек, которому может быть холодно. Почему она заступилась за служанку – это ему было хоть как-то понятно, в этом был порыв, ярость, защита своего. Но он? Он вёл себя всё это время отстранённо, холодно, почти враждебно. Почему же ей захотелось с ним говорить, шутить, делить молчание?
Он привык к простым, чёрно-белым чувствам. Они были его опорой, его броней. А сейчас его изнутри разрывало нечто сложное, спутанное, многогранное. Это была гремучая смесь шока от её непостижимых поступков, полного недоумения, щемящей, неловкой благодарности за шаль и за… то самое слово, и – острее всего – стыда. Гнетущего, унизительного стыда за свою слепую, безрассудную ненависть, которая, он теперь с ужасом начинал подозревать, могла быть направлена не на того человека. Не на ту женщину, что шла сейчас рядом.
Он шёл рядом с ней по холодным дворцовым коридорам, и впервые за долгие годы его шаги были не бесшумными шагами тени, следующей за целью для уничтожения. Они были шагами… спутника. Пусть смущённого, растерянного, не знающего своего места в этой новой, странной реальности, но – спутника. И это осознание было одновременно пугающим и невероятно освобождающим.
Глава 28
Тень улыбки тронула губы Тан Лань, когда она поправила одеяло на Сяо Вэй. В свете единственной свечи её лицо казалось мягким, почти неземным.
– Спи, – прошептала она, и в её голосе не было привычной повелительности, лишь тёплая, усталая нежность. – Всё позади.
Сяо Вэй, всё ещё бледная, но уже не дрожащая, смотрела на госпожу широко раскрытыми глазами, полными немого вопроса и безмерной благодарности. Она пыталась что-то сказать, протестовать, что госпоже не пристало возиться с прислугой, но слова застревали в горле. Вместо этого она лишь молча сжала край одеяла, и её пальцы, холодные от пережитого страха, нашли и с благодарностью сомкнулись вокруг тёплой руки Тан Лань.
Тан Лань не отняла руку. Она позволила служанке держаться за неё, как ребёнку, потерявшемуся в тёмном лесу. Она сидела на краю скромной постели, в тесной комнатке прислуги, и в этой простоте, в этой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечи, было что-то бесконечно более настоящее, чем во всех дворцовых ритуалах.
Она не говорила больше ни слова. Не нужно было. Всё было сказано её яростью в бюро, её защитой, её присутствием здесь, сейчас. И Сяо Вэй понимала это. Понимала цену этой заботы, этой веры, ей так безоговорочно поверили. Её веки начали тяжелеть, напряжение дня наконец отпускало её, смываемое волной безопасности, которую излучала сидящая рядом госпожа.
Тан Лань дождалась, пока дыхание служанки не стало ровным и глубоким, и только тогда осторожно высвободила свою руку. Она ещё мгновение постояла над ней, глядя на спящее, наконец-то умиротворенное лицо, и потом, приглушив свет, тихо вышла, оставив дверь приоткрытой – немой знак того, что она рядом, что защита ещё не снята.
Тень, скользнувшая по коридору, остановилась у дверей комнаты Цуй Хуа. Тан Лань вошла без стука. Воздух внутри застыл, наполнившись запахом дешёвых благовоний и страха.
Цуй Хуа, увидев госпожу, метнулась с табуретки, застыв в низком, неестественном поклоне. Её глаза, полные тревожного вопроса, упали на свёрток в руках Тан Лань.
– Твоя шаль, – голос госпожи был ровным, холодным, как гладь зимнего озера. Она протянула свёрток, не удостоив служанку взглядом. – Я покупала всем.
Цуй Хуа, дрожащими руками, приняла подарок. Шёлк ткани казался обжигающе холодным.
– Благодарю, ваше высочество, – прошептала она, но в её голосе не было радости, лишь леденящее предчувствие.
Тан Лань медленно обвела взглядом убогую комнатушку, остановившись на лице служанки. Её взгляд был тяжёлым, пронизывающим, лишённым гнева, но полным бездонного, ледяного знания.
– Сегодня был… поучительный день, – произнесла она, и каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. – Я узнала много нового. О ценностях. О верности. – Она сделала паузу, давая словам впитаться. – И о том, как легко ошибиться, перейдя дорогу не тому человеку.
Она не повышала голос, не угрожала расправой. Но в её спокойствии была такая сила, что Цуй Хуа невольно отступила, наткнувшись на сундук.
– Я не буду ничего предпринимать сегодня, – продолжила Тан Лань, и её губы тронула едва заметная, безрадостная улыбка. – Но я всё запомню. Каждую мелочь. Каждую… оплошность. Надолго.
Она повернулась к выходу, её платье бесшумно скользнуло по полу. На пороге она замерла, не оборачиваясь.
– Носи на здоровье, – бросила она в пространство. – Пусть она греет тебя в долгие ночи. И напоминает.
Цуй Хуа держала в руках подарок, который внезапно показался ей тяжелее свинца и холоднее льда. Она стояла, сжимая в пальцах ненавистную шаль, и понимала, что только что получила не шаль, а приговор. Отсроченный, но оттого не менее страшный.
Цуй Хуа вдруг ринулась вперёд, словно подкошенная. Её ноги подкосились, и она рухнула на холодный камень прямо у ног Тан Лань, обхватив её подол дрожащими руками.
– Ваше высочество! Простите! Простите меня, ничтожную! – её голос сорвался на визгливый, истеричный шёпот, прерываемый рыданиями. Слёзы текли по её лицу ручьями, смывая напускное подобострастие и обнажая животный ужас. – Она… она заставила меня! Императрица! Она направила меня во дворец! Она пригрозила… пригрозила отрубить голову моей матери, если я не буду её глазами и ушами здесь! Я должна была докладывать обо всём! О каждой мелочи!
Она припала лицом к холодному полу, её плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Зрелище было одновременно жалким и отталкивающим – унижение, доведённое до крайней степени.
Тан Лань смотрела на неё сверху, и на мгновение в её груди кольнуло что-то похожее на жалость. Но она отбросила это чувство. Оно было роскошью, которую она не могла себе позволить.
Она медленно наклонилась, и её голос прозвучал тихо, почти ласково, но от этого становился лишь страшнее:
– Ну что ж, – прошептала она, и в её словах звенела сталь. – Не расстраивай свою госпожу императрицу. Продолжай докладывать. – Она выдержала паузу, глядя в залитое слезами лицо служанки. – Но отныне ты будешь докладывать ей только то, что разрешу сказать я. Поняла?
Цуй Хуа замерла, её рыдания стихли. Она смотрела на Тан Лань с немым ужасом и… облегчением. Это был шанс. Ничтожный, опасный, но шанс выжить.
– А теперь встань, – холодно приказала Тан Лань. – И запомни: ход в мои покои отныне для тебя закрыт. Ты получишь свои указания вне их. И ни слова больше никому. Ни о чём.
Она развернулась и ушла, оставив Цуй Хуа на коленях посреди пустого коридора. Та медленно поднялась, вытирая лицо рукавом. В её глазах больше не было слёз – лишь ледяной, животный страх и понимание. Она не просто сменила госпожу. Она попала в капкан между двух огней, и малейшая ошибка означала бы смерть. Подарок, шаль, лежала теперь у её ног, как символ этой новой, ужасающей реальности.
