Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"
Автор книги: Фэйинь Юй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 38 страниц)
– Здесь, – выдохнула Тан Лань, последними силами затаскивая за собой обессилевших сестёр внутрь.
Они рухнули на холодный каменный пол в самом тёмном углу, за спиной у маленькой, закопчённой статуэтки божества. Они сидели, прижавшись друг к другу спинами, как три промокших, несчастных цыплёнка. Они были грязные, голодные, в лохмотьях, от них пахло дымом, потом и страхом.
Но они были свободны.
И пока они сидели в гробовой тишине, слушая, как у Мэйлинь от пережитого ужаса стучат зубы, с востока донёсся первый крик петуха. Он был хриплым и не слишком бодрым, но он возвещал о наступлении нового дня. Дня, в котором у них не было ни трона, ни слуг, ни дворцов, ни даже сносного платья. Но зато они были друг друга. И странное, непонятное чувство, что самое страшное – быть пойманными и казнёнными – уже позади. А впереди… впереди была полная неизвестность. Но это была их неизвестность.
Глава 79
Воздух в покоях нового повелителя был густым и тяжёлым, словно свинцовые облака, сгустившиеся перед удушающей грозой, хотя за ажурными рамами окон лежала безмятежная, ясная ночь. Цан Синь стоял у распахнутой двери на балкон, его неподвижная фигура резко вырисовывалась на фоне тёмного бархата неба, усеянного холодными бриллиантами звёзд. В его руке был кубок из тончайшего фарфора, наполненный тёмным, густым вином, но губы не прикасались к напитку. Никакой нектар не мог утолить ту жажду, что тлела в глубине его существа – жажду не влаги, а ответа, смысла, которого не было.
Завтра – коронация. Великий акт, финальный аккорд в симфонии его мести. Торжественный миг, когда он, Цан Синь, последний отпрыск растоптанного рода, окончательно и бесповоротно воссядет на Золотой Трон Дракона. Он должен был испытывать торжество, пьянящее ликование, сладкое, как нектар, удовлетворение от свершившейся справедливости.
Но внутри была лишь ледяная, зияющая пустота. Обсидиановый трон, инкрустированный чёрным деревом, что теперь возвышался в тронном зале, казался ему не символом власти, а огромным, чужим и невыносимо одиноким саркофагом. Он видел себя на нём – фигуру в горностаевой мантии, окружённую раболепными поклонами, но по-прежнему сидящую в одиночестве на вершине.
Его пальцы, белые от напряжения, непроизвольно впились в грудь сквозь тонкий шёлк парадного халата. Там, где когда-то зияла рана стража Тан Лань, теперь была лишь гладкая, холодная кожа – демоническая плоть затянула её за считанные часы. Но другая рана, невидимая, не заживала, а сочилась ядом воспоминаний.
Он с силой отшвырнул кубок. Хрусталь со звоном, чистым и острым, как лезвие, разбился о полированный мрамор пола, оставив после себя кровавые брызги вина и россыпь сверкающих осколков. Так же раскалывалось его сердце.
Он боялся её видеть. Он боялся, что ярость поглотит всё, и он совершит необратимое – принесёт её в жертву призракам прошлого, о чём будет жалеть всю свою долгую, проклятую вечность.
Но сильнее всего он боялся того, что может увидеть в её взгляде. Боль. Растерянность. Страх. А ещё ту самую чуждую, необъяснимую силу, что он ощутил в ней в последние недели. Потому что если он увидит это, тогда рухнет вся хрупкая, кровавая конструкция его мести. Вся ненависть, что была его пищей, его силой и его проклятием, рассыплется в прах, как тот хрустальный кубок. И останется лишь оголённое, беззащитное и самое запретное желание – желание того, что по всем законам крови, долга и реальности не могло и не должно было случиться.
Он – демонический император, поднявшийся из пепла на костях её рода. Она – пленённая принцесса-узурпатор, последнее напоминание о мире, что он уничтожил. Между ними лежала пропасть, вымощенная телами его и её семьи. И он стоял на краю этой пропасти, понимая, что следующий шаг – будь то вперёд, к ней, или назад, в объятия мести – навсегда определит, станет ли он истинным повелителем или навеки останется пленником собственного прошлого.
Внезапно дверь в его покои с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о мраморную стену. В проёме, запыхавшись и сбивая дыханье, стоял молодой стражник из его личной гвардии – демон низшего ранга, чья кожа ещё хранила землистый оттенок недавнего пребывания в подземном мире. Его лицо было мертвенно-бледным, а в глазах, полных адского огня, плясал настоящий, животный ужас. Он споткнулся о высокий порог, грузно бухнулся на колени и ударился лбом о пол с таким стуком, что, казалось, треснула плита.
– Прости, Повелитель! – он бормотал, не поднимая головы, его голос срывался на визгливый шёпот. – Я не знал, как… как доложить… Осмелился побеспокоить…
Ледяная ярость, всегда дремавшая под тонкой плёнкой самоконтроля, мгновенно вспыхнула в Цан Сине. Она была как раз кстати – знакомый, жгучий поток, отвлекающий от внутренней, невыносимой муки. Она была проще. Понятнее.
– В чём дело? – его голос прозвучал низко и грозно, не повышая тона, но наполняя комнату таким демоническим давлением, что воздух в ней затрепетал, а пламя свечей отклонилось, словно от порыва ветра.
Стражник сглотнул ком в горле, его плечи тряслись.
– Пленницы… из семьи Тан… в темнице для знатных… они, они…
– НУ ЧТО⁈ – рявкнул Цан Синь, и стены покоев реально дрогнули, с полок посыпались свитки. Стеклянный кубок, что он сжал в руке в порыве гнева, наконец разлетелся на тысячи острых осколков, которые на мгновение вспыхнули зловещим лиловым светом его демонической энергии.
– Они сбежали! – выпалил стражник, прижимаясь к холодному полу всем телом, словно пытаясь в него вжаться. – Камеры пусты! Ключи пропали!
Тишина.
Но не звенящая, а густая, тяжёлая, давящая, как расплавленный свинец, заливающий лёгкие. Цан Синь замер. Его разум, ещё секунду назад кипевший от внутренней бури, на мгновение опустел. Он ожидал чего угодно – нового заговора старых сановников, нападения восставшей нежити с границ, вести о мятеже в отдалённых провинциях. Но не этого.
В его душе произошёл мгновенный, хаотичный разлом.
Первой пришла ярость. Острая, жгучая, как удар раскалённым клинком. Как они посмели? Как эти побеждённые ничтожества, эти последние отбросы поверженного рода, осмелились бросить вызов его воле, его праву на них? Это было прямым оскорблением его власти, насмешкой над всей его победой! Он видел их дерзкие лица, их презрение…
Но следом, накрывая ярость с головой, пришло другое чувство – дикое, всепоглощающее, слепое отчаяние. Она ушла. Тан Лань. Та, чей образ не давал ему покоя. Она исчезла. Сбежала в ночь. Он больше не увидит её. Эти глаза, в которых он уже начал различать не холодную жестокость, а какую-то чуждую, непонятную силу и боль… Этот голос, который в его памяти теперь звучал иначе… Всё это вырвано из его жизни так же внезапно, как и появилось. Его пленница. Его главный трофей. Его самая больная, сокровенная и запретная тайна – растворилась в темноте.
Он больше не будет знать. Не узнает, кем она была на самом деле. Была ли она той жестокой принцессой, что убила его мать? Или… кем-то другим? Теперь эта загадка ускользнула от него навсегда.
Он медленно повернулся к стражнику, всё ещё лежавшему ниц. В глазах императора плясали отражения адского пламени, но в их глубине была пустота, страшнее любой ярости.
Эти два противоречивых чувства – яростный ураган мести и леденящая пустота потери – сшиблись внутри него с такой невероятной силой, что его демоническое тело, обычно незыблемое, как скала, на мгновение физически пошатнулось. Он сделал неуверенный шаг назад, и его плечо коснулось холодной стены. В висках застучало, в глазах помутнело. Его демоническая сущность, тёмная и первобытная, бушевала, требуя немедленного действия: наказания виновных, тотального разрушения, рек крови, которые остудили бы этот пожар в его груди. Она рвалась наружу, чтобы превратить город в пепелище в поисках беглянок.
Но его сердце… его проклятое, предательское, навеки отравленное человечностью сердце… кричало о потере. Оно сжималось в ледяной ком, и каждый удар отдавался болью, острее любой физической раны. Оно не хотело крови. Оно хотело вернуть то, что ускользнуло. Вернуть её.
Эта внутренняя битва длилась всего мгновение, но заставила его почувствовать себя разорванным надвое. И в этом хаосе родилась третья, холодная и абсолютная сила – воля повелителя.
Он выпрямился. Дрожь в руках прекратилась. Его взгляд, обращённый к дрожащему стражнику, стал пронзительным и пустым, как взгляд хищника, выслеживающего добычу.
– Найти их, – его голос прозвучал неестественно тихо после недавнего рёва, но в этой приглушённости была стальная хватка, от которой у демона-стража перехватило дыхание и похолодела кровь. Каждое слово падало, как отточенная глыба льда. – ЖИВЫМИ.
Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры накрыла стражника, словно крыло гигантской хищной птицы.
– Поднять на ноги всю стражу! Лейтенантов, капитанов, генералов! Спящих – разбудить, пьяных – привести в чувство! Мне плевать на смены и расписания! Я хочу, чтобы каждый солдат империи был на ногах в течение получаса!
Его голос начал набирать силу, снова заполняя покои грозным эхом.
– Перекрыть город! Все ворота – на замок! Ни одна мышь не должна проскользнуть! Дозоры на стенах – удвоить, утроить! Опросить всех – ночных стражников, бродячих торговцев, нищих в трущобах! – Он почти шипел теперь, его глаза горели зелёным огнём. – Кто видел, кто слышал, кто хоть что-то знает – доставить ко мне. А тех, кто помогал, укрывал или просто промолчал…
Он замолкает, и в этой паузе – вся бездна его гнева.
– … пытать. До тех пор, пока их память не станет кристально чистой, а их языки не будут готовы рассказать мне всё до последней чёрной мыслички. Понятно?
Стражник, не поднимая головы, закивал с такой силой, что вот-вот мог сломать шею.
– Понятно, Повелитель! Сию же минуту!
Стражник вскочил на ноги и, не помня себя, пулей вылетел из покоев, его топот затих в коридоре.
Цан Синь остался один. Его грудь тяжело вздымалась. Приказ был отдан. Механизм поиска запущен. Но тишина, воцарившаяся после ухода стража, была ещё более гнетущей. Теперь ему оставалось только ждать. И в этом ожидании его снова начинали терзать те самые два демона, что жили у него в груди. Один – с клыками и когтями, жаждущий крови. Другой – с лицом Тан Лань, шепчущий всего одно слово: «Живыми».
Цан Синь не стал ждать. Ожидание было пыткой для существа, привыкшего действовать. Он, словно тёмный вихрь, ринулся из своих покоев. Он не отдавал больше приказов, не обращал внимания на почтительные поклоны встречных стражей, мелькавших в свете факелов. Он нёсся по тёмным, безмолвным коридорам дворца, его плащ развевался за ним как крыло ночной хищной птицы. Его разум был нарочито пуст, в нём не осталось места ни для ярости, ни для боли – только оглушающий стук крови в висках, ритм погони.
Он влетел в помещение темницы, сметая с ног двух ошеломлённых караульных. Его взгляд сразу же приковала распахнутая дверь камеры Тан Лань. Она не была взломана, не была выбита с петель. Она была открыта – виртуозно, бесшумно, без единого следа на металле, будто её открыл призрак или сам ветер. Воздух внутри ещё хранил её запах – лёгкий, едва уловимый аромат зимней сливы и чего-то неуловимого, холодного, как горный воздух после снегопада. Но сама камера была пуста. Мёртвенно пуста.
Цан Синь шагнул внутрь, его демоническое зрение выхватывало каждую деталь в полумраке. И тогда его взгляд упал на пол. В луне серебристого света, падающего из узкого оконца высоко под потолком, на серых каменных плитах лежала одинокая заколка для волос. Неброское украшение в форме изящного лепестка, сделанное из холодного, почти фарфорового нефрита.
Он медленно, почти благоговейно, словно боясь спугнуть последний след её присутствия, наклонился и поднял её. Камень был холодным, как вечный лёд, и таким же гладким.
Он сжал нефритовый лепесток в кулаке так сильно, что гладкий камень впился в его ладонь. В его глазах, полихромных, мерцающих красным снова вспыхнула яростная борьба. Но теперь к кипящему котлу эмоций – гневу на дерзость, отчаянию от потери, странному облегчению, что она жива, – добавилось нечто новое. Острый, как клинок, азарт охотника. И жгучее, неутолимое любопытство, сильнее которого он не чувствовал со времён своих юношеских странствий.
Она не просто сбежала от него. Она бросила ему вызов. Тихий, изысканный, но безошибочный.
К нему подбежал один из старших стражей, бледный как смерть, ожидая неминуемой кары. Но Цан Синь повернулся к нему, и его голос прозвучал неожиданно спокойно, почти мягко, что было страшнее любого крика.
– Остановить розыски в городе. Отозвать солдат. Никого не наказывать, – он видел, как по лицу стража прокатилась волна недоумения и страха. – Но найти их. Во что бы то ни стало. Тихо. Глазами и ушами, а не мечами и факелами. Мне нужна информация. Кто, как, куда. Я хочу знать всё. Но она… они должны быть целы. Понял?
Страж, ошеломлённый, кивнул и бросился исполнять новый, куда более загадочный и пугающий приказ. Цан Синь же остался стоять в пустой камере, сжимая в руке холодный нефрит. Охота началась. Но теперь это была не охота на врага. Это была охота на разгадку. И самая ценная добыча в ней была не смерть, а истина.
Глава 80
Первый луч утреннего солнца, пробившийся сквозь разбитое окно заброшенного храма, упал на три фигуры, сбившиеся в кучу за спиной закопчённого каменного идола. Три принцессы, некогда олицетворявшие роскошь и власть, представляли собой жалкое зрелище. Их некогда великолепные шёлковые платья превратились в грязные, порванные лохмотья, волосы спутались и были украшены прошлогодними листьями и паутиной. Голод сводил желудки судорогой, а жажда пересушила горло до хрипоты.
Тан Мэйлинь первая застонала, пытаясь пошевелиться.
– Умираю… – прохрипела она. – От голода, от жажды, от этой… этой грязи! Я чувствую, как по мне ползают букашки!
Тан Лань медленно открыла глаза. Взгляд её был усталым, но ясным. Она посмотдела на пересохшие губы сестёр, затем на свою ладонь. Слабый, едва заметный туман потянулся от её пальцев к влажному утреннему воздуху. Несколько капель воды сконденсировались прямо из ничего, застывая в воздухе и превращаясь в три небольших, идеально прозрачных комочка льда, размером с виноградину. Они повисели в воздухе, сверкая в солнечном луче, а затем Лань бережно сняла их и протянула сёстрам.
– Вот. Это хоть немного поможет.
Мэйлинь и Сяофэн уставились на неё с одинаковым изумлением. Сяофэн осторожно взяла ледяной шарик, словно это была драгоценность.
– Ты… ты всегда это умела? – прошептала она.
Лань отрицательно покачала головой, её лицо было сосредоточенным и чуть бледным.
– Нет. Появилось недавно. И ци маловато. Это пока всё, что я могу. Хватит только на то, чтобы не умереть от жажды в дороге. «Я почти всю силу потратила на щит для Сяо Вэй, но она хотябы жива…»
Пока они рассасывали ледяные шарики, приносящие невероятное облегчение, встал вопрос о дальнейшем выживании.
– Мы не можем ходить в таком виде, – констатировала Лань, окидывая взгляд свои лохмотья. – Мы светимся, как новогодние фонари на помойке. Нужна простая одежда. И новые имена. От Танов нужно отречься полностью.
– О, имена! – встрепенулась Сяофэн, в её глазах блеснул огонёк, которого не было давно. Для дочери учёного мужа это была та сфера, где она чувствовала себя уверенно. – Я придумала!
Она повернулась к младшей сестре.
– Ты будешь Ся Янь. Лето и Яркая красота. Пусть все видят твоё пламенное обаяние, – Сяофэн лукаво улыбнулась. Это имя было идеальной маской, скрывающей колдовскую сущность Мэйлинь под маской простой кокетки.
Мэйлинь, Ся Янь, нахмурилась, оценивая.
– Ся Янь… Звучит… броско. Мне нравится. По крайней мере, не «Цветочек» какая-нибудь.
Затем Сяофэн посмотрела на Лань.
– А ты… ты теперь Лэн Шуан. Холодный Иней. – В её голосе прозвучала лёгкая грусть. Это имя отражало не только новую ледяную ци сестры, но и ту холодную стену, что выросла вокруг её сердца.
Лань кивнула, не выражая эмоций. Имя было подходящим.
– А я буду Линь Ваньюэ, – говорила Сяофэн. – Нежная Луна в Лесу. Хочу тишины, покоя и чтобы меня никто не нашёл.
– Прекрасные имена, Ваньюэ, – с лёгкой иронией произнесла новоявленная Лэн Шуан. – Но чтобы стать этой Луной в лесу, нам сначала нужно выбраться из столицы. Пока все ворота на замке и нас ищут.
– Значит, нам нужен план, – отозвалась Ся Янь, с внезапной деловитостью потирая руки. – И еда. План – это хорошо, но сначала – еда! Я готова продать эту самую заколку за миску лапши!
Сяофэн вздохнула, глядя на свою воодушевлённую младшую «сестру». Их побег только начинался, и первым испытанием был не поиск убежища, а поиск завтрака для трёх бывших принцесс, не имевших ни гроша в кармане. Путь к свободе обещал быть долгим и голодным.
План, предложенный Лань, был прост до гениальности, что, впрочем, не делало его менее унизительным для трёх особ императорской крови. Суть заключалась в том, чтобы отыскать в трущобах самый убогий и, по возможности, пустой домишко и «позаимствовать» у хозяев немного одежды, оставив взамен в качестве платы одну из немногих уцелевших заколок сестёр. Эта идея заставила Мэйлинь поморщиться, будто от запаха тухлой рыбы, а Сяофэн побледнеть так, что её лицо почти слилось с белизной её испачканного воротника. Но альтернативы – расхаживать по улицам в клочьях императорского шёлка, крича о своём происхождении, – попросту не существовало.
Их «благородной целью» стала лачуга на самой задворках, от которой так и веяло нищетой, вчерашней жареной рыбой и отчаянием. Судя по гробовой тишине, хозяев не было дома – они, видимо, отправились на рассвете на тяжёлую работу.
– Ты – самая проворная, – без тени сомнения заявила Лань, указывая на Сяофэн взглядом полководца, отправляющего лучшего лазутчика на верную смерть.
– Я? Проворная? – пискнула Сяофэн, с ужасом глядя на крошечное, заляпанное грязью окошко под самой крышей.
Процесс, уже опробованный при бегстве из храма, повторился с удвоенным комизмом. Сяофэн, подсаженная сестрами, с трудом втиснула в проём голову и плечи, но её бёдра, воспитанные на дворцовой кухне, намертво застряли в раме. Она беспомощно повисла, болтая ногами в воздухе и напоминая не то гусеницу, не то очень неудачно застрявшую курицу.
– Толкай! – прошипела она в пространство лачуги, её голос был приглушён стеной.
– Я толкаю! – огрызнулась Мэйлинь, с силой упираясь руками ей в ягодицы. – Ты слишком много ела этих сливочных пирожных в дворце!
Лань, наблюдавшая за этой суматохой с каменным лицом, на котором читалась вся глубина её отчаяния от необходимости командовать таким «спецназом», наконец не выдержала. Она молча подошла, оценила ситуацию и с силой, не чуждой деревенскому кузнецу, толкнула Сяофэн в самое уязвимое место.
Раздался глухой удар о что-то мягкое внутри (судя по звуку, о соломенную подстилку), а затем приглушённое, полное боли и обиды: «Ой-ой-ой-ой!..»
Мэйлинь, оставшись снаружи, удовлетворённо вытерла руки о свои лохмотья.
– Ну вот. Проникли. Теперь бы только не наткнуться на хозяев. А то объяснять, что принцесса императорской крови застряла у них в окне, будет несколько… неловко.
Лань лишь вздохнула, предвкушая, какие ещё испытания готовит им этот «простой до гениальности» план. А изнутри лачуги уже доносились звуки возни и сдержанные возгласы Сяофэн, нашедшей, судя по всему, сундук с «сокровищами».
Внутри лачуги царили теснота, полумрак и стойкий дух дешёвого рисового вина, смешанный с запахом рыбы и пота. Тан Сяофэн, потирая ушибленный при падении лоб, с отвращением озиралась. В углу она нащупала ногой грубый деревянный сундук.
– Здесь есть сундук! – прошептала она в щель под окном, стараясь не дышать слишком глубоко.
– Ну и что в нём? – с наигранной надеждой спросила Тан Мэйлинь, всё ещё стоявшая снаружи. – Может, хоть какой-то простенький шёлк? Или, на худой конец, не поношенный бархат?
– Две поношенные рубахи, одна штанина с дыркой на колене и что-то… о боги, похожее на портянки, – доложила Сяофэн голосом, полным глубочайшего презрения, как будто она обнаружила не одежду, а гнездо ядовитых змей.
Тан Мэйлинь скривилась так, будто ей предложили надеть дохлую крысу.
– Фу! Ни за что! Я лучше буду ходить в своём платье! Оно хоть и порвано, но из императорского шёлка!
– Твоё «платье» висит на тебе клочьями и привлекает больше внимания, чем алое знамя императора на параде, – холодно и безапелляционно парировала Тан Лань. – Бери. И побыстрее.
Драгоценная добыча была выброшена через окно. Процесс переодевания на грязной земле за лачугой, в кустах, пахнущих чем-то кислым, стал новым испытанием для их аристократических душ.
Тан Мэйлинь, получившая простую крестьянскую блузу из грубой ткани и поношенные штаны, смотрела на себя с неподдельным ужасом.
– Это… это колется! – жаловалась она, ёрзая всем телом, как будто её осыпали крапивой. – И оно пахнет луком! Я теперь буду пахнуть, как деревенский кухарка!
Тан Сяофэн, облачившаяся в нечто бесформенное, серое и безвозвратно утратившее форму, выглядела совершенно потерянной. Широкие штаны постоянно норовили сползти с её тонкой талии, и она то и дело подтягивала их, краснея от смущения.
Тан Лань оказалась единственной, кто отнёсся к процессу с мрачной практичностью и стоицизмом. Она молча надела свою поношенную одежду, подобрала волосы в тугой, неброский узел и теперь выглядела как суровая, замкнутая, но странно благородная крестьянка, в чьих глазах читалась вековая усталость от тягот жизни.
– Ну как я? – с надрывом в голосе спросила Тан Мэйлинь, безуспешно пытаясь оттянуть грубую ткань блузы на себе, чтобы придать ей хоть какое-то подобие фасона.
– Как крестьянка, которая только что стащила у соседа курицу и отчаянно боится, что её сейчас поймают и побьют, – безжалостно и честно констатировала Тан Лань.
– А я? – робко, чуть не плача, спросила Тан Сяофэн, указывая на свои мешковатые одеяния.
– Как молодой учёный муж, который впервые в жизни переоделся в женское платье для розыгрыша и теперь смертельно смущён и хочет провалиться сквозь землю, – последовал не менее беспристрастный вердикт.
Они переглянулись. Три императорские дочери, потомки великого рода Тан, стояли в грязных, неудобных, ворованных обносках, пропахших луком, потом и безысходностью. И вдруг Тан Мэйлинь фыркнула. Тан Лань не выдержала и тихо хихикнула. Даже на лице Тан Сяофэн дрогнули губы, и она издала короткий, сдавленный смешок. Их смех, тихий, нервный и немного истеричный, прозвучал в утреннем воздухе. Они были грязные, голодные, несчастные и выглядели до смешного нелепо. Но они были живы. Они были свободны. И они были замаскированы. Это был не самый элегантный и уж точно не самый достойный, но невероятно важный шаг в их новом, полном неизвестности и приключений существовании.
Следующей задачей стал завтрак. Императорские заколки, даже самые скромные, в мире трущоб имели вес. Тан Лань, теперь Лэн Шуан, с каменным лицом протянула одну из них старой торговке у дороги, продававшей пресные лепёшки с маленькой жаровни. Женщина с расширенными от изумления глазами схватила украшение, покрутила его на свету, а затем, бормоча благословения невесть откуда взявшимся благородным госпожам, сунула им в руки целую стопку дымящихся лепёшек, завернутых в грубую бумагу.
Тан Мэйлинь (Ся Янь) с жадностью впилась в свою долю.
– Фу, она сухая! – пробурчала она с полным ртом. – И совсем без вкуса!
– Это еда, а не дворцовый пир, – сухо заметила Лэн Шуан, но и она ела с непривычной для себя скоростью. Лепёшки были грубыми, но сытными, и каждая крошка придавала сил.
Поев, они двинулись дальше, превратившись в три серые, неприметные фигуры в толпе. Линь Ваньюэ (Сяофэн) взяла на себя роль проводника, вспоминая карты, которые она когда-то видела в библиотеке отца.
– Нам нужно к Западным воротам, – шептала она, ловко лавируя между тележками, носильщиками и кричащими зазывалами. – Оттуда начинается Великий Западный Тракт. Он ведёт в город… – она на мгновение запнулась, выдумывая название на ходу, – … в город Аньцюань. Говорят, там тихо и далеко от столичных бурь.
Они пробирались, опустив головы, аккуратно обходя любой намёк на присутствие стражи. Их сердца замирали каждый раз, когда они видели чёрные мундиры городской стражи или, что было страшнее, молчаливых демонов в простой одежде, чьи глаза зловеще сканировали толпу. Но хаос большого рынка – «Цаоши», как называли такое место, – был их лучшим союзником. Крики торговцев, рёв скота, запахи специй, пота и жаровен создавали идеальную завесу. Они растворялись в этом людском море, как три капли воды в бурной реке.
Наконец, миновав последние ряды лавок с шелками и фарфором, которые теперь вызывали у них лишь горькую усмешку, они вышли к началу широкой мощёной дороги. Это был Великий Западный Тракт, уходивший вдаль, за горизонт, в сторону синеющих гор. У самых ворот кипела жизнь: собирались караваны, погонщики кричали на упрямых ослов, паломники в простых одеждах готовились к долгому пути.
Три сестры остановились на краю этой оживлённой дороги. Позади оставался шумный, враждебный город. Впереди лежала неизвестность – долгая дорога, голод, опасности и призрачный город Аньцюань, символ надежды на спокойную жизнь. Они переглянулись. В их глазах уже не было паники, лишь усталая решимость. Сделав глубокий вдох, они влились в поток путников и сделали свои первые шаги по дороге, ведущей прочь от их прошлой жизни.
