Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"
Автор книги: Фэйинь Юй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 38 страниц)
Глава 15
Воздух в саду был густ, как патока, и сладок от аромата деревьев. По нему струились нежные, печальные звуки циня – идеальный саундтрек для меланхоличной драмы. Музыкант, вложивший в свой инструмент всю скорбь мира, выводил замысловатую мелодию, от которой у слуг, застывших поодаль, наворачивались на глаза слезы. Они, затаив дыхание, превратились в живой сад каменных изваяний, боясь чихнуть или кашлянуть и нарушить умиротворяющую, хоть и натянутую, как струна циня, атмосферу.
Но главная героиня сего представления, госпожа Тан Лань, упрямо отказывалась играть по нотам. Пока музыкант источал артистическую тоску, в её голове бушевал настоящий мысленный тайфун. Обрывки воспоминаний, логические цепочки и подозрения носились вихрем, словно осенние листья в ураган. Молодая. Красивая. Ссора. Мотив. Помеха… Мысли метались, сталкивались и, наконец, с щелчком, который был почти слышен физически, сложились в идеальный пазл.
«Я была уверена, что это Сяофэн… Всё сходится: её жених из бюро, он отвлек стражника… У неё мотив – я первородная, дочь императрицы, а она – дочь наложницы. Я – помеха на её пути… Но теперь помеха – Мэйлинь… я больше не угроза. Но я спорила у озера не с Сяофэй, с молодой красивой девушкой. С кем?»
Тан Лань, потерла переносицу у бровей, она так устала от этих всех мыслей.
«Если не Сяофэн, то кто?»
– Так! – воскликнула Тан Лань, и её нога с силой шлепнулась о каменную плиту.
Звук циня оборвался на самой высокой, трогательной ноте, словно музыканту внезапно сели на горло. Бедняга замер в позе «ой, щас будет скандал», испуганно вжав голову в плечи, словно пытаясь спрятаться в собственный воротник. Хор каменных изваяний-слуг разом повернул головы в её сторону, а их взоры, полные неподдельного ужаса и немого вопроса «Чем мы это заслужили?», устремились на госпожу.
Наступила тишина, более громкая, чем любая музыка. Было ясно, что садовая драма с элементами меланхолии только что перешла в детективный триллер с элементами внезапного озарения и топота ногами.
Прозвучавшее «Так!» повисло в воздухе, такое же неуместное и оглушительное, как гром среди ясного садового неба. Тан Лань очнулась, будто вынырнув из бурных вод собственного сознания, и с лёгким смущением махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху, оказавшуюся её же внезапным озарением.
– Ничего, ничего… Продолжайте, – её голос прозвучал рассеянно, словно доносясь из другой комнаты, абсолютно не соответствуя грохоту, который секунду назад учинила её нога.
Музыкант, чья душа, казалось, уже успела на полпути вознестись к небесам от испуга, робко опустился обратно на землю. Он тронул струны, и музыка возобновилась, но прежней магии уже не было. Это была уже не печальная поэзия, а просто набор звуков, механическое треньканье, лишённое души. Заколдованный круг тишины и созерцания был безвозвратно разорван грубым вторжением реальности.
Тан Лань сидела с видом светской дамы, исполняющей свой долг, но её разум более не мог сосредоточиться. Мысли, подхлёстываемые внезапной догадкой, вновь понеслись вскачь. Значит, после разговора со второй сестрой ко мне подошла кто-то ещё… Третья госпожа? Но зачем? Или… кто-то совсем другой? Придворная дама? Наложница? Каждый вопрос был острым, как клинок, но монотонная, унылая музыка затуманивала их лезвия, обволакивая чувством безысходности и сладкой, удушающей тоски.
Ей стало невыносимо скучно. В клане всегда кипела жизнь: лязг оружия на тренировочном плацу, долгие патрули, во время которых можно было болтать о чём угодно, уютное утомление после починки снаряжения, дурацкие шутки и потасовки с другими учениками… А здесь… Здесь нужно было просто сидеть. Сидеть и делать вид, что получаешь наслаждение от того, что какой-то несчастный человек часами выщипывает одну и ту же тоскливую мелодию, пока твой собственный ум разрывается от куда более важных загадок. Это была пытка утончённостью, и Тан Лань готова была вновь топнуть ногой – уже от скуки.
Её взгляд, томный и полный неизбывной тоски, скользнул по свиткам, аккуратно разложенным на лаковом столике из красного дерева. Каждый сверток манил её обещанием побега – в мир знаний, интригующих загадок или, на худой конец, просто в иную реальность, где не приходилось часами слушать унылое треньканье. О, как бы она сейчас читала! Погрузившись в текст с головой, забыв о притворстве и условностях… Но нет. Она не могла. Эта простая, банальная свобода была для нее запретным плодом.
И это осознание своей добровольной пленности, этой тотальной беспомощности, которую приходилось тщательно скрывать под маской почтительности, жгло её изнутри сильнее, чем любая физическая рана. Это была пытка томительной праздностью, утонченной и оттого ещё более невыносимой.
Не в силах сдержать наплыва досады, Тан Лань с силой поморщилась и принялась тереть виски кончиками пальцев, будто пытаясь втереть в себя крупицы здравого смысла или же выдавить из головы навязчивую мелодию. А затем громко, на весь сад, выдохнула – звук, в котором смешались разочарование и бессилие.
Этого оказалось достаточно. Музыка опять оборвалась, на сей раз с жалобным дребезжанием струны. Музыкант замер, безуспешно пытаясь стать частью пейзажа. Хор слуг вновь обратился в каменные изваяния, на их лицах застыл немой и панический вопрос: «В чём на сей раз наши немые провинности?»
Эти вечно испуганные взгляды, эта гробовая тишина, нарушаемая лишь шепотом листьев, эта подавляющая, давящая роскошь и вынужденное безделье – всё это, словно тиски, сжимало её сердце. Она была птицей в золотой клетке, где даже взмах крыльев воспринимался как угроза устоявшемуся порядку вещей.
Внезапно, словно пружина, долго сжимавшаяся в тисках условностей, Тан Лань резко встала. Шелковые подушки, верные спутницы её вынужденного безделья, были отброшены с таким пренебрежением, словно это были не предметы роскоши, а оковы. Движение её было порывистым, резким, донельзя несвойственным той чопорной и сдержанной госпоже, какой её знали обитатели дворца. Ошеломленный евнух позади неё инстинктивно отпрянул, будто перед ним возникло неожиданное и опасное явление природы.
– Надоело! – провозгласила она громко и четко, отсекая одним махом все хитросплетения придворного этикета. Её голос, прозвучавший как удар хлыста, разрезал умиротворённую атмосферу сада. – Я хочу гулять по городу! Сейчас же!
Эти слова повисли в воздухе, густыми и невообразимыми, словно свинцовые облака. Они повергли всё окружение в состояние, близкое к кататонии. Гулять? По городу? Первая госпожа? Без торжественного выезда, без освящённой традицией причины? Просто так, по велению скуки? Это было настолько немыслимо, так радикально выбивалось из всех сводов правил, что даже всепоглощающий страх на мгновение отступил, смытый волной чистого, беспримесного изумления.
А Тан Лань, не дав им опомниться, уже повернулась к своему верному теневому, Лу Синю. Стражник стоял, у входа в беседку, его поза была воплощением готовности и дисциплины.
– Готовься, стражник, – бросила она, и в её голосе звенела сталь, не терпящая возражений. – Мы выходим.
И в этих простых словах звучал не приказ, а глоток долгожданной свободы, сметающий на своём пути все преграды этикета.
Глава 16
Выход первой госпожи в город напоминал небольшой, но до крайности чопорный кортеж, движущийся сквозь шумную вольницу улиц подобно холодной, молчаливой ладье, плывущей по бурной реке. Две служанки, включая бдительную Цуй Хуа, чей взгляд метался как стражничий меч, пара бесстрастных евнухов и неотступная тень Лу Синя – все они окружали Тан Лань, создавая вокруг неё невидимую, но ощутимую стену отчуждения, отгораживающую её от живой, пульсирующей жизни рынка.
Внутри же этой стены бушевала тихая буря. Снеже приходилось сжимать себя изнутри, заковывая природное любопытство в ледяные доспехи чужого высокомерия. Её так и тянуло – остановиться у каждого второго лотка, потрогать пальцами грубую ткань, вдохнуть полной грудью пьянящий коктейль из ароматов пряностей, рассмотреть замысловатые игрушки, вырезанные руками мастеров. Но она помнила: она – Тан Лань. Хмурая, высокомерная, презирающая толпу принцесса. Её удел – лишь изредка позволять себе короткий, равнодушный взгляд на что-то особенно яркое, в то время как внутри всё её естество кричало от неподдельного интереса.
Это было мучительно. Как надеть на себя тесные, неудобные доспехи, сквозь которые почти ничего не чувствуешь, кроме тяжести собственной маски. В её душе поселилась тихая, ноющая грусть от этого добровольного заточения в чужом, чопорном образе.
И тут она их увидела. В плетёной корзине у пожилой торговки, чье лицо было испещрено морщинами, как картой прожитых лет, лежали странные, мохнатые, красновато-коричневые фрукты, до смешного похожие на свернувшихся клубком спящих ежиков. Снежа никогда таких не видела. Её любопытство, словно натянутая тетива, вдруг пересилило всю осторожность. Сделав пару небрежных шагов к лотку и стараясь придать лицу выражение снисходительной заинтересованности, она указала на диковинку кончиком веера.
– Что это за плоды? – спросила она, и её голос, к собственному ужасу, прозвучал чуть менее ледяно и чуть более заинтересованно, чем диктовала роль хмурой аристократки.
В этот самый миг, когда её маска на мгновение дала трещину, обнажив живой интерес, пространство вокруг исказилось. Мимо, рассекая толпу с напором барбизонского кабана, движимого важностью собственной персоны, прошёл грузный мужчина в дорогих, но лишённых изящного флёра дворцовых одеждах – типичный чиновник средней руки или разбогатевший торговец, имеющий дела с казной. Он явно куда-то спешил и, не удостаивая окружающих взглядом, грубо толкнул торговку плечом, как отодвигают надоевшую ветку на тропинке.
– Ай! – вскрикнула женщина, и её вопль, короткий и полный боли, был похож на треск сухой ветки. Плетёная корзина выскользнула из её ослабевших пальцев. Диковинные мохнатые фрукты, эти смешные ежики, покатились по грязной мостовой, превращаясь в жалкий, пыльный мусор.
На лице торговки застыл немой ужас. Она уже мысленно прощалась не только с товаром, но и с надеждой на пропитание, с крохами заработка, которые должны были стать наградой за долгий день.
И в груди Тан Лань что-то щёлкнуло. Терпеливо собиравшаяся неделями подавленная тоска, вся горечь фальши, вся ярость от несправедливости этого невыносимого мира, где сильные безнаказанно обижают слабых, вырвалась наружу одним яростным, очищающим порывом. Лёд высокомерия растрескался, обнажив стальную волю.
– Эй, болван! – её голос, обычно томный и низкий, прозвучал резко и властно, как удар бича, заставляя всех окружающих вздрогнуть и инстинктивно замолкнуть. – Куда прешь, не видя ничего вокруг? Вернись и извинись перед ней! Немедленно!
Мужчина, уже было растворившийся в толпе, обернулся, готовый огрызнуться на дерзкую незнакомку. Но его взгляд скользнул по дорогим, безупречного кроя одеждам, оценил свиту, замер на мрачной, как грозовая туча, фигуре стража за её спиной. Наглая самоуверенность в его глазах мгновенно утонула, сменившись растерянным, а затем и откровенно испуганным пониманием. Он замер в нерешительности, словно букашка, внезапно оказавшаяся под сапогом.
А Тан Лань, не дожидаясь его реакции, уже склонилась над грязной мостовой. Её движения, лишённые привычной изнеженной грации, были резкими, угловатыми, полными возмущения – благородного гнева, пожиравшего все условности. Она, не глядя ни на кого, принялась собирать рассыпанные мохнатые плоды, один за другим возвращая их в плетёную корзину.
Зрелище это было настолько немыслимым, что повергло всё окружение в состояние, близкое к катарсису. Слуги и евнухи застыли с каменными, ничего не выражающими лицами; их сознание, воспитанное в строгих иерархиях, отказывалось воспринимать происходящее: Первая госпожа. На коленях. Поднимает фрукты с земли. Собственными руками. Это был апокалипсис в миниатюре, крушение всех основ мироздания.
Но настоящая драма разворачивалась в душе Лу Синя. Его мир, выстроенный на фундаменте ненависти и долга, рушился окончательно и бесповоротно. Его рука инстинктивно легла на рукоять меча, когда её властный крик прорезал воздух – старый рефлекс, выточенный годами службы. Но что ему было делать? Защищать её от… её собственного, пусть и шокирующего, порыва? Он видел, как тонкая ткань её дорогих, расшитых рукавов безжалостно пачкается в уличной пыли. Внутри него бушевала немая буря. Это унижение её собственного достоинства! Её статуса! Почему она это делает?
Разум лихорадочно искал привычные оправдания в ядовитых категориях: Это новый, изощрённый способ показать своё презрение к окружающим? Унизить их, демонстративно унизив себя? Но нет. Его взгляд, заточенный на малейшие оттенки лжи, снова уловил ту же искренность, что и в тот день, когда она упала со стула. Ту же прямоту, лишённую расчёта. И это пугало. Его ненависть, привыкшая к определённой цели, металась в клетке, не находя выхода, потому что не могла найти себе привычную жертву. Он ненавидел её – но кого он ненавидел сейчас? Принцессу, пачкающую руки ради старухи? Или тот внезапный луч света, что слепил его, привыкшего к темноте?
Торговец же, окончательно сражённый её гневом и собственным страхом, не нашёл иного выхода, кроме как рухнуть на колени. Мостовая отозвалась глухим стуком. Его тучное тело сжалось в комок унижения и ужаса.
– Простите, ваша светлость! Я не заметил! Не видел вас! – его голос дрожал, сливаясь с гулом толпы.
– Не передо мной! – рявкнула Тан Лань, поднимаясь во весь рост и смахивая пыль с пальцев с видом разгневанной богини, лишь слегка запачкавшей руки в мире смертных. Её жест был отточен и полон презрения. – Перед этой женщиной! Она же тебе не дорогу перешла!
Чиновник, будто марионетка, повинуясь её властному тону, резко развернулся к ошеломлённой торговке, чьё лицо выражало полную прострацию от происходящего.
– П-прости, старуха! – залепетал он, тычась лбом в её сторону.
– И теперь заплати ей за испорченное! – отчеканила Тан Лань, и её слова повисли в воздухе неоспоримым приговором.
Мужчина поспешно, почти истерично, сунул торговке в огрубевшие ладони пригоршню монет – сумму, явно превышающую стоимость всех её «ежиков» вместе взятых. И, не поднимая головы, пятясь, как побитая собака, он пулей вылетел из эпицентра разгорающегося скандала, жадно глотая воздух и растворяясь в спасительной толпе.
Тяжелое дыхание Тан Лань постепенно утихало, но внутри всё ещё бушевали остатки благородного гнева. Взгляд её упал на корзину со злополучными плодами, которые, казалось, и стали причиной всего этого мелкого апокалипсиса.
– Я покупаю это всё, – объявила она торговке уже более спокойным, но не допускающим возражений тоном. – Что это за фрукты?
– Э-это личжи, ваша светлость, – прошептала старуха, всё ещё не веря своему внезапному финансовому счастью и тому, что знатная дама интересуется столь простой вещью.
Тан Лань кивнула с видом эксперта, оценивающего редкие драгоценности. Один из евнухов, наконец очнувшись от ступора, поспешил расплатиться, производя с монетами такой шум, будто откупоривал шампанское после долгой осады.
Она двинулась дальше, держа в руках веточку с причудливыми мохнатыми шариками, с искренним любопытством разглядывая диковинный плод. Позади же её свита передвигалась в гробовом молчании, будто переваривая не обед, а только что случившийся акт гражданской доблести, совершенно не вписывающийся в должностные инструкции.
А Лу Синь шёл за ней, и его взгляд, обычно полный кристально чистой ненависти, теперь был наполнен самой что ни на есть бездонной, экзистенциальной тревогой. Он был готов ко лжи, к жестокости, к интригам. Он был вооружен против кинжалов и ядов. Но он совершенно не был готов к… внезапной справедливости. Это ломало всю его боевую стратегию. И заставляло смотреть на спину своей госпожи не только с привычной злобой, но и с щемящим, крайне неудобным интересом.
И тут Тан Лань, всё ещё увлечённо изучая личжи, резко развернулась к нему.
– Как это кушать? – спросила она с непосредственностью ребёнка, найдшего странного жука.
Взгляд Лу Синя, и без того полный смятения, стал похож на взгляд человека, внезапно увидевшего, как его лошадь заговорила. Его глаза расширились до размера тех самых личжи. Видя эту панику на обычно каменном лице стража, Тан Лань вдруг осознала: «А ведь принцесса, наверное, должна знать такие элементарные вещи!».
– Эээ… потом поем, – пробормотала она, с внезапным жаром делая вид, что просто проверяла его бдительность вопросом о потенциальном яде. И, развернувшись на каблуках, поспешила идти дальше, стараясь придать своей спине как можно больше надменной величественности, в то время как её уши предательски алели.
Глава 17
Тан Лань замедлила шаг, её взгляд скользнул по скромной, потёртой вывеске с иероглифами «Лекарня Либо». В памяти, словно из глубин озера, всплыло бледное, исхудавшее лицо Ван Широнга – призрак былой боли и милосердия. Интересно, как он сегодня? – мелькнула беглая, почти невесомая мысль. Но с целым кортежем слуг и евнухов, превращающим любое её появление в государственное событие, зайти было невозможно. Придётся снова переодеться служанкой через пару дней, – с лёгкой, едва заметной улыбкой решила про себя Снежа, уже предвкушая вкус свободы и простора.
В этот самый миг, когда её мысли витали в планах тайных вылазок, из-за дверей лекарни донёсся звук, врезавшийся в тишину улицы, как кинжал. Это был не крик боли, не стон отчаяния. Это был оглушительный, леденящий душу вопль чистого, животного, первобытного ужаса. Звук, от которого кровь стынет в жилах, а по коже бегут мурашки.
Дверь с грохотом распахнулась, будто её выбили изнутри. Из тёмного проёма, спотыкаясь, давя друг друга, выплеснулось несколько человек – перепуганные пациенты и бледный как полотно подмастерье. Их лица, искажённые гримасой абсолютного страха, были обращены назад, в чёрную пасть двери.
– Демон! Демон внутри! – завопил один из них, его голос сорвался на визгливую, безумную ноту. Он, не помня себя, тыкал дрожащим пальцем в зияющий тёмный проём, откуда, казалось, веяло ледяным дыханием потустороннего ужаса.
Для Снежи этот вопль сработал точь-в-точь как звук боевой трубы, призывающей её родной клан на поле брани. Древний рефлекс воина, отточенный в сражениях с порождениями тьмы на руинах её дома, сработал куда быстрее, чем томные манеры светской дамы. Она не раздумывала. Она рванула вперёд, вглубь лекарни, забыв о своём новом хрупком теле, о вопиющем отсутствии физической силы и о целом кортеже слуг, чьи рты разом открылись в немом ужасе.
Она влетела внутрь, и её взору открылась картина, достойная кисти безумного художника, одержимого кошмарами. В центре комнаты клубилось нечто, напоминавшее плотный, маслянистый дым с кровавыми прожилками. Оно пульсировало, издавая низкое, противное гудение, от которого зубы начинали ныть. И в самом его эпицентре, беспомощно брыкаясь, словно марионетка, завис в воздухе бедолага Ван Широнг. Его лицо приобрело цвет перезревшей сливы, а глаза закатились, демонстрируя миру лишь жуткие белки.
Тан Лань, на автомате забывшись, потянулась к поясу, чтобы достать меч. Какой меч? – едва не спросила она вслух саму себя. Ты же не в клане, а нежная дама, носящая вместо клинка веера!
И тут же, словно её собственная, весьма воинственная тень, в проёме двери возник Лу Синь. Его меч был уже обнажён, и клинок холодно сверкал в полумраке, словно говоря: «А вот и я, и у меня с собой есть именно то, что нужно». Тан Лань, мгновенно сориентировавшись, подскочила и ловко укрылась за его широкой спиной, вцепившись в его плечо с выражением лица, идеально сочетавшим ужас и полную уверенность в своём телехранителе.
Но что поразило Тан Лань больше всего – так это его реакция. На его лице, видном из-под шлема, не было ни тени страха, ни даже обычного человеческого удивления. Был лишь холодный, собранный, до боли знакомая ярость. Его глаза сузились, глядя на демоническую сущность с таким видом, будто он видел это безобразие уже тысячу раз и ему страшно надоело убирать за кем-то мистический беспорядок.
Он не боится. Он знает, что это такое, – промелькнуло в голове у Снежи, но было не до философских размышлений.
Лу Синь не стал кричать героические лозунги и не бросился в безрассудную атаку. Вместо этого он сделал чёткий, выверенный выпад, и его меч описал в воздухе сложную дугу. Это было не столько атакующее движение, сколько элегантное, почти педантичное «рассеивание» – словно он вносил ясность в хаотичную композицию из тёмного ци.
Тёмное ци взревело – беззвучным, раздирающим душу вибрацией, явно не ожидая встретить кого-то, кто не поддаётся панике и действует с убийственной эффективностью. Оно метнулось в сторону, и его «хватка» ослабла. Ван Широнг с глухим стуком, больше похожим на шлепок мокрой тряпки, рухнул на пол, где и принялся закашливаться и судорожно хватать ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.
Сущность, напоминавшая гигантскую летучую мышь, слепленную из теней и дурного настроения, на мгновение замерла, оценивая нового противника с явным неудовольствием. Лу Синь встал между ней и Тан Лань, его поза была неприступной крепостью, излучающей вежливую, но недвусмысленную угрозу. Он не атаковал дальше, лишь издал низкий, предупреждающий ворчащий звук, больше звериный, чем человеческий, явно означавший: «Убирайся, пока не поздно».
И демон, словно признавая, что сегодня он явно ошибся локацией и противником, резко рванул к дальней стене. Он не прошёл сквозь неё с грохотом, а просто растворился в тенях, будто его и не было, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и всеобщее ощущение полнейшей сюрреалистичности произошедшего.
В лекарне воцарилась гробовая тишина, густая и тяжёлая, как похоронный саван. Её нарушали лишь два звука: низкое, сдерживаемое дыхание Лу Синя, выходившее из его груди глухими раскатами, да и хриплые, прерывистые всхлипывания раненого стража, распластавшегося на полу.
Тан Лань всё ещё стояла, прислонившись к спине Лу Синя, как к скале посреди бушующего моря. Сердце её колотилось где-то в горле, отдаваясь звоном в ушах. Она смотрела на его широкую спину, на напряжённые мышцы под тканью, на клинок, всё ещё замерший в готовности к бою и холодно поблёскивавший в полумгле. Вопросы вихрем крутились в её голове, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. Откуда простой стражник знает, как сражаться с демонами? Почему в его глазах не было страха, а лишь холодная ярость, знакомая мне, воину клана? Что это за тварь вообще делала здесь, в самом сердце города, атакуя именно Ван Широнга?
Лу Синь же, ощущая её взгляд на своей спине, медленно обернулся. Его собственный взгляд упал на её лицо, и он увидел в её широких глазах неподдельный испуг и растерянность – те эмоции, которых он никогда не видел у надменной принцессы. И в тот же миг он ощутил на своей спине лёгкое давление её пальцев, всё ещё вцепившихся в его плечо. По его спине пробежала волна тепла – странного, непривычного, от которого стало не по себе. Не от неприязни, а от чего-то более глубокого и тревожного, от смущения, граничащего со страхом перед этой внезапной близостью.
Но Тан Лань уже опомнилась. Сбросив оцепенение, она резко рванулась прочь от него, бросившись к Вану и опускаясь на колени на пыльный пол рядом с ним.
– Жив? Дышишь? – её голос звучал резко, по-командирски, без намёка на томные нотки светской дамы.
Тот, всё ещё не в силах говорить, лишь слабо кивнул, закашлявшись. В его глазах, полных слёз от напряжения, читался не прошедший ужас – животный, всепоглощающий страх перед лицом необъяснимого зла.
Лу Синь медленно, почти нехотя, вложил меч в ножны. Звук скользящей стали поставил точку в короткой, но яростной схватке. Он обернулся, и его взгляд, тяжёлый и нечитаемый, как свинцовое небо перед грозой, упал на Тан Лань, склонившуюся над покалеченным стражником. В его глазах не было ответов на немые вопросы, бушевавшие в её душе. Была лишь новая, ещё более глубокая и непреодолимая пропасть между ними, внезапно пролегшая сквозь привычную ненависть. И тень чего-то гораздо более древнего и опасного, чем мелкие дворцовые интриги, нависла над ними обоими, сжимая пространство вокруг.
– Забрать его! Немедленно! – голос Тан Лань прозвучал резко и властно, словно удар хлыста, разрезая ошеломлённую тишину. – В мой дворец. Найдите лучших лекарей. Он будет под моей защитой.
Слуги и евнухи заморгали, не веря своим ушам. Их мозги, воспитанные в строгих законах иерархии, отказывались воспринимать этот приказ. Забрать в дворец? Обесчещенного, покалеченного простого стража? Лечить за счёт первой госпожи? Это было настолько немыслимо, что даже страх перед её гневом на мгновение отступил перед всепоглощающим изумлением. Цуй Хуа смотрела на Тан Лань с таким выражением, будто та объявила о намерении впрячься в телегу и лететь на луну.
Лишь Сяо Вэй, вбежавшая внутрь следом за всеми, не удивилась. Её доброе, круглое лицо исказилось от немой жалости к несчастному Вану, и она, не дожидаясь повторения приказа, тут же бросилась организовывать носилки, растормошив и толкая остолбеневших слуг.
– Шевелитесь! – рявкнула Тан Лань, и в её голосе зазвенела закалённая сталь, та самая, что режет без раздумий. Это заставило всех вздрогнуть и броситься выполнять приказ с лихорадочной поспешностью.
Когда Ван Широнга унесли на импровизированных носилках, а суета немного улеглась, взгляд Тан Лань снова упал на Лу Синя. Он стоял неподвижно, вживаясь в свою роль безмолвной, невидимой тени, отстранённо наблюдая за происходящим. Но её цепкий взгляд, привыкший подмечать детали, сразу же выхватил крошечное, но зловещее тёмное пятно, проступающее на его латном наплечнике. Оно медленно расползалось, густея на холодном металле.
Кровь.
Её вопросы к нему множились с каждой секундой, нарастая, как снежный ком, но сейчас требовалось нечто иное – действие, простое и ясное.
– Сяо Вэй, проследи, чтобы с Широнгом всё было хорошо, – отдала она короткое распоряжение, и служанка, молча кивнув, тут же выскочила наружу, уводя за собой последних ошарашенных слуг, словно утят. В опустевшей лекарне, среди разгрома и густого, терпкого воздуха, сплетённого из ароматов целебных трав и страха, остались лишь они двое.
– Садись, – тихо, но не терпяще возражений, сказала Тан Лань, указывая на грубый обрубок дерева, служивший здесь табуретом. – Сними шлем и наплечник.
Лу Синь замер. Его взгляд из-под нависшего козырька шлема был тяжёлым и непроницаемым, словно щит. Он колебался секунду, и в этой паузе витал немой, но яростный внутренний протест. Он кричал против этой вынужденной близости, против унизительной необходимости быть обязанным ей, принимать помощь от того, кого он презирал.
– Это приказ, – добавила она, и в её голосе не было ни злобы, ни высокомерия – лишь усталая, но непоколебимая настойчивость.
Медленно, почти механически, словно каждое движение давалось с огромным усилием воли, он подчинился. Пальцы в грубых перчатках расстегнули застёжки, сняли шлем. Его лицо, обычно скрытое сталью, предстало перед ней – бледное от напряжения, с резко очерченными скулами и влажными от пота висками. Он снял наплечник, обнажив прорезанный рукав поддоспешника и неглубокую, но кровавую рану на плече, откуда сочилась алая нить.
Тан Лань, не говоря ни слова, отыскала на полках чистую льняную ткань и чашу с водой. Она подошла к нему, и её пальцы, движения которых были удивительно нежными, точными и уверенными для изнеженной знатной барышни, принялись за работу, которую, казалось, она проделывала тысячу раз.
Внутри Лу Синя бушевал хаотичный вихрь, каждый виток которого рвал на части привычную броню его ненависти.
Он ненавидел каждое её прикосновение. Лёгкие, точные касания её пальцев обжигали его кожу, словно раскалённое железо. Он, мститель, стоический воин, чья воля была закалена в огне страданий, сидел теперь, покорно склонив голову, пока та, кого он поклялся уничтожить, перевязывала его рану. Это было пыткой, куда более изощрённой, чем любая физическая боль – пыткой милосердием, от которого не было защиты.
Его разум, ожидавший неловких, дрожащих рук изнеженной аристократки, которая лишь испачкает всё вокруг, столкнулся с чем-то необъяснимым. Её движения были чёткими, быстрыми, выверенными до мелочей. Она промыла рану, наложила повязку с холодной, безошибочной уверенностью полевого лекаря, делавшего это сотни раз на краю гибели. Это было так же неестественно и пугающе, как и всё остальное в её новом поведении. Откуда? – бился в истерике его внутренний голос. Откуда у тебя эти навыки?
Он чувствовал исходящее от неё тепло, слышал её ровное, спокойное дыхание, так контрастирующее с его собственным сдавленным ритмом. Он уловил лёгкий, чуждый удушливому воздуху дворца запах – не тяжёлых парфюмов, а чего-то чистого и свежего, легкого ветра, приносящего аромат далёких полей и горных трав. Этот запах шёл от её кожи, сбивал с толку, нарушал его концентрацию, заставляя ненависть спотыкаться и терять опору.
И над всем этим царилоглубокое, всепоглощающее недоумение. Оно было главным фоном, на котором метались все остальные чувства. Зачем ты это делаешь? – этот немой вопрос грохотал у него в голове, заглушая всё. Это новая, утончённая игра? Унизить меня, проявив милосердие, чтобы потом с наслаждением наблюдать за моим смятением? Или… И здесь его разум, цепляясь за самое пугающее и невозможное, натыкался на мысль: А что, если это искренне? Что если эта забота – настоящая? Эта мысль разрушала все основы его мира, выбивала почву из-под ног. Ненавидеть можно только зло. А что если перед тобой – не зло?..
Он сидел, напряжённый как струна, готовая лопнуть. Его кулаки были до белизны сжаты на коленях. Он не смотрел на неё, уставившись в потрескавшуюся стену, но каждым нервом, каждой порой чувствовал её присутствие, её лёгкие, жгущие сильнее любой раны прикосновения.
Тан Лань затянула последний узел, и её пальцы, столь ловкие секунду назад, разомкнулись. Она отступила на шаг, будто отходя от законченного полотна.
– Готово, – тихо сказала она, и в уголках её губ дрогнула лёгкая, уставшая улыбка, лишённая всякого высокомерия. – Спасибо, – добавила она просто, без придыханий и театральности. – Если бы не ты… ему бы не выжить.
Она не стала задавать вопросы. Не стала допрашивать его о демонах, о его странном умении, о той тени, что мелькнула в его глазах. Она не потребовала отчёта и не бросила обвиняющий взгляд. Она просто поблагодарила. Искренне, по-человечески. И это стало той последней каплей, что переполнила чашу его смятения.
