Текст книги "Когда небо стало пеплом, а земля инеем. Часть 1 (СИ)"
Автор книги: Фэйинь Юй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 38 страниц)
Глава 81
Зал сиял мрачным великолепием. Вместо некогда украшавших его светлых шелков и изящных нефритовых изделий, повсюду ниспадали тяжёлые знамёна с грозной символикой дома Цан – свирепый чёрный дракон на багровом, как запекшаяся кровь, поле. Воздух был густ и тяжёл, наполнен удушающим ароматом редких, дурманящих благовоний, призванных усмирить злых духов и возвещать о мощи нового повелителя. Придворные, тщательно отобранные Цан Синем или вовремя преклонившие колени, стояли в почтительном, неестественном молчании, потупив взоры.
Цан Синь восседал на троне, высеченном из цельной глыбы чёрного обсидиана, в котором отражались искажённые лица придворных, словно их души уже попали в плен к тени. На нём были тяжёлые парчовые одеяния императорского дома Цан, а в руках он сжимал Скипетр Абсолютной Власти – древний артефакт, вынесенный тайно его верными слугами из гробниц предков тридцать пять лет назад. Каждый предмет одежды, каждый символ был частью до мелочей продуманного ритуала, призванного узаконить его власть в глазах Неба и людей.
Великий Жрец, человек с безразличным, восковым лицом, словно сам уже был живым мертвецом, монотонно возносил молитвы тёмным богам и духам предков Цан. Его голос, заунывный и бесстрастный, эхом разносился под сводами зала:
– … и да примет он бремя власти из когтей дракона тьмы! Да склонятся перед ним все девять земель! Да трепещут враги его и обратятся в прах…
Но слова жреца доносились до Цан Синя как отдалённый гул, будто сквозь толщу мутной воды. Его взгляд, остекленевший и пустой, был устремлён куда-то в пространство за спинами трепещущих сановников, но видел он не их.
«Она сбежала. У меня из-под носа. Прямо перед коронацией».
Мысль жгла его изнутри яростнее любого демонического пламени, острее лезвия. Его пальцы сжали костяную рукоять скипетра так, что та затрещала, грозя рассыпаться в прах. Он должен был чувствовать триумф. Сладкое опьянение возмездия, свершившегося спустя долгие годы ожидания. Вместо этого он ощущал лишь гнетущую, зияющую пустоту и всепоглощающую, навязчивую мысль, вытесняющую всё остальное.
Где она?
– … и да осенит его корона предков, дабы правил он десятью тысячами лет! – провозгласил жрец, и его голос, наконец, достиг ушей Цан Синя, прорвавшись сквозь пелену его мыслей.
Два верных демона-стража, чьи тени казались живыми и угрожающими, приблизились к трону. На бархатных подушках цвета запекшейся крови они несли корону. Она была выкована из тёмного металла, отливающего, как вулканическое стекло, и увенчана острыми шипами, словно венец власти должен был причинять боль тому, кто его носит. В её центре пылал огромный кровавый рубин, внутри которого клубилась тёмная энергия, – око Дракона Тьмы.
Цан Синь автоматически, почти машинально, склонил голову. Холодный, невыносимо тяжёлый металл коснулся его чела. Казалось, он впивается в кожу, в кость, в самое сознание, навеки вдавливая в него бремя власти. В зале раздался низкий, гулкий рёв, вырвавшийся из глоток сотен придворных и демонов:
– Да здравствует Император Цан Синь! Десять тысяч лет! Десять тысяч лет и десять тысяч зим!
Крики, полные не искренней радости, а животного страха и подобострастия, сотрясали стены, сдвигая пыль с резных потолочных балок. Он был коронован. Он достиг всего, о чём грезил в долгие ночи изгнания, всё, ради чего он жил и убивал. Он был императором. Повелителем Поднебесной.
Но когда он поднял голову, и корона отбросила на его лицо зловещую тень, его ясный взгляд – всполохи огня в бездне чёрного – пронзил толпу. Он не смотрел на них. Он искал кого-то. Того, кто не мог и не должен был здесь быть. Он не слышал оглушительных приветствий. В его ушах стоял одинокий, пронзительный звон того самого тревожного колокола, что оповестил о её побеге.
Она обессилена? Ранена… – настойчиво звучало в нём. Голодна. Одна или с сёстрами? Его воображение, обострённое тревогой, рисовало унизительные картины: она, прячущаяся в грязном, пропахшем крысами подвале на окраине города, прижимается к холодной стене… или, хуже того, уже бредущая по пыльной дороге куда-то в никуда, слабая, беззащитная перед любым разбойником.
Внезапно его рука снова сжала подлокотник трона. Под бархатной обивкой дерево затрещало. Великий Император, только что получивший абсолютную власть над жизнью и смертью миллионов, был беспомощен перед одной-единственной мыслью, одной пропавшей пленницей. И эта мысль терзала его сильнее, чем шипы короны на его голове. Трон внезапно показался не вершиной мира, а самой прочной и роскошной клеткой, а он – её пленником.
Его сердце, чёрное, перерождённое демонической энергией, сжалось в груди от странной, мучительной боли – гремучей смеси ярости, жгучего унижения и… леденящего страха. Страха не перед заговором или войной, а перед тем, что её поймают не его люди. Что какая-нибудь шайка грабителей или солдаты-мародёры наткнутся на неё раньше. Что с ней что-то случится. Что эти глаза, в которых он безнадёжно пытался разгадать тайну, он больше никогда не увидит.
– Ваше Величество, – приблизился главный министр, склонившись в почтительном, но не лишённом подобострастия поклоне. – Указы о помиловании для членов клана Тан, как вы и повелели, готовы к распространению по всем провинциям. И… усиленные отряды лейтенанта Гоу продолжают прочесывать окрестности столицы. Мы найдём их. – Министр позволил себе снисходительную улыбку. – Этот побег был актом отчаяния, очень непредсказуемым и недальновидным. Обусловлен лишь животным страхом перед казнью. Уверен, если бы принцессы Тан успели узнать о вашем великодушии…
Цан Синь медленно повернул к нему голову. Движение было плавным, почти змеиным. Искры адского пламени вспыхнули в глубине его глаз, и от этого взгляда у опытного царедворца похолодела кровь в жилах, а слова застряли в горле.
– Не «их», – прошипел император так тихо, что ледяное дыхание коснулось уха министра, и больше никто в зале не услышал. Голос был тихим, но в нём была стальная хватка, способная переломить хребет. – Её. Ищите её. Тан Лань. Мне нужна именно она. Живой. И невредимой. Остальные… – он сделал микроскопическую паузу, и в ней повисла судьба двух других сестёр, – … не имеют никакого значения.
Он поднялся с трона. Его высокая фигура в тяжёлых парчовых одеждах вытянулась во весь рост. Новая корона из чёрного металла отбрасывала на пол длинные, уродливо искажённые тени, которые поползли по залу, заставляя придворных невольно отступать. Коронация закончилась. Все ритуалы были соблюдены, все необходимые клятвы принесены.
Теперь начиналось нечто настоящее. Не подавление мятежей, не управление империей. Начиналась охота. Не на врагов трона, а на одну-единственную женщину, которая сумела украсть у него не победу – победа осталась за ним, – а нечто куда более ценное. Его покой. Его уверенность. И теперь он, всемогущий император, стал пленником единственной цели: найти её, поймать и наконец получить ответ на вопрос, что же она такое. И никакая корона не могла заглушить этот зов.
Второй министр, старый и хитрый царедворец Ли Цзюй, чьё лицо было испещрено морщинами, хранившими тайны трёх правлений, выступил вперёд и с почти театральным почтением ударился лбом о полированный пол.
– Сын Неба, светоч вновь воссиявшей династии Цан! Дворец очищен от мятежных псов, но империя… империя подобна кораблю, брошенному в бушующее море после долгого штиля. Нам нужен твёрдый руль и попутный ветер в паруса! Необходимо немедля издать указы, дабы успокоить встревоженные умы подданных и навести незыблемый порядок во всех девяти землях!
Цан Синь, всё ещё стоявший у трона, медленно кивнул. Его фигура, отягощённая короной и парчой, казалась монолитом, воплощением новой, неумолимой власти. Когда он заговорил, его голос прозвучал низко и весомо, без особых усилий разносясь под сводами зала и заглушая последние шёпоты.
– Первый указ, – возвестил он, и каждое слово падало, как печать. – Об амнистии и лояльности. Отныне все чиновники, военачальники, аристократы и простолюдины Поднебесной, кто добровольно признает власть династии Цан и принесёт клятву верности перед алтарём предков в течение одного лунного месяца, будут прощены за свою прошлую службу узурпаторам Танам. Их ранги, титулы и владения останутся при них. – Он сделал паузу, позволяя этим словам просочиться в сознание придворных.
По залу пронёсся почти слышимый, коллективный вздох облегчения. Это был не просто мудрый, а гениальный ход, способный в одно мгновение обезоружить большую часть потенциальных противников и избежать хаоса массовых чисток. Многие из присутствующих уже мысленно составляли текст клятвы.
– Второй указ, – голос Цан Синя стал твёрже, в нём зазвенела сталь. – О расследовании величайшего злодеяния. Нападение нежити на столицу, осквернившее саму землю империи Цаньхуа, не будет забыто и не останется без ответа. – Его взгляд, холодный и пронзительный, медленно скользнул по рядам придворных, заставляя некоторых невольно съёжиться. – Я назначаю специальную следственную комиссию. Во главе её встанет… – он намеренно задержался, выискивая того, кто не был запятнан связями со старым режимом, и его взгляд упал на молодого, но уже зарекомендовавшего себя неподкупностью чиновника, стоявшего чуть в стороне. – … советник Вэй Хань. Ему предоставляются чрезвычайные полномочия. Любые улики, любые подозрения, сколь бы высоко они ни вели, должны быть расследованы. Все причастные к этому мерзкому ритуалу будут найдены и преданы суду по всей строгости возрождённых законов Цан.
Молодой советник Вэй, бледный от внезапно свалившейся на него ответственности, но с горящими глазами, вышел вперёд и склонился в глубоком поклоне.
– Ваша воля – закон, Сын Неба! Не пощажу ни сил, ни жизни!
Цан Синь кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто, отличное от гнева или отстранённости – удовлетворение от хорошо расставленных шахматных фигур. Он давал империи порядок, а своим подданным – чёткие указания. Но в глубине души он знал, что самый важный приказ уже отдан шепотом, и его исполнение волновало его куда больше, чем все эти государственные дела.
Шум зала, гул голосов, тяжёлый взгляд короны – всё это внезапно растворилось, отступило, как прилив. Для Цан Синя наступила абсолютная тишина, и в ней вспыхнула одна-единственная, яркая и болезненная, как удар кинжалом, память.
Фестиваль.
Воздух тогда был густым и сладким от запаха жареных лепёшек и имбирного чая. Тысячи разноцветных фонарей плыли по тёмному небу, словно стаи светлячков, унося в высь молитвы и надежды. И она… она стояла рядом с ним, не как принцесса и пленница, а просто как женщина. Её лицо в мягком свете фонарей было лишено привычной холодной маски, оно было живым, задумчивым, почти уязвимым.
И тогда он, движимый порывом, который был сильнее всех его расчётов, всей его ненависти, наклонился и прикоснулся губами к её губам.
Это не был поцелуй завоевателя. Это не был поцелуй мести. В тот миг не было ни Трона, ни клана Тан, ни крови, что разделяла их. Было только это – внезапная, шокирующая теплота. Теплота её губ, лёгкий, едва уловимый аромат зимней сливы, что всегда витал вокруг неё. В его демонически холодном существе, выжженном ненавистью, этот прикосновение ощущался как ожог. Но ожог живительный, болезненный и желанный одновременно.
Он помнил, как она замерла, не отталкивая его, но и не отвечая. Её глаза, широко раскрытые, смотрели на него с таким изумлением, что в нём не было ни страха, ни отвращения. Была лишь тихая, всепоглощающая растерянность.
И сейчас, стоя на вершине власти, с короной на голове, он снова ощутил тот вкус на своих губах. Призрачный, неуловимый. И вместе с ним нахлынула волна чувств, таких чуждых, что его сердце сжалось в комок.
Он сжал веки, пытаясь прогнать наваждение. Но картина была ярче и реальнее, чем всё, что происходило вокруг. Фонари, её тёплые губы, тишина между ними, нарушаемая лишь праздничным гомоном где-то вдали.
И он понял, что его охота – это не только желание найти ответ. Это отчаянная, безумная попытка вернуть тот миг. Обрести его снова, даже если для этого придётся перевернуть всю империю.
Глава 82
После нескольких дней изнурительной ходьбы, когда ноги стёрты в кровь, а спина ноет от усталости, удача – в виде вонючей, скрипучей телеги – наконец улыбнулась им. Вернее, это была не удача, а отчаяние. Телега, запряжённая тощей, флегматичной лошадью, перевозила груз сушёной рыбы. Запах был настолько ядрёным и всепроникающим, что от него слезились глаза. Возница, угрюмый старик с лицом, как у вяленой дыни, за небольшой медяк (их последний) согласился подвезти трёх «сестричек» до следующей деревни. Телега была забита мешками, и единственное относительно свободное место находилось на узкой скамье рядом с возницей.
– Я сяду спереди! – тут же заявила Мэйлинь (Ся Янь), пытаясь взобраться на подножку. – Меня укачивает, мне нужен воздух!
– Воздух? – фыркнула Сяофэн (Линь Ваньюэ), цепляясь за край телеги. – Там пахнет ещё сильнее! А я старше, мне положено сидеть спереди!
– Старше? Значит, кости ломкие, вот и устраивайся на мешках, как старая перина! – огрызнулась Мэйлинь.
Телега тронулась, подпрыгивая на каждой кочке. Путешествие превратилось в пытку.
– Ой! – вскрикивала Мэйлинь спереди после каждого ухаба. – Ты не мог бы объезжать ямы? Я не мешок с рыбой!
Возница что-то неразборчиво пробурчал в ответ, явно не стесняясь в выражениях.
Сзади Сяофэн ёрзала, пытаясь найти удобное положение.
– Здесь что-то колется, – жаловалась она Лань. – И кажется, в этом мешке кто-то живёт. Я слышу шевеление.
– Это, наверное, черви, – безразлично ответила Лань, глядя на проплывающие мимо поля. – Или тараканы. Не обращай внимания. Сяофэн посмотрела сестру глазами с монеты.
Наступила временная тишина, нарушаемая лишь скрипом колёс, фырканьем лошади и отчаянными попытками сестёр не дышать полной грудью. Они ехали, трясясь на ухабах, в облаке рыбного смрада, три бывшие принцессы, которых судьба закинула в самое унизительное и комичное приключение их жизни. И даже Лань, обычно невозмутимая, с тоской думала, что пешая ходьба, возможно, была бы предпочтительнее.
* * *
Кабинет императора Цан Синя был погружён в тишину, нарушаемую лишь треском дров в камине. Император стоял у окна, его взгляд был устремлен в ночь, но видел не звёзды, а пыльные дороги, убегающие от столицы.
Дверь отворилась с тихим скрипом – пропуск был лишь у одного человека. В проёме возникла мощная, но теперь подтянутая фигура Ван Широнга. Некогда поколеченный страж Тан Лань преобразился. В его глазах, всегда добрых, теперь читалась не только преданность, но и твёрдая уверенность воина, нашедшего своего истинного господина. Он был одним из немногих, кто знал правду о Цан Сине с самого начала, чья верность прошла проверку страхом и предательством.
– Ваше Величество, – голос Ван Широнга был тише и глубже, чем раньше, но в нём сохранились отзвуки прежней искренности. – Есть новости. От наших людей на рынке.
Цан Синь медленно обернулся. Его лицо, обычно застывшее в маске холодной власти, смягчилось при виде старого знакомого. Ван Широнг был живым напоминанием о другой жизни, о тех днях, когда он притворялся кем-то иным.
– Говори, старый друг, – тихо произнёс император.
Ван Широнг сделал шаг вперёд.
– Один из торговцев, тот, что вялеными кальмарами торгует, видел трёх… гм… странных парней. Совсем молодых. Лица не разглядел, но голоса, говорит, писклявые, как у недоростков. И вели себя нервно, всё оглядывались. И самое главное – вышли они из города по старой дороге, что на Аньцюань ведёт!
Он закончил доклад и смотрел на императора не с ожиданием награды, а с понимающим взглядом. Он знал, кого они ищут на самом деле.
Цан Синь несколько секунд молча смотрел на него, его мозг, занятый государственными делами, медленно переключался. Три парня. Писклявые голоса. Дорога на Аньцюань… И вдруг – словно вспышка. Его взгляд прояснился, а на губах появилась редкая, почти что мальчишеская ухмылка. В этом выражении было что-то от того самого «Лу Синя», которым он когда-то притворялся.
Неужели? Переоделись в мужскую одежду. Голос, конечно, не скроешь. Дерзкие девчонки.
– Кальмарами, говоришь, торгует? – переспросил Цан Синь, и в его голосе послышались отзвуки старой, почти забытой лёгкости.
Ван Широнг ответил тёплой, понимающей улыбкой.
– Да, Ваше Величество. Тот самый. Помните, вы как-то раз говорили, что у него лучшие кальмары в столице?
– Награди этого человека, – распорядился император, поворачиваясь к карте. Его движения стали живее. – От всей души. Он оказал мне личную услугу.
– Собрать отряд? – как бы невзначаю спросил Ван Широнг, хотя прекрасно знал ответ.
– Нет, – Цан Синь провёл пальцем по дороге на карте. Его улыбка стала тоньше, но не злой, а скорее… предвкушающей. – Слишком громко. Слишком… прямо. Это дело для кого-то более незаметного. Кто не спугнёт моих… неумелых перевоплотителей. Ступай. И пришли ко мне Цзинь Сэ. Скажи ей, что нужна вся деликатность хулицзин*.
Когда Ван Широнг с лёгким поклоном удалился, Цан Синь остался один. Он смотрел на карту, но теперь его взгляд был сосредоточенным и ясным. Охота перестала быть лишь долгом или одержимостью. В ней появился азарт, почти что спортивный интерес. Мысль о том, что высокомерная Тан Лань и её сестры щеголяют в грязных штанах и пытаются выдать себя за парней, была одновременно и комичной, и восхитительно дерзкой. И теперь он знал их маленький секрет.
Примечание.
Хулицзин (狐狸精) – в китайской традиционной мифологии лиса-оборотень. Родственны японской кицунэ, корейской кумихо.
Глава 83
После нескольких дней, показавшихся вечностью, проведённых в тряской телеге, в пыли и под палящим солнцем, три измождённые фигуры наконец увидели вдали зубчатые стены и ворота города Аньцюань. Вопреки своему благостному названию – «Источник Покоя» – городок оказался шумным и оживлённым торговым узлом, где воздух дрожал от гула голосов, скрипа повозок и пряных ароматов, способных сбить с нога даже почтового голубя.
Переступив через городские ворота и растворившись в гуще толпы, похожей на пестрое, многоголовое существо, они отчаялись найти уголок потише и остановились в тенистом, пахнущем затхлостью и мочевиной переулке.
– Если я сейчас не увижу ванну, набитую лепестками хризантемы, и пуховую подушку, я просто лягу и умру тут на улице, – заявила Мэйлинь, чьи некогда уложенные в сложную причёску волосы теперь больше напоминали гнездо, свитое нервной и неопытной птицей. – И пусть кто-нибудь подотрёт меня перед тем, как сдать тело властям.
Сяофэн, чья живая натура уже начала восстанавливаться от дорожной апатии, выступила вперёд с таинственным видом, достойным заговорщика, готовящего дворцовый переворот.
– У меня есть план. Мы скроемся в Шую.
– В ШУЮ⁈ – взвизгнула Мэйлинь с такой силой, что пара голубей на карнизе встревоженно взметнулась в небо. – Ты хочешь, чтобы мы, дочери Сына Неба, прятались в вертепе⁈ Матушка снова умрёт, на этот раз от стыда, и наша родословная будет вычеркнута из хроник ударом кисти!
Лань, до этого молча и с научным интересом ковырявшая засохшую грязь под ногтем, подняла голову. В её глазах читалось искреннее, почти детское непонимание.
– Шую? – переспросила она. – Это что-то вроде постоялого двора? Там тихо? Есть ли там ванны?
Мэйлинь фыркнула так, что чуть не поперхнулась собственной слюной и остатками дорожной пыли.
– О, да! Очень тихо! Если, конечно, ты считает тишиной хор стонов, приглушённый шёпот за шёлковыми занавесками и звяканье монет о дерево! Это, дорогая моя невинная сестра, заведение, где женщины лёгкого поведения развлекают мужчин, у которых в голове ветер, а в кошельке – дыра!
– Не слушай её! – поспешно вмешалась Сяофэн, отчаянно жестикулируя. – Это дом высокой культуры! Там не пахнет пошлостью, а благоухает искусством! Там играют на цитрах и пипах, читают стихи, пьют чай и ведут умные беседы о смысле бытия! Это утончённое пристанище для интеллектуалов!
И тут до Лань дошла куда более практичная и пугающая мысль, отодвинувшая моральные аспекты на второй план. Она медленно, как маятник рока, повернулась к Сяофэн.
– Погоди. Ты говоришь, там нужно играть на музыкальных инструментах?
– Ну да… – подтвердила Сяофэн с внезапно налетевшей неуверенностью. – В этом-то всё и дело! Отличный вариант, мы все ведь учились в дворцовой школе… Правда, у Мэйлинь получается так, что слуги подумывали о самоубийстве.
Лань застыла с выражением лица человека, который не просто понял, что его заставляют прыгать с утёса, но и разглядел на дне колонию ядовитых змей. Перед её внутренним взором всплыли не образы музыки, а воспоминания о стрельбе из лука – единственном навыке, где её тело отказалось подчиняться с катастрофическим результатом. Если с луком, где всё ясно – тетива, мишень, сила – было такое фиаско, то что говорить о цитре или пипе с их десятками струн, замысловатыми аппликатурами и требованием не силы, а изящества?
– Я… я не смогу, – выдавила она с редкой для себя долей паники. – После удара головой, сама понимаешь. Я сыграю так, что всех клиентов этого «культурного заведения» разбегутся, а владелица вышвырнет нас на улицу вместе с нашими… литературными претензиями.
– Не волнуйся! – успокоила её Сяофэн с приливом нового энтузиазма. – Ты можешь… ну… подавать чай! С важным и загадочным видом, вот как у тебя сейчас! Скажем, что ты немой философ-отшельник, познавший тщетность слов!
– Немой философ в борделе? – скептически подняла бровь Лань. – Это звучит как начало очень двусмысленной притчи.
– В ДОМЕ КУЛЬТУРЫ! – поправила её Сяофэн, уже краснея. – Или… или ты можешь танцевать! Ты же помнишь основы церемониальных танцев!
Мысль о необходимости танцевать заставила Лань внутренне содрогнуться. Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти изящные па дворцовых танцовщиц – плавные движения рук, словно крылья феникса, скользящие шаги, напоминающие лепестки, падающие на зеркальную гладь воды.
Но вместо этого её мозг, к её глубочайшему ужасу, услужливо подсунул совсем другие, яркие и абсолютно кощунственные образы из жизни Снежи.
Дискотека. Оглушительная музыка, мигающие разноцветные огни, бьющие в глаза, как удары молота. И она, Снежа, в джинсах и майке, беззаботно трясёт головой и подпрыгивает на месте в такт примитивному, но залихватскому биту, окружённая такими же весёлыми друзьями. «Танцевать» там означало скорее энергичное, необузданное потряхивание конечностями, не обременённое никакими церемониями или смыслом.
Она открыла глаза и уставилась на Сяофэн с чистым, немым отчаянием.
– Мои… «танцы», – произнесла она хрипло, – имеют примерно такое же отношение к вашим изящным па, как медведь, пляшущий на базаре за миску риса, к полёту журавля над горным озером. Представь, что я начну… трясти плечами. Или подпрыгивать. Или делать вот так…
Она, повинуясь мышечной памяти, сделала резкое, отрывистое движение бёдрами.
Движение было настолько чуждым для её нынешнего тела и окружающей обстановки, что даже воздух в переулке, казалось, застыл от изумления.
Мэйлинь, наблюдая за этим конвульсивным жестом, фыркнула, скрестив руки на груди:
– Будто у тебя внезапно зачесалась спина в самом недоступном месте, и ты пытаешься потереться о невидимую стену. Сильно же тогда головой ударилась…
Но Сяофэн, вместо того чтобы прийти в ужас, присмотрелась внимательнее. Она подняла задумчиво бровь, и в её глазах зажёгся огонёк азарта импресарио, обнаружившего алмаз грубой огранки.
– Отлично же! – воскликнула она.
Лань даже обомлела от такой реакции.
– Что… что отлично?
– Это! Это движение! – Сяофэн сделала шаг вперёд, изучая Лань, как скульптор глыбу мрамора. – Очень необычно! Это так экзотично! Мы представим это как танец загадочной принцессы из далёких западных степей! Плавность – это скучно. А вот эта… эта угловатая страсть! Это может стать нашей изюминкой!
Переулок постепенно поглощался вечерними сумерками, окрашивающими небо в цвет выдержанного вина. Пыль на их одеждах уже не казалась просто дорожной грязью, а выглядела как жалкий, но необходимый камуфляж.
– Ладно, решено, – Сяофэн хлопнула в ладоши, отряхивая с рукава облачко пыли.
Через полчаса три жалкие фигуры, больше похожие на подмастерьев, которых побил хозяин и выгнал на ночь глядя, брели по узким улочкам Аньцюаня. Их лица были вымазаны сажей, волосы небрежно собраны под простыми тряпичными повязками, а широкие, поношенные куртки скрывали все намёки на женственные изгибы.
– Главное – слушаться меня и не встревать в разговоры, – наставляла Сяофэн, сворачивая в чуть более широкий, но не менее тёмный переулок, где в воздухе уже витали сладковатые ароматы дорогих благовоний, смешанные с запахом жареного масла и вина. – Владелицу зовут госпожа Ранья. Фэн Ранья. Запомните это имя.
– Фэн Ранья? – фыркнула Мэйлинь, спотыкаясь о булыжник. – Звучит как имя героини дешёвого романа. И откуда ты, принцесса императорской крови, знаешь хозяйку публичного… то есть, «дома высокой культуры»?
Сяофэн на мгновение сбавила шаг. Её бойкая уверенность чуть поугасла, уступив место лёгкой грусти.
– До того, как отец объявил о моей помолвке с Шань Юем… я хотела сбежать из дворца.
Мэйлинь остановилась как вкопанная. Лань замедлила шаг, пристально глядя на спину Сяофэн.
– Что? – выдавила Мэйлинь.
– Я нашла её через… определённые каналы, – продолжала Сяофэн, избегая взглядов. – Слухи о ней ходят среди придворных служанок, у которых нет другого выхода. Говорят, госпожа Ранья не просто содержит Шую. Она помогает отчаявшимся девушкам по всей империи – тем, кого предали, бросили, на ком хотят жениться насильно. Она даёт им кров, учит ремеслу, помогает начать новую жизнь или просто скрыться. Я написала ей письмо. Она ответила, что не против спрятать даже принцессу. Говорила, что у неё есть комната с видом на сад.
В переулке воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом города. Мэйлинь смотрела на Сяофэн с новым, сложным чувством – в нём было и непонимание, и капля жалости, и даже уважение к такой отчаянной дерзости.
Лань же смотрела на Сяофэн долгим, проницательным взглядом. Она видела не бойкую, весёлую сестру, а другую девушку – загнанную в угол, отчаявшуюся настолько, что даже побег из-за высоких стен, под которым лежала верная смерть, казался ей лучшим выходом. «Так значит, – пронеслось в голове у Лань, – та была в таком отчаянии? До такой степени?»
– Но… потом объявили о помолвке, – тихо сказала Сяофэн, снова ускоряя шаг. – И я передумала. Шань Юй… он тогда казался не таким уж плохим вариантом. А госпоже Ранье я написала, что всё отменяется, и поблагодарила её. Она прислала в ответ кроткую записку с пожеланием счастья. Так что она нас помнит. И, надеюсь, не выдаст.
Они вышли на небольшую площадь, в конце которой возвышалось двухэтажное здание, утопающее в ажурной резьбе и красных фонарях. Это была Шую. Оттуда доносились приглушённые звуки пипы и смех, негромкий, но уверенный. На пороге, освещённая светом фонарей, стояла высокая женщина в одеждах цвета тёмной сливы. Её лицо было спокойным, а взгляд – пронзительным, будто видевшим насквозь все печали и тайны этого мира.
– Ну что, – обернулась Сяофэн к своим спутницам, пытаясь вернуть себе былую браваду, но в голосе проскальзывала тревога. – Готовы к высокой культуре, сёстры?
