Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"
Автор книги: Элизабет Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 35 страниц)
Трех сотен лет недостаточно, чтобы забыть. Месть – жестокий хозяин, и он никогда не дает мне отдыхать.
К тому моменту, как последнее тело падает наземь, в ушах звенит тишина. Я насквозь пропитан кровью, под которой едва угадывается одежда. Вонь смерти подавляет всё. Выпрямляюсь и неторопливо обозреваю пустошь, которую сотворил: некогда процветающее поселение превратилось в щебень и пыль.
После резни всегда наступает странное затишье – особый звук для каждого места. Здесь это плеск далеких волн и ритмичный скрежет морских камней, воркование птиц в отдалении. И в этой тишине приходят чересчур громкие мысли.
Я хочу выпить.
Хочу вернуть брата – такого, каким он был до войны.
Помнишь, когда ты был кем-то большим? Когда носил корону, а не ошейник?
Заталкиваю образы обратно, где им самое место, – в запертой шкатулке в моей груди, где я храню все свои слабости. В этой работе нет места чувствам.
Среди руин что-то шевелится. Пробираюсь сквозь обломки к остаткам того, что, наверное, было очаровательной маленькой ратушей минут двадцать назад. Там ютится женщина – сгорбленная, дрожащая, в ее объятиях мужчина. Узнаю труп, когда вижу его, а этот прочно, решительно мертв – и я его убийца.
Смотрю на женщину, склонившуюся над погибшим возлюбленным, – метка клятвопреступницы мерцает на ее запястье. Свидетельство вины. Она поклялась своей жизнью Соглашениям и отреклась. Не исполнила долг.
Мне следовало бы закончить это. Избавить ее от страданий и на том завершить вечер. Это было бы милосердием, звезды знают, я не по части милосердных дел, но…
В ее горе есть то-то гипнотическое. Женщина потеряла всё за одну ночь, весь ее мир превратился в пепел, и это похоже на противостояние зеркальному отражению – ужасно и до дрожи знакомо.
Но столетия утрат и долга выдолбили всё мягкое и нежное во мне, что должно было помешать стать тем королем, коим Сциллари обрекла меня быть. Теперь я смотрю на эту женщину, образы заполняют голову: золотые шпили, осыпающиеся в прах. Воздух в Турпори, смердящий телами. Мой брат, сломленный и истекающий кровью, опирающийся на мое плечо, пока мы пробирались по улицам, разнесенным в щепки людьми с помощью украденной магии.
Шелест крыльев вырывает меня из воспоминания. Не оборачиваюсь. Узнал бы эту ауру где угодно – холодную до онемения.
– Ты пропустил одну, – произносит Алексиос.
Не свожу глаз с женщины.
– Не знал, что ты так пристально следишь за мной.
– Кому-то приходится, – он встает рядом, складывая крылья. Радужки светятся в тусклом свете – того же цвета, что и кровь на моей одежде. – Особенно когда ты медлишь над простыми казнями, – его дыхание призрачно касается уха, когда он наклоняется ближе. – Маленькая принцесса поимела твои мозги и забралась слишком глубоко под кожу? В этом дело?
Моя рука взлетает вперед, смыкаясь на его запястье.
– Не надо.
– Или что? – его улыбка глумлива.
– Не надо, – повторяю очень тихо. – Никаких игр. Не сегодня.
Игривое выражение меркнет, сменяясь внезапным пониманием.
– Ты думаешь о Турпори.
Это не вопрос. Он понимает меня слишком хорошо, знает все шрамы, словно они – его собственные. В конце концов, он нашел меня посреди руин и предложил цель, когда всё, чего я хотел, – чтобы миры истекали кровью так же, как я.
Киваю.
– Запихай эти воспоминания обратно в шкатулку, – его голос почти мягок. – Запри их там.
Не могу не посмотреть на женщину. Какая-то странная тяжесть оседает в груди, пока крики эхом отдаются из запертой шкатулки воспоминаний.
– Никогда не думал попробовать милосердие? Для разнообразия?
Алексиос резко поворачивает голову ко мне, глаза пылают внутренним светом.
– Ты не можешь говорить это всерьез.
– Мысленный эксперимент.
– Не начинай со мной эту хрень. Один человек пропускает подношение? Ладно. Но затем еще один, и еще, и вскоре я захлебываюсь под давлением тысячи нарушенных клятв. Так что не стой тут и не читай мне проповеди о милосердии, когда не несешь то, что несу я.
В этот миг он не Вечный Астерии. Просто мужчина, сгибающийся под своей ношей – Покровом, запущенными подношениями и двумя мирами, взваленными на плечи.
– Если тебе ее так жаль, – он указывает на женщину, – давай, поставь Метку. Посмотрим, как долго продлится твое сострадание, когда каждая ее мысль будет вливаться в твой череп, а ее постоянное существование – давить на твое.
Я медлю. В его глазах лихорадочный блеск, который мне не нравится, – маниакальная энергия, вибрирующая под кожей. Он трещит по швам, и я не уверен, что хочу быть рядом и увидеть во что он превратится, когда окончательно потеряет контроль.
– Это не работает, – произношу, пробираясь сквозь минное поле его настроения. – Вбивать покорность – не решение. Вартенцы и так нас ненавидят, и однажды к нашему порогу придет еще одна война.
– Тогда дай мне альтернативу крови и подношениям, – он разводит руками. – Скажи, как еще удерживать миры в порядке и поддерживать Покров без жертв. Давай, просвети меня.
– Ты мог бы попробовать показываться раз в столетие. Собирать толпы, говорить с ними. Это не пошло бы против пункта Соглашений о вмешательстве в правление Девалиантов, если бы ты…
– Не могу, – произносит он сквозь зубы.
Слова ввергают меня в шок.
– В смысле «не могу»?
– Их голоса становятся чересчур громкими, – он постукивает по виску. – Не слышу их, когда они мертвы, потому и предпочитаю навещать трупы.
Я знал, что он может чувствовать Отмеченных и иногда слышать их мысли. Не осознавал, что близость обостряет связь до такой степени, что это физически мучительно для него. Но, с другой стороны, ни один Бог в истории не связывал себя таким количеством Меток, как Алексиос. Ни один Бог не удерживал целый барьер миров одной лишь собственной силой.
– Когда-то ты пришел ко мне, одержимый жаждой мести, – продолжает он со вздохом, – полный решимости заставить людей заплатить за то, что они сделали с нашим народом. Ты понимал, почему это был наш единственный путь. Так что, если хочешь пощады для нее, что готов отдать взамен?
Сглатываю всплеск горечи от того, как легко он орудует нашим общим прошлым, точно кинжалом, нацеленным в грудь.
– Ты никогда не торгуешься за человеческие жизни.
Он издает короткий, безрадостный смешок.
– Потому что я всё еще давлюсь последней сделкой, которую заключил с одной из них. Последствия раскалывают мой череп надвое. Будь благодарен, что делаю исключение для моего любимого Волка.
– Значит, таков мои выбор? Спасти ее или убить?
– Да, – говорит он просто. – Выбирай.
Он представляет всё таким… простым, словно не просит меня взломать грудную клетку, выковырнуть осколок души этой женщины и прибить его к моей.
– Моя мать учила меня, что это гнусно – ставить Метку кому-то, не связавшись с ним душой. Это священно. Только для Избранных32.
Для тех, кто заслужил право касаться твоих крыльев, разделять дыхание и знать душу. Связаться душой – значит подставить свою яремную вену чьим-то зубам и сказать: Вот, здесь я мягче всего. Здесь я сломаюсь. Не поставлю Метку никому, с кем не готов связаться душой.
– Что ж, твоя мать мертва, как и все, кто верил в какую-либо священность. Осталось лишь это. Вот – наш выбор, – он снова дергает подбородком в сторону женщины. – Решай. Убей ее быстро, или я растяну это надолго. Сам знаешь – сделаю.
Так что повинуюсь, потому что я его Волк – его оружие. А оружие не может выбирать, не по-настоящему. Оно просто режет.
Женщина стискивает мертвого возлюбленного крепче.
– Прошу, – шепчет она. – Прошу.
– Тс-с, – произношу я.
Ладонь смыкается на ее горле, пульс трепещет, словно пойманная птица. Резким, точным движением ломаю ей позвоночник и роняю наземь.
Алексиос смотрит на меня.
– Никогда больше не проси меня о милосердии, – он разворачивается, собираясь уйти, но затем останавливается. – И последнее. Тело принцессы – ты нашел его?
Сохраняю лицо бесстрастным.
– Пока нет. Скорее всего, падальщики уже добрались. Но я найду ее для тебя.
Когда сам закончу с Девалиант.
– Уж постарайся.
Что-то опасное мелькает в выражении его лица – предостережение о том, что он сделает, если ее труп не будет найден. Гром прокатывается по небу, молния вспыхивает, окрашивая всё резким белым светом – разрушенные дома, разбросанные тела, кровь, чернеющую на земле. Настроение Алексиоса дает о себе знать. Его крылья шелестят, когда Бог уходит в знак того, что разговор окончен.
– Приведи себя в порядок, – бросает он через плечо. – Разит, как от скотобойни.
Парящие острова Целестис усеивают горизонт, словно жемчужная нить.
Часто называемый венценосной драгоценностью Астерии, город представляет собой захватывающее дух пространство хрустальных шпилей на фоне пятен буйной зелени. Замысловатые небесные сады парят над головой, отягощенные свисающими лозами и светящимися цветами. Бассейны звездного света, разбросанные по ландшафту, соединены мостами меж островов, заканчиваясь водопадами, что каскадом обрушиваются с отвесных скал в бушующее внизу море.
Сворачиваю на запад, к самому малому острову в цепи. Обитель Зефир царит на скальном утесе – изящный шпиль, оплетенный светящимися голубыми охранными знаками вокруг каждой колонны и арочного окна, – предупреждение непрошеным гостям держаться подальше. Но я знаю начальницу шпионов Алексиоса с младенчества, и она – одна из, от силы, семи божеств, которым я доверяю. Ну, «доверяю» – сильно сказано, назовем это уверенной апатией. Сомневаюсь, что она пырнет меня без веской причины.
Скорее всего.
Опускаюсь на посадочную платформу, сапоги оставляют кровавые отпечатки. Запах металла и кожи сгущается, пока шагаю к небольшому зданию прямо подле небесного сада.
Мастерская Зефир – уютное пространство со сводчатыми потолками и мраморными колоннами, инкрустированными рунами для усиления магии. Верстаки и столы сдвинуты вдоль каждой стены, заваленные незаконченными работами – струящейся тканью бального платья, кожаной броней, тренировочными одеяниями. Зефир создает любую одежду или вещь за должную цену.
– Ты капаешь на мой пол, выродок.
Выдыхаю смешок, оборачиваясь.
Зефир стоит в дверном проеме, черные крылья плотно прижаты к спине. Она – воплощение сухих мышц и острых граней, всегда застегнута на все пуговицы и безупречна, темные волосы туго стянуты в косу. Светло-коричневая кожа мерцает в свете рун. У нее элегантное лицо, из того рода миловидности, что не задерживается в памяти надолго, – пока не увидишь ее глаза. Один черный, другой серебряный. Ни одно другое божество в мире не разделяет с ней эти радужки.
– Забавно, – произношу я. – Думал, ты уже привыкла к крови.
– На поле боя? Да. В моем доме? Решительно нет. Стоит выволочь тебя на задний двор и окунуть в бассейн.
– Пришлю тебе уборочную бригаду.
Она скрещивает руки на груди, и из-под воротника выглядывает татуировка – угловатые отметины, каждая означает кампанию во время войны, когда она вела за собой армии, а не торговала секретами. Есть ли у нее татуировки помимо этих, не могу сказать. Я никогда не видел Зефир в чем-то, кроме мундира с высоким воротом.
– Зачем ты здесь, Волк? У меня всё расписано по минутам.
– Мне нужна одежда.
– На тебе есть одежда, – сухо говорит она. – Правда, сейчас на ней больше крови, чем ткани, но не думала, что тебя это тревожит. Или внезапно появились стандарты?
Обхохочешься.
– Не для меня. Для особы женского пола.
Это вызывает у нее усмешку, бровь приподнимается.
– Думала, предпочитаешь, чтобы твои любовницы носили как можно меньше. Ты что, нашел ту, кого заводит кровопролитие так же сильно, как тебя?
Если бы она только знала.
Не могу не представить Девалиант на моих коленях, с клинком в руке. Выражение ее лица после того, как она исполосовала меня, – вся эта ярость, переходящая во что-то более темное. Голодное. Жду не дождусь накормить всю эту ярость.
– Ей нужен практичный гардероб, – говорю, игнорируя вопрос. – Одежда, способная выдержать бой или труднопроходимую местность.
Зефир долго молчит, просто глядя на меня. Смотрю в ответ, взглядом давая разрешение на расспросы.
– Эта девушка, – наконец произносит она, – должно быть, особенная, раз ты просишь меня одеть ее.
– Средство для достижения цели.
– Что ж, какой бы ни была цель, ей нужно прийти на обмерку.
– У меня есть все мерки в памяти.
И затем говорю – высыпаю цифры, словно тайны. Архитектура ее тела. Изгиб бедер и прогиб талии. Тонкая окружность запястий, лодыжек и горла. Картографирую Девалиант в цифрах и градусах, составляя карту ее тела, точно звездного неба.
Воздух густеет, пока магия Зефир разворачивается. Она устраивается на верстаке, жидкие тени струятся из кончиков ее пальцев, собираясь в лужу на полу. Ткацкий станок поднимается из темноты. Древнее на вид сооружение из черного металла и мерцающих нитей. Честно говоря, не могу объяснить, откуда оно берется, когда Зефир вытягивает его из ничего. Ее сила уникальна в Сциллари – магия созидания, способность извлекать из мира по своей воле.
Она начинает ткать.
Завораживает – смотреть, как она работает. Тени собираются в ее ладонях, становясь твердыми и реальными. Деталь за деталью, броня обретает форму – кожа, отформованная по незримым изгибам, чешуйчатая и сегментированная для легкости движений. Выделка мягкая, но усиленная, подбитая шелком для комфорта на голой коже. За ней следует металл, но не грубый из смертных кузниц. Он образует сетку столь тонкую, что ее можно принять за жидкость. Кольчуга укрепляет жизненно важные зоны без добавления объема и веса. Идеально для кого-то маленького, кому нужно двигаться быстро.
Для кого-то вроде моей врагини.
В ней сотня мелких деталей, до которых я бы не додумался. Точный разлет наруча33, наклон наплечной части, едва заметное утолщение нагрудника для защиты. Всё это с такой ясностью создано для миниатюрной женщины, как Девалиант. Я уже могу представить, как броня будет облегать ее, – идеальное сочетание соблазна и стали.
– Без вырезов для крыльев, – указываю я. – Сзади всё должно быть закрыто.
Руки Зефир замирают. Взгляд впивается в меня, будто она пытается вскрыть мой череп и заглянуть внутрь. Прекрасно понимаю, как это выглядит со стороны – заказываю доспех без учета крыльев. Многие демисы потеряли крылья на войне, но это означает потерю статуса – быть навечно привязанным к земле и отстраненным от битвы.
Но она лишь кивает и оставляет вопросы при себе. Пальцы дергаются и вытягивают еще тени из воздуха. Они скручиваются меж костяшек, пока частицы звездного света липнут к коже. Я видел, как она убивала человека теми же мягкими движениями.
– Всё должно сидеть плотно. Сделай так, чтобы облегало, – добавляю, просто чтобы увидеть, как она нахмурится.
Но она не хмурится.
Вместо этого Зефир оборачивается, снова тянется в сердце станка и бросает мне предмет одежды. Ловлю, злобно глядя на лоскут ткани в своей руке.
Это ночная рубашка. Черный шелк и кружево, вырез, ныряющий до пупка, и тонкая, как паутинка, серебряная вышивка, мерцающая в полумраке мастерской.
Мой разум опустошается под натиском образов. Девалиант, раскинувшаяся поперек моей кровати, грудь натягивает ткань, а между бедер – затененная дразнящая полоса. Представляю, как разрываю этот шелк зубами и трахаю ее в клочьях звездного света.
Тяжело сглатываю и поднимаю взгляд на Зефир.
– Это не то, что я просил.
У полубогини хватает дерзости выглядеть позабавленной. Словно она знает каждую грязную, порочную вещь, которую я только что вообразил.
– Нет, но, готова поставить свой лучший клинок, это то, чего ты хотел, – она откидывается назад и приподнимает бровь. – Что-нибудь еще?
Медленно выдыхаю через нос. Не намерен вступать в словесную перепалку с начальницей шпионов Алексиоса.
– Кое-кто посоветовал мне раздобыть ей сладостей. Хороший совет или нет?
– Сносный, – говорит она, пожимая плечами. Зефир оборачивается и роется в сундуке за верстаком, извлекая серебряную коробочку. – Берегла их для себя, но ладно уж, забирай, – она откидывает крышку, открывая ряды сластей, завернутых в пергамент. – Амброзийные гроздья. Жареные орехи и сушеные огнесливы, политые нектаром и обваленные в съедобном золоте. Пригодно для твоих целей?
– Идеально, – забираю коробочку и убираю в сверток с одеждой. – Спасибо, – поворачиваюсь, чтобы уйти, но медлю на пороге. – Это останется между нами.
Зефир ближе к Алексиосу, чем кто-либо в мирах. Доверяю ей свою жизнь и тайны, но и не притворяюсь, что понимаю сложности ее связи с королем, – то, как ее глаза следуют за ним, когда она думает, что никто не видит.
Губы Зефир сжимаются в тонкую линию.
– Не дай этому стать проблемой, и он ничего от меня не услышит.
Ох, Зефир. Это стало проблемой в тот миг, когда я не перерезал ей глотку.
Вода из купальни стекает по позвоночнику и капает с крыльев, пока сильно встряхиваю ими. Вытираюсь полотенцем, когда ее запах врезается в меня.
– Блядь, – бормочу, захлопывая глаза. Только не сейчас.
Этот аромат повсюду, он затуманивает мысли – жасмин и сирень, сладкое цветочное благоухание мыла из гостевой комнаты. Натягиваю штаны и рассовываю по карманам несколько угощений, поднимаясь по лестнице.
И вот она, проклятие моего существования, бродит по коридорам.
Моя рубашка. Это единственное, что на ней есть. Подол едва прикрывает бедра, один рукав соскальзывает, обнажая изгиб плеча. Столько кожи, умоляющей, чтобы ее трогали, кусали. Серебряные волосы – спутанный беспорядок вдоль спины, и я хочу схватить их. Накрутить пряди на кулак и дернуть, пока горло не откроется моим зубам.
Соберись.
Я исчезаю из виду, окутывая себя незримостью. Какая-то темная, порочная часть заводится от потребности выслеживать ее по этим коридорам и ждать подходящего момента, чтобы схватить, прижать и…
А дальше что? – глумится последний остаток рассудка. – Трахнуть или убить?
Девалиант застывает как вкопанная. Будто может почувствовать мой взгляд и ощутить все те жестокие, грязные вещи, которые я жажду с ней сделать.
Она оборачивается в мою сторону.
– Волк. Я знаю, что ты здесь.
Молчу, обходя ее кругом, позволяя магии скользнуть по изящной линии позвоночника, затем по изгибу талии и бедер. Ее пробирает дрожь.
Наклоняюсь ближе, по-прежнему оставаясь невидимым, дыхание касается ее уха.
– Тебе нравится, что я смотрю?
Она хмурится.
– Имей смелость делать это глядя мне в лицо или оставь в покое.
С усмешкой позволяю незримости рассеяться. Взгляд Девалиант проходится по мне, оценивая голый торс и черные брюки, низко сидящие на бедрах. Чуть расправляю крылья напоказ.
Ее глаза обвиняюще уставляются в мои.
Я лишь усмехаюсь в ответ.
– Ты далеко от гостевой. Заблудилась?
– Не спится.
Жду, когда из нее хлынут все эти беспорядочные человеческие чувства. Но она сохраняет лицо невозмутимым. Маска Девалиант прочно сидит на месте.
– Ты так и не сказал, какие части башни под запретом, – добавляет она. – Не хотелось бы забрести туда, где меня не ждут.
Меня не обмануть невинным видом. Эта девица вечно ищет, какие границы можно стереть. Любой повод не подчиниться. Это у нее в крови.
– Здесь нет запертых дверей, – говорю я. – Ни запретного крыла, ни цепей, гремящих на чердаке. Я тебе не тюремщик.
– Вот как, – прежде чем успеваю ее остановить, она тянется к ручке слева от себя. – Тогда почему бы мне не начать с…
Нет.
Впечатываю ладонь в дверь, удерживая ее закрытой. Она изумленно моргает, уставившись на меня.
– Поправочка, – произношу, заталкивая вглубь все воспоминания, грозящие хлынуть наружу. Лежать, блядь, смирно. – Видишь эту обсидиановую печать? – стучу по резному символу на дереве для выразительности. – Запомни ее. Выжги в своем мозгу. Считай единственной непреложной чертой во всем этом ебнутом устройстве мира. Если когда-нибудь поймаю тебя на том, что ты открываешь эту дверь – всё, Девалиант. Твоя отсрочка казни закончится, и я заставлю тебя пожелать, что не умерла на той горе.
Она фыркает.
– Это напоминает старую сказку в Вартене о наивной невесте, которой вручают ключи от замка нового мужа. Он говорит, что она может исследовать всё, что угодно, кроме той единственной особенной комнаты. Никаких объяснений, только приказ. Хочешь угадать, что она нашла, когда наконец заглянула?
– Дай-ка подумать, – оттесняю ее к двери. – Гниющие трупы? Кости всех остальных глупых девчонок, не способных следовать простым инструкциям?
– Почти. Так что в этой комнате? Останки мертвых принцесс, которые наскучили тебе?
Воспоминания начинают толкаться о шкатулку, крики отдаются эхом из давности в сотни лет.
Лежать. Блядь. Смирно.
– У каждого есть комнаты, которые держат запертыми, – говорю, возвращая внимание к ней. – Место, куда убираем самые уродливые части себя. Бьюсь об заклад, даже у идеальной принцессы есть коридоры, которые она держит заколоченными и двери, за которые не хочет никого пускать, – прижимаю ладони к стене по обе стороны от ее головы, наклоняясь ближе. – Было бы по-настоящему весело вскрыть эти замки и выкопать все те штуки, которые ты, по-твоему, прячешь. Заманчиво? Или хочешь послать меня к черту?
Гнев загорается в ее глазах. Но под ним…
Страх.
Хорошо, – думаю я. – Ты должна меня бояться.
– Штука в том, Девалиант, – продолжаю я, – что мне не нужно прятать свою суть за закрытыми дверями. Ты точно знаешь, с каким больным ублюдком имеешь дело. Насилие меня заводит. У меня встает, когда калечу людей. Я убил больше смертных, чем ты съела горячих ужинов, и сделал бы это снова не моргнув глазом. И всё же вот ты здесь, расхаживаешь в одной моей рубашке, будто хочешь, чтобы нагнул тебя и показал, как трахаются чудовища.
Ее рот чуть приоткрывается, выдох порывом слетает с губ. Но она не уступает и не отступает.
– Альтернативой было разгуливать голой, – отрезает она с таким видом, будто я совсем уж непроходимо туп.
– По мне, это не звучит как проблема. Игрушки можно одевать или раздевать, в зависимости от настроения.
Ее настроение мрачнеет всё сильнее.
– Если ты хотел голую игрушку, надо было выторговать именно ее.
– Пожалуй, стоило, – говорю с ухмылкой, залезая в карман. – Может, однажды мы пересмотрим условия твоего гардероба. Давай попробуем кое-что другое этим вечером, – вытаскиваю одно из сахарных угощений и держу между нами.
– Что это?
– Моя щедрость.
Она смотрит на сладость так, будто та может отрастить клыки.
– Докажи, что это безопасно.
– Сомневаешься в моих благих намерениях?
– С какой стати мне доверять твоим намерениям?
Справедливо.
Подношу угощение ко рту и вонзаю в него зубы. Утонченность взрывается на языке – амброзийный мед и сочные фрукты, жареные орехи и изысканный хруст съедобного сусального золота. Восхитительно.
Держа ее взгляд, медленно слизываю мед с пальца.
– Убедило?
Она глядит на мой рот.
– Полагаю, да.
Снимаю обертку с другой сладости, Девалиант пытается взять ее у меня, но я отвожу ее руку.
– Нет. Игрушки получают угощение с рук, только когда я захочу, – прижимаю сладость к ее сомкнутым губам. – Открывай ротик. Подумай дважды, прежде чем кусаться.
– Или что?
– Или укушу в ответ.
Ее глаза вспыхивают. Давай, – кажется, говорят они. – Надави на меня, пока не надавлю в ответ и не заставлю тебя истекать кровью.
– Веди себя хорошо, – бормочу я.
Ее губа кривится, будто она сдерживает оскал, но девушка наклоняется и аккуратно берет сладость зубами. Клянусь, мир замирает. Звук, что она издает, бьет прямиком в член – низкий, горловой стон, которому не место где-либо за пределами спальни.
Я сожру эту женщину целиком.
Возложу целые королевства к ногам Зефир. Осыплю трупами врагов – любым кровавым подношением, которого пожелает ее злобное сердце, – потому что Бриони Девалиант слизывает мед с моих пальцев, и я вот-вот потеряю свой проклятый рассудок.
– Так и думал, что тебе понравится, – хрипло произношу я.
Она закатывает глаза.
– Не звучи так самодовольно. Зачем ты принес их?
– Может, хотел посмотреть, что ты сделаешь с чем-то, что существует исключительно для удовольствия. Никакой цели, никакого высшего смысла. Просто… – замолкаю, когда ее язык скользит наружу, чтобы увлажнить губы. – Излишество.
– И в чем подвох? – она легонько кусает мой большой палец. – Надеешься завоевать мое доверие сахаром?
– Твое доверие для меня никчемно. Хочу смотреть, как ты распускаешься, словно роза, и знать, что я – причина этому.
– Какие высокие амбиции, – еще одно касание зубов. – Ты даже не пытаешься хитрить.
– Я был виновен в куда худших преступлениях, чем амбиции, а хитрость и тонкость – для придворных и мошенников. Для мальчишек, не знающих, как взять то, что хотят. Предпочитаю прямой подход.
– Как и я.
Быстрая, как бросок гадюки, она запускает пальцы в мои волосы и вздергивает голову назад с силой, которая меня удивляет. Боль зажигает скальп – острая и мгновенная, – странное, головокружительное веселье ворочается в груди.
Да, блядь. Вот чего я хотел.
– Скажи мне, зачем на самом деле принес это, – шипит она. – Проверка? Ловушка? В какую игру мы сейчас играем?
На мгновение всё, что я могу, – смотреть на нее: на это дикое, безрассудное создание, что видит чудовище во мне и огрызается в ответ.
– В ту же игру, какую играли с тех пор, как ты появилась здесь. Ход, контрход. Обезоружить, атаковать. Ты пускаешь кровь, я – еще больше.
Давай. Сделай мне больно. Заставь прочувствовать это.
Она отпускает меня со звуком, полным отвращения, и толкает в грудь.
– Игрушка идет спать. Наслаждайся своим мрачным самокопанием, или подкарауливанием, или чем там еще безумные боги занимаются, чтобы скоротать время.
Это чересчур внезапно. Слишком похоже на отступление. Хочется продолжать изучать эту женщину и увидеть, как она будет огрызаться в ответ, – находить, где проходят границы, и узнать все те мелочи, которых она жаждала, истекая кровью на алтаре. Говорю себе: так чудовища обращаются с любой добычей, с которой играют. Они находят слабости. Делают так, чтобы было больно.
Моя ладонь смыкается на ее запястье.
– Постой.
Практически вижу, как девушка размышляет о всех способах вырваться из моей хватки.
– Позволь показать тебе библиотеку.
Что за хрень? Хочется затолкнуть слова обратно. Притвориться, что их не было, – с какой стати мне быть настолько глупым, чтобы пригласить ее туда?
Девалиант моргает.
– Что?
– Библиотеку, – выдавливаю я, потому что, видимо, разум и рот решили взбунтоваться. – Хочу, чтобы ты ее увидела.
Ну вот. Что творю?
Придурок.
На ее лице сменяют друг друга удивление и замешательство. Напрягаюсь, ожидая, что она рассмеется мне в лицо. Отшвырнет предложение обратно с презрительной усмешкой.
Но вместо этого…
– Хорошо, – выдыхает она. – Я бы очень этого хотела.
Не могу смотреть на нее. Не могу дышать сквозь то, что разламывается прямо под ребрами. Нужно выкорчевать эту заразу.
Но вместо этого просто поворачиваюсь и веду ее по коридору. Чувствую взгляд меж лопаток, когда распахиваю двери библиотеки.
Она входит и резко втягивает воздух, оглядывая высокие арочные своды и витражные стекла, отбрасывающие цветные блики повсюду. Винтовая лестница вьется вверх, перила обвиты светящимися розами. И книги. Сотни тысяч томов в кожаных переплетах, свитков и каменных табличек на тысяче мертвых языков.
Это одно из самых драгоценных моих сокровищ, – библиотека. Единственный уцелевший осколок жизни «До» – хранилище истории моего народа. Нашего языка, ремесла, наследия магии до того, как война разодрала земли моей матери. Турпори теперь временно разделено между Астерией и Найхолмом, пока мы с братом не отвоюем его.
А я позволил человеку переступить этот порог. Девалиант. Последней женщине в мирах, которой следовало бы когда-либо видеть это святилище.
Амара права. Я выжил из ума.
– Это невероятно, – выдыхает Девалиант. – Никогда не видела ничего столь прекрасного.
Она запрокидывает голову, разглядывая ярусные балконы и купольные световые люки, благоговение смягчает ее черты. Впервые что-то мое вызвало у нее трепет. Хочу поймать выражение ее лица под стекло, просто чтобы хранить его.
По правде, моя библиотека – довольно скромная коллекция по астерийским стандартам, несколько сотен тысяч томов в сравнении с миллионами, что выстраивают архивы дворца Алексиоса. Но смертному глазу, полагаю, она кажется необъятной.
Девалиант проводит легкими пальцами по корешкам.
– Чувствую силу в каждой из них, – бормочет она. – Как ток. Они будто живые.
Замираю, внезапная настороженность сковывает мышцы.
– Магия оставляет след. В правильных руках капля силы может переписать реальность.
А в неправильных – стереть с лица земли целые города.
Если она и слышит заминку в моем голосе, то не подает виду.
– Я никогда не видела столько книг. Сколько им лет? А сколько лет тебе?
– Несколько из них так же древни, как первые Вечные, до разделения миров. Другие – более поздние приобретения из павших библиотек Сциллари после войны, – посылаю ей улыбку. – Что до моего возраста – мне тысяча. Достаточно стар, чтобы накопить множество извращенных пристрастий, – наклоняюсь, выдыхая следующие слова в ее ухо. – И всё еще достаточно молод, чтобы ими наслаждаться.
Дрожь проходит по ее коже.
– А заманивать своенравную вартенскую знать к погибели? Это недавнее хобби?
– Что могу сказать? Всегда в настроении для нового опыта.
Смех, что вырывается у нее от удивления, звучит так легко и искристо, что прошибает осколками жалкое подобие моего сердца. Какой прелестный звук, ее веселье. Словно музыка.
Она продвигается вглубь стеллажей. Следую за ней, не отставая больше чем на полшага, ожидая неизбежного момента, когда до нее наконец дойдет осознание, а инстинкты выживания взревут. Вспоминая, кто я такой и кто она.
Но она не вспоминает. Девалиант забыла себя.
– Здесь больше книг, чем во всем дворце в Хеллевиге. Моя сестра, Теодора, рыдала бы при виде этого. Вспыхнула пламенем от чистого, исступленного библиофильства.
Я фыркаю.
– Запах обугленной принцессы было бы трудно выветрить.
Это дарит мне еще одну улыбку, на сей раз более задумчивую.
– Ты мог бы… послать весть Тео? Дать ей знать, что я в порядке?
Мне следует играть в привратника. Следует провернуть нож, пока она не поймет в точности, что значит быть в милости чудовища. И всё же…
Я тебе не тюремщик, – сказал ей однажды. И именно это имел в виду.
– Завтра, – говорю отрывисто.
Девалиант одаряет меня благодарной улыбкой.
– Откуда у тебя тома времен до разделения миров? – спрашивает она, продолжая идти меж стеллажей. – Думала, все записи той эпохи были утрачены в Великом Сожжении, когда Урнийские Архивы пали перед человеческими солдатами.
– Не все. Некоторые были вывезены контрабандой в годы, предшествовавшие пограничным войнам между Астерией и Вартеной, когда обстановка накалялась.
