Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"
Автор книги: Элизабет Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 35 страниц)
Час спустя выхожу на один из дворцовых балконов, морщась, когда солнечный свет отражается от снега.
Моя голова всё еще раскалывается, но желудок успокоился. Бастьен неохотно принес хлеб и чай после того, как умылась и переоделась. На мне свободные брюки и простая рубашка, которые доставили дворцовые слуги, – слишком тонкие, чтобы согреть. Замерзнуть до смерти было бы удобным концом для меня, полагаю.
Горы высятся вдалеке, зазубренные пики скрыты тонкими облаками. Далеко внизу полузамерзшая река змеится вдоль перевалов, мерцая, как расплавленное серебро.
Алексиос стоит неподвижно у перил и глядит на свои владения, красно-черные перья треплются на холодном ветру. Не могу не изучать его, зная, что он терпит гвалт человеческих мыслей и сокрушительную силу Покрова. Вечный Астерии прячет свою боль как тайну.
Подхожу и встаю рядом.
– Сколько крови Вы пролили ради этого? Какую часть себя вырезали, чтобы не дать мирам поубивать друг друга?
Взгляд скользит ко мне, оценивающе изучая. Выдерживаю его взор и отказываюсь ерзать под древним, тревожным вниманием.
– Всё, чем я был, – говорит он. – И добрую часть того, чем мог бы стать, – он снова отворачивается к виду. – Не могу взять Избранную.
Я моргаю.
– Не можете?
– Нет, – на его челюсти дергается мускул. – Связь душ не позволяет и того, и другого. Либо один Избранный, либо тысячи Отмеченных, так что мне пришлось выбрать.
– Народ вместо себя.
– Вместо всего, – его смех горек. – Хочешь правду? Я самый старый из ныне живущих Вечных, и по нашим меркам я еще молод, – что-то темное проходит по его лицу. Что-то обнаженное. – Должны быть старейшины, ожидающие, пока я созрею, чтобы передать свои знания и выбрать растворение в мире. Но все мертвы, а мне достались территории, народ, и каждая, блядь, проблема, которую они оставили после себя. Не говоря уже о двух молодых Вечных, которые столетиями были больше заинтересованы в бойне, чем в правлении, и за которых отвечаю. Так что – да. Я выбираю всех остальных вместо того, чего хочу сам, потому что это бремя свалилось на меня после того, как ваш народ вырезал мой.
Невольно здрагиваю. Ветер рвет мои волосы, швыряя пряди на лицо. Поднимаю руку и заправляю их за ухо – пальцы почти не слушаются.
– А если бы всё было иначе? – отваживаюсь осторожно. Робко. – Вы бы хотели Избранную?
Его пальцы сжимаются на перилах.
– Рассуждать о несбыточном – пустая трата времени. Я знал в точности, чем жертвую, когда подписывал Соглашения с Амальтеей, – в его улыбке нет ни капли тепла, когда он выпрямляется и смотрит на меня. – Еще час, чтобы собраться, или можем начинать?
– Давайте покончим с этим.
Алексиос поднимает руки, сила потрескивает вокруг него. Запах озона наполняет воздух, когда молнии проносятся по кончикам пальцев.
Затем земля дрожит.
Ахаю, когда из замерзшего ландшафта вырываются ветви – шипы и скрученные колючки, растекающиеся по земле в яростном натиске. Они поглощают пейзаж почерневшими ветвями с серебряными листьями, острыми настолько, что могут разрезать плоть. Ветви крутятся, и тянутся, и сплетаются вместе, формируя стены, что уходят к горизонту.
Лабиринт. Алексиос создает лабиринт. Повороты едва видны сквозь густую чащу, но вход виден прямо за садом, под балконом.
Так же внезапно, как и началось, земля наконец замирает.
– Ключ от камеры Эвандера, – произносит Алексиос, опуская руки, – находится в центре.
Отрываю взгляд от лабиринта на него.
– И это всё? Мне просто нужно добраться до середины?
– Это всё. Ключ твой, если сумеешь его забрать.
Мне не нравится этот глумливый изгиб его губ.
– Сколько времени?
– До темноты. Когда выйдут звезды, лабиринт изменится. И даже метка Волка тогда не спасет тебя.
Смотрю на солнце и делаю мысленные расчеты. Семь часов, если повезет. Может, меньше.
– И что делать, когда найду? – спрашиваю, не утруждая себя «если».
– Позови меня. Я буду слушать, – Алексиос изучает меня, наклонив голову. – Надеюсь, он того стоит, твой Волк. Было бы обидно сломаться ради чего-то меньшего, чем любовь.
Лабиринт Алексиоса напоминает Пустоту. Глубиной, тьмой, тем, как он затягивает в себя. Сначала наступает ясность: каждое чувство обостряется. А потом, когда тебя затягивает глубже, он кажется вечным. Бесконечным.
Пустота не хотела отпускать меня, когда я умирала. Парила в темных пространствах, гадая, удержит ли она меня, в этот раз уже навсегда. Кружилась и кружилась, не ощущая времени.
Совсем как в лабиринте.
Изогнутые ветви нависают над головой, образуя такой густой полог, что дневной свет почти не проникает сквозь него. С течением времени листья с серебряными прожилками, кажется, смещаются и удлиняются. Но, может быть, это лишь игра моего воображения.
Сосредоточься. Не позволяй этому забраться тебе в голову.
Но оно уже там. Как и Пустота, лабиринт намеренно уводит меня всё глубже. Тропа впереди раздваивается, затем сходится. Потом снова раздваивается в узоре, которого, клянусь, не было десять секунд назад.
Сколько я уже иду? Часы? Не могу определить. Положение солнца не разглядеть сквозь ветви, но тени продолжают расти и становиться длиннее. В этом месте ничто не имеет смысла. Коридор, через который я прошла минуты назад, теперь ведет совсем в другое место. Бесконечно петляю и петляю, не зная, ближе ли к центру или вернулась туда, откуда начала.
– Просто иди вперед, – бормочу, прижимая ладонь к стволу для равновесия.
Кора сдвигается под моим прикосновением. Прежде чем успеваю отдернуть руку, что-то рассекает мне щеку. Отшатываюсь с возгласом, и рука взлетает к лицу. Пальцы становятся мокрыми и красными.
Что за…?
Шип, торчащий из ветки, блестит, окрашенный моей кровью, – смотрю, как капля соскальзывает по острию и падает на землю.
Затем почва идет рябью, словно что-то под ней только что попробовало меня на вкус.
Когда выйдут звезды, лабиринт изменится. И даже метка Волка тебя тогда не спасет.
О боги. Он живой. И проснулся голодным.
Блядь. О блядь, блядь, блядь.
Я отшатываюсь. Теперь шипы выглядят как зубы – или когти. Ветви удлиняются и тянутся ко мне.
Сердце колотится о ребра, когда срываюсь на бег.
Тропы сужаются. Ветви изгибаются внутрь и хватаются за мою одежду. Пригибаюсь под одной, перепрыгиваю через другую. Воздух густеет. Пот струится по позвоночнику.
Что-то обвивается вокруг лодыжки, и я с силой ударяюсь о землю. Новые плети змеями обхватывают мои икры, бедра, талию.
– Нет…
Они начинают тянуть.
Лозы сжимаются, и каждый шип вонзается глубоко в кожу. Кричу и борюсь с ними. Кровь пропитывает почву, и это лишь заставляет лозы впиваться сильнее. Я вырываюсь и брыкаюсь. Плети сжимаются вокруг груди.
Думай. Думай, думай, думай. Должен быть выход…
Лозы обвиваются вокруг талии плотнее и сдавливают. Внезапный, тошнотворный хруст проносится по телу – ребро поддается. Пытаюсь закричать снова, но в легких почти не осталось воздуха.
Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Не могу думать сквозь боль. Мои хныканья звучат так, будто исходят от кого-то другого – какой-то жалкой, сломленной вещи, которую не узнаю.
Меня рывком тащит в сторону. Ногти скребут по грязи, пока ищу, за что зацепиться, хоть за что-нибудь удержаться.
Шипы тащат глубже.
Значит, вот как это кончается. После всех смертей, что я вынесла, думала, что знаю особый ритм разрушения, – то, как тело отказывает, постепенно. Но это? Сейчас всё иначе. Эта смерть ползет. Она смакует. Церемониальный нож теперь кажется почти милосердным. Какой роскошью было быть сломленной быстро…
Метка на запястье вспыхивает.
Чужой стук сердца грохочет сквозь меня. Призрак дыхания на моих губах – утешающий и до боли знакомый.
Я цепляюсь за пульс Эвандера – единственную твердую опору в этом зыбком мраке. Теплый. Добрый. Изливаю себя в эту связь, в его запах – во что-то, во что можно вцепиться кулаками и вытянуть себя на поверхность. К воздуху.
К нему.
Потому что теперь я понимаю: любовь – это то, у чего есть зубы. Она откусит от тебя кусок и оставит истекать кровью. Вскроет и вырежет жизненно важную часть того, кто ты есть. Когда это правильно, боль становится чем-то другим, чем-то необходимым. Как сломать кость, чтобы правильно ее вправить.
Но это того стоит. Каждый укус, каждый шрам, каждый урок, который привел меня сюда.
Воспоминание наводняет рассудок: жар его кожи, низкий рокот голоса. Мы с Эвандером, присевшие среди роз у его башни.
Если хочешь понять что-то, нужно познать его природу. То, что заставляет его чувствовать.
Мой следующий выдох вырывается дрожа, и я хватаюсь за это воспоминание, позволяя ему омыть меня и пройти сквозь тело.
Выдохни из себя гнев. Всё, что он принесет тебе здесь, – потерю крови до последней капли.
Почти чувствую, как его тело обрамляло мое, его жар и твердость. Эти руки, заключавшие мои в клетку.
Докажи, что ты не угроза, и, возможно, тебя удивит, с какой охотой они откроются.
Лозы сжимаются снова, но вместо того, чтобы бороться, позволяю своим мышцам обмякнуть и сдаюсь.
Не потому, что опустила руки.
А потому что наконец поняла.
Сосредотачиваюсь на податливости почвы под моими ладонями. Лозы всё еще извиваются, врезаясь в мою плоть при каждом малейшем сдвиге, но я заставляю себя оставаться себя податливой и мягкой. Уступчивой.
Не знаю, как долго дрейфую так. Словно я в Пустоте и просто жду, когда меня вытянут обратно. Тьма давит. Время бежит мимо, пока я отдаюсь на их милость.
Затем что-то меняется. Шипы, что пронзили мою кожу, начинают ослабевать, а потом становятся более бережными, будто чувствуют, как желание бороться вытекает из меня, уступая место чему-то более спокойному. Более уравновешенному. Каждый маленький вздох дается чуть легче предыдущего.
– Я не твой враг, – бормочу еле слышно. – Не хочу причинять тебе боль.
На мгновение лозы замирают, словно прислушиваясь, – и, может быть, так и есть. Эвандер говорил, что разговаривает со своими розами.
– Я просто пытаюсь добраться до него, – голос срывается, но я всё равно выдавливаю слова. – Знаю, тебе, наверное, плевать на мою трагическую маленькую историю любви, но он – мое…
Признание застревает в горле. Слишком мелкое, слишком слабое слово для той необъятности, что рвет когтями под моими ребрами.
– Всё, – выговариваю я. – Он для меня всё. И если придется позволить тебе отрывать от меня куски, чтобы добраться до него, я это сделаю. Такова сделка, – дрожащий вдох. Выдох. Дыши, Бриони. – Так сделай это. Используй меня до конца, пока ничего не останется. Я не буду с тобой бороться.
Ничего не происходит – только медленное капание крови в голодную почву. Уверена, лабиринт все-таки поглотит меня, переварит медленно. Но затем…
Одна плеть ослабевает вокруг лодыжки. Другая раскручивается с запястья. Острые концы выходят из моей плоти – сначала ноги, затем руки. Шипы, что вонзились глубже всего, уходят последними, выскальзывая с неохотой, словно им будет не хватать моего вкуса.
Моргаю, глядя вверх на решетку иссохших ветвей, и втягиваю воздух.
– Спасибо, – шепчу я.
Мне удается подняться на четвереньки. Какая-то функционирующая часть мозга отмечает, как трясутся мои руки, грозя подвести в любой момент. Шок, наверное. Кровопотеря. У меня нет времени каталогизировать масштаб повреждений или оценивать, что болит.
Вместо этого прогрызаю себе путь вперед, потому что – к черту, не позволю Алексиосу победить. Я так близка к концу. Эвандер ждет меня в камере.
Я обещала, что вернусь.
Ты выжила после всего этого не для того, чтобы сдаться сейчас, – рычу на себя. – Еще немного. Ползи, если придется.
Я заслужила это.
Десять шагов. Двадцать. Каждый дюйм ощущается как миля. Моя кровь оставляет за собой темный след – доказательство, что была здесь, доказательство, что не сдалась. Края зрения мерцают, но я стискиваю зубы и отталкиваю это обратно, потому что…
Впереди что-то светится. Настолько несообразное зрелище, что спотыкаюсь, уверенная, что у меня галлюцинации. Но нет – деревянная шкатулка приютилась среди корней, бледные знаки пульсируют по ее краям.
Практически падаю на нее. Требуется три попытки, чтобы откинуть защелку – пальцы трясутся слишком сильно, чтобы ухватиться как следует. Но наконец, наконец крышка со скрипом открывается. И там, в колыбели из бархата, лежит тяжелый железный ключ.
Сжимаю его в кулаке и закрываю глаза в изнеможении.
– Алексиос. Готово.
Долгое мгновение слышен лишь скрип ветвей и шелест листьев.
Затем – шепот перьев. Знакомый гул древней силы.
Когда заставляю себя открыть глаза, Алексиос возвышается надо мной, крылья распахнуты широко, заслоняя тот скудный свет, что просачивается сквозь скелетный полог. Горящий взгляд останавливается на мне.
– Вставай, – говорит он мне. Тихо, неумолимо.
И боги мне в помощь, я повинуюсь. Напрягаю колени и заставляю себя подняться на ноги, потому что он приказал. Потому что альтернатива – Пустота.
Сглатываю желчь, подступившую к горлу. Когда серая пелена спадает и мое зрение проясняется, Алексиос всё еще стоит там и смотрит на меня.
– Ты выглядишь как нечто, что даже вороны не стали бы клевать. Как туша, оставленная раздуваться в канаве.
Выплевываю полный рот крови на землю.
– Я Вас ненавижу. Всем… что во мне есть.
– Хорошо, – он улыбается. – Эта ненависть будет поддерживать биение твоего сердца, когда тело захочет сдаться.
Алексиос подхватывает меня на руки. Движение сотрясает раненые ребра, и я прикусываю язык, чтобы не закричать. Массивные багряно-черные крылья разворачиваются с хлопком.
Полет проходит в размытом пятне агонии и полу-беспамятства. Когда мы приземляемся в садах, он опускает меня на дворцовые ступени, но держит одну руку на моей руке, чтобы удержать.
– Ты еще не закончила, – произносит он.
Что-то в его голосе заставляет кровь похолодеть. С трудом фокусируюсь на его лице.
– Что… вы имеете в виду?
– Ты думала, что найти этот ключ было твоим испытанием? – его смех жесток. – О нет. Это была прелюдия. А теперь – настоящее испытание.
Ужас растекается лужей в моем животе.
– Что…
– Я хочу, чтобы ты прошла через мой дворец, мимо каждого придворного, измученного твоей семьей. Каждого демиса, чьи родители, дети, семьи и возлюбленные были убиты.
Мой желудок скручивает.
– Вы хотите, чтобы все увидели меня сломленной.
Он хватает мой подбородок, заставляя встретить горящий взгляд.
– Я хочу, чтобы они хорошенько посмотрели на то, чего стоит заслужить Волка.
– Вы больны.
– Я практичен, – его большой палец обводит линию моей челюсти. – Ты – Девалиант, которая связала свою душу с будущим божественным властелином Сциллари. У всего есть цена, Принцесса. Пора платить.
Пытаюсь отстраниться, но его хватка неумолима.
– Это всё? Или Вы хотите еще и пнуть меня, пока я лежу?
– О, я хочу от тебя бесчисленное множество вещей, Бриони Девалиант. Но прямо сейчас удовольствуюсь тем, чтобы посмотреть, как ты будешь тащиться через дворец, полный богов, которые с радостью носили бы твою кожу как трофей. Они не могут тебя тронуть – Метка запрещает, – он проводит большим пальцем по светящейся метке Эвандера. – Но если ты упадешь, то останешься лежать. Если поползешь, они будут смотреть. И если окажешься достаточно сильной, чтобы добраться до подземелий и повернуть этот ключ, – возможно, Волк соберет то, что от тебя останется, обратно, если твое сердце не откажет раньше.
Он отпускает меня, наклонив голову. Ждет.
Мудак.
Проглатываю каждое грязное оскорбление, что крутится в голове, и дергаю подбородком в кивке.
– Помни, – говорит он, – ты выбрала это. Даже умоляла. Так что не смей тратить мое время, рухнув в парадном холле. Пусть каждый шаг будет на счету.
Затем он исчезает в шепоте темных перьев, оставляя меня одну, истекающую кровью, на его пороге.
Иди. Закончи это.
Первый шаг почти убивает меня. Ноги подкашиваются, зрение расплывается от боли. Второй немногим лучше. Но я заставляю истерзанное тело двигаться вперед, потому что отказываюсь проигрывать.
Руны на массивной двери вспыхивают, и она распахивается на беззвучных петлях. До жалости благодарна, что избавлена от унижения пытаться повернуть ручки своими изуродованными руками.
Входной холл простирается передо мной, забитый придворными. Каждая голова поворачивается. Они сосредотачиваются на мне с разной степенью отвращения и любопытства.
Я позволяю им смотреть. Позволяю впитывать каждую рваную рану, каждую сломанную кость. Все раздробленные части меня, выставленные напоказ для их развлечения. Потому что изучила искусство разрушения и искореживания себя в любую гротескную форму, которую от меня требуют. Быть сломленной на алтаре чужой нужды.
Что такое еще одно сдирание кожи, в конце концов?
Кап. Кап.
Кровь оставляет идеальные круги на белом мраморе. Считаю шаги и вздохи. Удары моего сердца, расстояние до лестницы в подземелье. Отсекаю шепот, смех, театральные рвотные позывы, язвительные замечания. Всё это.
Потому что это – то, чему я научилась. Иногда единственный способ пережить момент – опустить голову и вытерпеть. Никто не придет на помощь.
Иногда всё, что ты можешь сделать, – это продолжать двигаться.
– Грязная девалиантовская сука, – шипит кто-то справа от меня.
Не вартенка. Не человек. Они ненавидят имя моей семьи больше всего на свете.
Влажный сгусток слюны приземляется мне на щеку. Потом еще один. И еще. Запятнав мои волосы, плечи. Смотрю только вперед, челюсть сжата, продолжаю двигаться.
Шепот перерастает в гул. Больше плевков. Больше насмешек.
– Десять золотых монет, что она не доберется до подземелий, – выкрикивает кто-то.
Никто не может тебя тронуть, – сказал Алексиос.
Еще один плевок приземляется мне на шею.
Я не смотрю. Не вздрагиваю. Не доставлю им удовольствия увидеть, как я ломаюсь. Зрение сужается до пола передо мной, следующего дверного проема, следующего зала, дальше по еще одному коридору. Мимо всё новых и новых глаз, горящих ненавистью.
Мои ноги отказывают на вершине винтовой лестницы, ведущей вниз, в подземелья. Стражник наблюдает за мной, прислонившись к стене, лицо скучающе.
– Ему не понадобится то, что от тебя останется, – бросает он мне вслед, пока я спускаюсь.
Пошел. Ты.
Потому что я обещала. Обещала, что вернусь.
Падаю и ползу. Руки оставляют кровавые отпечатки на каждой ступени. На полпути вниз удается снова встать, и я продолжаю идти, потому что другого выбора просто нет. Когда наконец достигаю подножия лестницы, коридор уходит вперед. Еще несколько шагов. Теперь вижу дверь в его камеру.
Десять шагов. Пять. Еще три. Один…
– Девалиант.
Без сил оседаю прямо перед камерой.
– Девалиант.
Сквозь размытое зрение вижу, как его золотые крылья трепещут в цепях, а эти янтарные глаза горят яростью и отчаянием.
– Бриони. Открой. Открой сейчас же.
Да. Ключ. Надо… Надо открыть.
Пальцы трясутся так сильно, что требуется три попытки, чтобы найти замочную скважину. Металл визжит, когда засов выскальзывает, и я использую последние силы, чтобы толкнуть дверь и заползти внутрь.
Всё, что я слышу, – лязг его цепей, пока сознание ускользает.
Оковы жгут запястья, но я почти не чувствую боли. Бриони рухнула прямо в камере – достаточно близко, чтобы мог сосчитать каждый неглубокий подъем ее груди.
Оцениваю ее ранения. Повреждения читаются как карта битвы: разодранная кожа, раздробленные кости, повсюду синяки.
На бессчетных полях сражений я видел и похуже. Пожирание стало жестокой школой, и я близко познакомился со всеми способами разобрать человека на куски. Но видеть такие раны на ней…
– Девалиант. Просыпайся, сладкая. Открой эти прелестные глаза для меня.
Отслеживаю каждый вздох и трепет ее ресниц, и в груди нарастает облегчение, когда она начинает шевелиться. Затем глаза открываются. На мгновение она смотрит прямо сквозь меня. Взгляд пустой.
Вспыхивает узнавание, наша связь вибрирует.
– Вот и ты, – говорю эти слова тихо и ласково. – Иди сюда.
Она ползет ко мне, ногти скребут по каменному полу. Крик вырывается из груди Бриони, когда что-то внутри поддается с отчетливым хрустом – ребро, может, и не одно. Едва уловимое эхо агонии рябью пробегает по связи, тут же задушенное силой оков. Оно проворачивается, как нож, в моем нутре.
Бриони падает на мои колени. Ее кожа холодная. Влажная. Запах меди ошеломляет, а под ним…
Демисы. Чую на ней других демисов, десятки уникальных запахов. Слюна? Что за хрень. Не знаю, через какое испытание она прошла, но я разорву Алексиоса голыми руками за это.
Однако заталкиваю жажду насилия поглубже, потому что мой гнев сейчас ей не поможет. Моей девочке нужен Избранный, а не чудовище.
– Хорошая девочка, – бормочу я. – Не двигайся, хорошо? Лежи смирно, пока я тебя исцеляю.
Готовлюсь к обратному удару, проталкивая магию сквозь вытягивающие силу оковы. Обжигающая отдача опаляет вены, когда наручи душат магию, превращая поток в тонкую струйку.
Бриони вздрагивает, когда слабый импульс протекает сквозь нее.
– Что-то не так с твоей силой, – бормочет она. – Она не такая горячая.
– Оковы душат ее.
Этого недостаточно. Если не смогу стабилизировать ее, Бриони умрет этой ночью.
Выбрасываю свой разум вовне, ища Алексиоса через цепь, что связывает нас, но оковы пожирают эту связь.
Тогда пробую дотянуться до брата. Его природная чувствительность должна компенсировать подавление.
Сознание Бастьена устремляется навстречу мне.
В чем дело?
Слова отрывисты. Ни любопытства, ни тревоги.
Сними наручи. Мне нужно исцелить мою Избранную, пока она не истекла кровью на моих коленях.
Связь леденеет. Отвердевает.
Нет. Ты знаешь условия сделки. Наручи останутся, пока она не завершит испытания.
Бриони дрожит, прижимаясь ко мне, каждый поверхностный вдох сопровождается хрипом. Я готов разнести этот дворец на куски.
Слушай меня очень внимательно, бессердечный ты мудак.
Моя ярость просачивается в связь.
Она едва дышит. Так что либо Алексиос позволит мне вложить ее внутренности обратно на место, либо я вырву его кишки и заставлю его, блядь, полоскать ими горло.
Пауза.
Живописно, – мягко произносит Бастьен. – Наручи останутся, но я отстегну тебя от стены. Сможешь поиграть в сиделку в своей комнате, где тепло. Соглашайся или отказывайся.
Резко выдыхаю через нос. Каждый инстинкт вопит давить дальше, бить по замерзшей апатии Бастьена, пока она не треснет. Но у меня нет времени бороться с ним, – губы Бриони синеют.
Ладно, – рычу по связи. – Тащи свою задницу сюда.
– Просто продолжай дышать для меня, еще немного, – целую Бриони в висок. – Сможешь сделать это?
Тонкая нить согласия дрейфует сквозь связь – больше ощущение, чем слова, – но я принимаю это.
Считаю секунды. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать…
Раздаются шаги Бастьена, и вот он заполняет дверной проем камеры, обсидиановые глаза безразлично пробегают по Бриони. Практически слышу пощелкивание этого острого как бритва рассудка, когда он перебирает ее шансы, словно на счетах.
– Вероятность того, что она переживет эту ночь, ничтожна, – говорит он. Холодный, безразличный. – Десять процентов, не больше.
Я люблю своего брата. Правда люблю. Но иногда я его, блядь, ненавижу.
– Тогда шевели задом, – резко говорю.
Он входит в камеру, руки смыкаются на цепях, приковывающих меня к стене. Бирюзовые искры танцуют по металлу, древние чары борются против его команды. С визгливым скрежетом они наконец лопаются, и оковы падают.
Толкаю себя на ноги и подхватываю Бриони к груди. Ее рваный вздох перетирает еще несколько нитей моего распускающегося контроля. Она всегда была такой маленькой? Такой хрупкой?
Бастьен ведет нас прочь из подземелий. Я отсекаю всё – роскошь дворца, придворных, с любопытством глядящих на нас, напоминание об их запахах по всей моей Избранной. Заслоняю Бриони от любопытных глаз своими крыльями, пока мы поднимаемся на верхние уровни.
К тому времени как мы достигаем комнат, моя хватка на нашей связи – единственное, что стоит между ней и Пустотой. Вливаю магию в эту связь и борюсь с оковами с каждым проклятым шагом.
Бастьен рывком распахивает двери покоев и отходит в сторону, пропуская меня. Направляюсь прямо к массивной кровати и устраиваюсь у изголовья, стараясь не трясти Бриони слишком сильно, пока прижимаю ее к своей груди.
Мучительный стон вырывается из груди.
– Ш-ш-ш. Я знаю. Знаю, это больно, – покачиваю нас обоих, посылая импульс за импульсом силы в нее, сращивая худшее из внутренних кровотечений. – Ты со мной. Просто дыши для меня.
Бросаю взгляд на Бастьена. Он привалился к дверному косяку, скучающий и безучастный, как мраморная статуя.
Пульсом силы он создает новую цепь.
– Не сопротивляйся, – его тени вьются сквозь звенья, выковывая магию, что будет сдерживать меня. – Будет мерзко, если придется вставить тебе кляп, но поверь, я сделаю это, если будет нужно.
Встречаю пустотно-черный взгляд и киваю.
Он обматывает цепи вокруг моих предплечий и закрепляет их к изголовью. Металл впивается в кожу, пульсируя магией, но я лишь заталкиваю вглубь болезненный выдох. Бриони издает тихий, раненый звук, и внезапно, переплавить свой дискомфорт, отодвинуть его в какой-то далекий угол сознания – становится проще всего на свете.
– Ты отдал ей мои кинжалы, – произносит Бастьен. Слышу обвинение – рябь в замерзшем море апатии. – У нее хватило наглости попросить меня вернуть их.
Проталкиваю еще один исцеляющий импульс в тело Избранной, прежде чем ответить.
– Она выиграла их честно. Ну, почти все. Один был подарком.
Воздух густеет, и тени вздуваются по краям комнаты, как сгущающийся дым. Давление силы брата ползет по моей коже и зарывается – глубоко, всепоглащающе.
Не обращаю внимания на это. Столетия воздействия выработали терпимость к уникальной марке брутальности Бастьена.
– В следующий раз, когда тебе вздумается обменивать нашу историю на кусок задницы, – произносит он так тихо, что это было бы легко принять за нежность, если бы я не видел ярость, кипящую в черном взоре, – оставь мое оружие в стороне.
Затем он дергает цепи резким рывком, и звенья натягиваются до предела. Руки выворачивает над головой, спина врезается в изголовье. Я издаю сдавленное шипение.
У кого-то другого это сошло бы за приступ ярости. Для Бастьена же – верх обиды, на которую он способен.
Моя Избранная шевелится. Успокаиваю ее еще одним осторожным потоком силы, скрипя зубами из-за скручивающих наручей, туго затянутых вокруг магических резервов.
От перенапряжения кружится голова. Серая дымка заволакивает всё вокруг.
– Бриони чуть не умерла ради меня сегодня, – говорю, когда зрение, наконец возвращается. – Я бы сказал, она заслуживает нескольких клинков.
Смотрю вниз на Бриони и считаю ее затрудненные вздохи. Позволяю себе три удара сердца ослепительной ярости – три удара сердца, чтобы представить, как сжимаю череп Алексиоса между ладоней.
Затем запираю это чувство. Сосредотачиваясь мыслями на тяжести моей Избранной – сломленной, но дышащей – у меня на коленях.
– Если достану оружие Девалиант, – говорит Бастьен, – это не значит, что одобряю ее и тебя.
Из меня вырывается смех.
– Будь я проклят, но жду не дождусь, когда кто-нибудь явится и взломает ту замерзшую пустошь, что ты зовешь сердцем. Буду наслаждаться каждой секундой, наблюдая, как ты слетаешь с катушек.
Бастьен не моргает, но температура падает еще на десять градусов.
– Маловероятно. Но с учетом бесконечной временной шкалы, полагаю, всё возможно, – он поворачивается к двери. – Постарайся не задохнуться своей самоуверенностью до того, как она закончит приносить себя в жертву ради тебя.
– Ей нужна новая одежда, – окликаю его вслед. – Дай знать слугам.
– Наслаждайся тем, что прикован к кровати.
– И я тебя люблю.
Дверь с мягким щелчком закрывается.
В тишине остается лишь скрежет дыхания Бриони, бой ее сердца напротив моего. Боль искривляет ее рот. Отмечаю каждое ее движение, каждый наполовину приглушенный всхлип и кормлю ее жалкими остатками своей магии осторожными, размеренными импульсами. Сращивая расщепленные места, успокаивая раны.
Исцеление – это деликатная работа. У меня едва было время освоить в статусе Вечного до того, как началась война, но мне всегда было трудно, – это сложный процесс. Баланс использования силы, чтобы лечить и успокаивать, а не рвать и жечь. Это кажется неуклюжим, – язык нежности. Слоги странны после стольких столетий бойни.
Но я выучил этот язык для нее.
Когда ресницы Бриони наконец трепещут, открываясь, с облегчением откидываюсь на изголовье.
– Вот и ты. Уж было подумал, что потерял тебя.
– Ты знаешь, я слишком упряма, чтобы умирать, – ее голос звучит садняще, так что проталкиваю немного силы в голосовые связки, чтобы унять боль.
– Одно из твоих лучших качеств, – говорю ей.
Она долго молчит.
– Эвандер?
– М-хм?
– Ты можешь… можешь использовать более глубокое исцеление для остального? То, которое приятно. Хочу ощутить так, как раньше, как и должно быть.
В этой просьбе невыносимая уязвимость. Такое доверие – сложить с себя доспехи, когда она слабее всего. Сколькими способами можно разрушить бога? Вырвать все гниющие внутренности, вычерпать зловонные комья злобы и заполнить пустоту мягкостью и грацией.
Какая опасная вещь – вручить Волку нож и верить, что он не порежет. Что он будет чинить, а не калечить.
– Хорошо, – говорю ей. – Прижмись ко мне, раз уж не могу трогать тебя руками. Сначала ты поможешь мне снять рубашку, хорошо? Чем больше контакта кожи у нас будет, тем легче пойдет.
Бриони устраивается удобнее на моих коленях и тянется к застежкам между моих крыльев, быстро расправляясь с ними. Ладони чертят карту кожи, которую она открывает. Проходятся по моему прессу, грудным мышцам – с нарочитой медлительностью, граничащей с благоговением.
Эта девушка – абсолютная угроза.
– Хватит дразнить. Обопрись на меня и дай поработать.
Она зарывается носом в изгиб моего плеча.
Прижимаюсь щекой к ее волосам и просто… дышу. Спокойно и ровно. До моей силы труднее дотянуться. Оковы задушили ее до тлеющих углей, но я всё еще чувствую искру. Требуется больше сосредоточения, чтобы раздуть ее выше, горячее, превратить во что-то, что могу использовать.
Огонь опаляет меня первым же всплеском, который направляю в Бриони. Стискиваю зубы сквозь эту волну и заталкиваю боль глубоко вниз. С этим можно разобраться позже, когда Бриони уже не будет рассчитывать на меня.
В конце концов, что значит еще один удар хлыстом ради моей Избранной?
Так что затапливаю каждый уголок себя светом и жаром, намерением исцелить, успокоить, доставить удовольствие…
Моя девочка расслабляется, пока я работаю, полностью отдаваясь этому. Впуская меня. Медленно и размеренно питаю своей силой ее вены. Легкие. Тайные затененные места, выдолбленные болью. Провожу жаром и медово-золотым светом по ее ранам в благоговейном прикосновении. Запечатывая рассеченную кожу. Успокаивая ушибы, узнавая форму и текстуру каждого, пока уговариваю его исчезнуть. Облегчая боль.
