Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"

Автор книги: Элизабет Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 35 страниц)

Затем она вгоняет лезвие в его яремную вену.

Ладони Идриса слабо скребут по горлу. Звук того, как он давится клинком, заполняет внутренний двор. Бриони не сводит с него глаз, ни на миг не отводя взгляда, – просто смотрит, как он издает последний дребезжащий вздох.

Затем она поднимается на ноги, запрокинув голову, грудь вздымается. Портрет мщения. Выживания. И за всё время моего существования никогда не видел ничего настолько умопомрачительно прекрасного.

Протягиваю руку, сила всё еще потрескивает на моей коже.

– Привет, врагиня.

Ее хватка крепнет на рукояти кинжала, и, черти меня дери, если это не заставляет хотеть лечь у ее ног и умолять разрезать меня на куски. Скорми мне мое собственное сердце, Девалиант. Почему нет? Она и так им владеет.

– Ты рано, – низко произносит она.

– Амара пришла ко мне.

Ее глаза впиваются в мои, и на одно сокрушительное мгновение тону в обвинении, в обнаженном предательстве.

– Я бы справилась. Мы договорились на три дня…

– Я знаю. Знаю, просто… – сглатываю. – Позволь мне обнять тебя. Будь моей прямо сейчас.

Что-то в ней раскручивается от этих слов – едва уловимое освобождение от напряжения в плечах. Она роняет нож и позволяет притянуть ближе.

– Эвандер, – произносит она так тихо, что это едва больше, чем выдох напротив моей груди.

Люблю то, как мое имя звучит в ее устах. Она лепит его, как молитву. Хочу слышать, как она произносит его всеми возможными способами – выдохнутым в мою кожу, когда солнце встает поутру и когда стонет его в оргазме. Хочу слышать, как она произносит его каждый, черт возьми, день моей вечности, если пожелает взять мою избитую и сломанную душу и позволит привязать ее к своей.

Я хочу сохранить ее.

Мы остаемся так на мгновение – просто дыша. Существуя. Пальцы зарываются в волосах, пока втягиваю ее запах глубоко в легкие. Я бы держал ее вечно, если бы мог.

– Бри?

Бриони отстраняется от меня. Оборачиваюсь и вижу, как Теодора Девалиант, шатаясь, спускается по дворцовым ступеням и идет через резню. Она избита, лицо покрыто синяками, один глаз заплыл. К ее чести, выражение лица остается нейтральным, даже в окружении бойни. Похоже, старшая сестра Девалиант видела немало смертей и прежде.

– Тео, – произносит Бриони. – Стража?

– Те, что остались со мной, либо сбежали, либо мертвы, – она бросает на меня суровый взгляд. – Волк. Отдам тебе должное за безупречный выбор времени.

И больше ничего, мудак, – говорит этот взгляд.

Обычно не задерживаюсь после того, как доставляю письма Бриони ее сестре, но за последние пять недель начал ценить непоколебимую способность Теодоры Девалиант смотреть на меня так, будто собирается вручить приз за посредственность.

Бриони легонько бьет меня по руке.

– Иди исцели мою сестру.

– Я бы сказал тебе попросить вежливо, но вижу, что ты в настроении командира, – подхожу к Теодоре и поднимаю руку. – Позволишь?

Она коротко кивает.

Приложив ладонь к ее щеке, вытягиваю свою силу, чтобы залечить все порезы и царапины. Синяки на ребрах, ссадины на костяшках, заплывший глаз.

– Вижу, ты не утратил склонности к драматичным появлениям, – говорит она.

– Прошу прощения за беспорядок, но с твоим дядей произошел несчастный случай. Упал на клинок. Многократно. После того как угрожал тому, что принадлежит мне.

Теодора обводит взглядом двор.

– Улучшение для каменной кладки, я уверена.

Держу силу как можно более грубой для целителя, без тех тянущихся, возбуждающих язычков тепла, которыми дразню Бриони и заставляю ее гоняться за моими прикосновениями.

Когда Теодора полностью исцелена, возвращаюсь к своей Девалиант и притягиваю ее к себе.

– Спасибо, – говорит Теодора. Замечаю наклон ее головы, пока она буквально вбирает мою собственническую хватку на сестре. Ее внимание возвращается к Бриони. – Ну?

Моя Девалиант напрягается.

– Что – «ну»?

– Это правда? – мягко настаивает Теодора. Нежно. – То, что он сказал. Ты – его?

Я готовлюсь к ее ответу. Потому что налажал у древа скорби и сказал то, что не могу забрать обратно. Манипулировал ею, резал, ранил. И не заслуживаю ее.

Но она просто говорит, очень тихо:

– Я – его.

И это…

Блядь.

Думаю, мог бы жить, умереть и воскреснуть в промежутке между этими словами. Думаю, мог бы создавать религии из того, как ее губы лепят эти два слова.

Теодора лишь кивает.

– Ценю помощь, Волк, но это создает новый набор политических головных болей…

Шип агонии пронзает череп. Тихо стону сквозь зубы – не смогу сдерживать Алексиоса.

Выражение лица принцессы обостряется.

– Уходи, – говорит она. – Разберусь здесь. Если моя сестра получит от тебя хоть царапину, прорвусь в ваш мир и разорву тебя сама. Ясно?

Киваю.

– Я защищаю то, что мое. Даю слово.

Затем, поскольку, в конце концов, любезный гость, простираю свою силу через двор в поисках мертвых. Магия мерцает вниз по вытянутой руке, и каждое тело, усеивающее двор – кроме Идриса, – вспыхивает бело-золотым пламенем, испепеляясь до костей в считанные мгновения, пока не остается лишь пепел.

– Прощальный дар, – говорю Теодоре. – Чтобы свести беспорядок к минимуму. Оставил тебе этого мудака для костра.

Тяжелый взгляд, которым она меня одаривает, мог бы сдирать краску.

– Всё равно беспорядок. Который мне придется разгребать, пока ты улетишь в закат, – она зажимает переносицу. – Просто уходи, Волк. Сделай так, чтобы Бриони была в безопасности.

Эвандер закладывает вираж и начинает медленный, кружащий спуск примерно в часе лета от Хеллевига. Земля стремительно надвигается, превращаясь в небольшую прогалину, укрытую в лесу. Он приземляется жестко, удар сотрясает до костей.

– В следующий раз можно чуть помягче? – бормочу, выпутываясь из его хватки. – Пока ты не вытряс из меня все кости прямо сквозь…

Слова умирают на губах, стоит обернуться. Его лицо исчерчено кровью, сочащейся из глаз, носа и ушей.

– Ты истекаешь кровью, – выдыхаю, потянувшись к нему.

Эвандер перехватывает мое запястье.

– Выглядит хуже, чем есть на самом деле.

Он лжет. Нужно серьезное повреждение, чтобы заставить Вечного истекать кровью вот так.

– Ты умираешь? Будь честен.

Из него вырывается безрадостный смешок.

– Нет. Получаю урок послушания.

Мои брови сходятся вместе.

– Алексиос не очень-то хорошо принимает твой бунт, да?

– О, он в восторге. Мои органы сейчас разжижаются в знак торжества, – с гримасой боли Эвандер опускается на ближайший камень, крылья оседают вокруг него. – Итак, – он похлопывает по своему бедру. – Ты ранена, и я бы хотел собрать мою любимую смертную обратно, пока еще в сознании.

Мою любимую смертную. Почти готова презрительно усмехнуться ему в лицо, вспоминая его слова, обращенные к брату.

Ну да. Уверена, была самой занимательной игрушкой, что попадалась ему за многие века. Определенно единственной, кто никогда не мирился с его дерьмом.

Окидываю его бесстрастным взглядом.

– Не хочу, чтобы ты исцелял меня. Только не в таком состоянии.

– У меня было несколько столетий, чтобы научиться отключать боль, когда Алексиос дергает поводок. Тащи сюда свою задницу.

Мои ногти впиваются в ладони. Почти физическая боль – потребность заползти к нему на колени и уткнуться лицом в теплый изгиб шеи. Вдыхать, пока он не станет единственным, что есть в моей голове.

Но он – всего лишь Бог, чинящий свою любимую игрушку для траха.

– Быстро и безлично, – выдавливаю я.

И в один миг тепло, прокравшееся в его черты, исчезает, сменяясь холодной, непроницаемой маской Волка.

– Хорошо.

Опускаюсь на его бедра и готовлюсь к натиску.

Его магия погружается, выискивая все ушибы с безошибочной точностью. Но она отрывистая, машинальная – безликое исцеление, лишенное нежности. Вошла, вышла – и готово.

Пространство между нашими телами становится океаном отчуждения. Простором, где хрупкие, невозможные вещи сворачиваются в себя и тихо увядают.

Но я всегда знала, чем закончится эта история: кровью и разрушением. Думала, что была осторожна. Укрепила осыпающиеся стены глупого, упрямого сердца. Заделала все трещины и заколотила прогнившие двери. Что не позволю Волку прорыть туннель сквозь броню и поселиться в руинах.

Я просчиталась. Позволила проскользнуть мимо защиты и зарыться туда, где хрупкие девушки хранят свои мечты и нежные надежды.

Потому что упала в омут чувств к прекрасному оружию, предназначенному вонзиться в мою спину.

Всё это было игрой, в которой она думала, что может победить.

Вздрагиваю от воспоминания о словах Эвандера. Потому что простила его у древа скорби, но боль всё еще жалит. Интересно, на что похоже безумие. Желать чего-то так отчаянно, даже понимая во всех подробностях, какую форму примет конец.

И всё равно желать, по глупости.

Когда сила Эвандера заканчивает сращивать меня и отступает, срываюсь с его колен.

– Спасибо, что подыграл в Хеллевиге. Что обнимал меня и сделал всё убедительным. Знаю, это было для того, чтобы успокоить Теодору, но я… привожу в исполнение твою часть сделки. Ты обещал фору, и я намерена ее использовать.

Чтобы поваляться в жалости к себе и подготовиться к разбитому сердцу.

Разворачиваюсь, гравий хрустит под сапогами. Взгляд уже ищет извилистую оленью тропу, – прочь из рощи. Не знаю, куда иду, и мне плевать. Лишь бы подальше.

Но голос Эвандера резко останавливает меня.

– Я не подыгрывал.

Мир замирает, как в той заряженной тишине перед бурей. Сердце бьется о ребра.

– Ничего из того, что сказал или сделал в Хеллевиге, не было ради твоей сестры, – его голос теперь стал тише, почти… нерешительный. Словно он пробует форму своего признания. – Обнимал тебя, потому что нужно было касаться. Потому что сходил с ума после того, как ты ушла, – неровный выдох покидает его. – Розы моей матери мертвы. Взяли и зачахли. Потому что мир знает, а я сам был слишком труслив, чтобы признаться.

Нет.

Он не имеет права делать это после того, как разбил меня на столько осколков. Не имеет права крушить то, что осталось. Пошел он.

– Я слышала тебя той ночью, – говорю, сохраняя ровный тон, – с твоим братом. Ты предельно ясно высказался насчет того, чем я для тебя являюсь, – бросаю на него взгляд через плечо, пальцы сжимаются. Контроль, Бриони. – Так что можешь оставить свои игры с разумом. Я не буду бороться с тобой в конце. Позволю забрать свою месть настолько чисто, насколько возможно, но прошу тебя не делать всё еще больнее. Если заставила тебя почувствовать хоть каплю сострадания, дай хотя бы это.

Никогда прежде не видела столько опустошения на его лице.

– Алексиос спускает Бастьена с поводка на несколько часов каждое столетие, – тихо говорит он. – Не смог бы ничего с ним сделать при его полной силе, чтобы помешать ему убить тебя. Поэтому должен был стать тем, кого моему брату нужно было увидеть. Я должен был… – его челюсть напрягается. – Должен был солгать нам обоим.

Боль в груди превращается в жестокий спазм.

– Почему ты это делаешь? Очередная игра? Последний проворот ножа?

Он сокращает расстояние между нами, зажимая меня в клетку у ствола дерева.

– Если это очередная игра, то я признаю поражение. Говорю, – ты выиграла, – его голова наклоняется, губы задевают мою щеку. – Врагиня. Я говорю тебе, что пал – жалко и глупо – я влюблен в…

– Прекрати. Пожалуйста, не надо, – не могу дышать из-за давления в горле. Зажмуриваюсь, борясь за равновесие.

Но Эвандер касается моей челюсти, и его прикосновение невыносимо нежно. Словно я драгоценна. Лелеема.

– Посмотри на меня.

– Ишках. Не могу, – горячие слезы текут по щекам.

Пожалуйста, прекрати.

Судорожно ищу крупицы самообладания, но распадаюсь, расхожусь по швам, и если не уйду от него…

– Только в этот раз я не подчиняюсь этому слову, – говорит Эвандер, вытирая мои слезы. – Потому что когда Алексиос придет за мной – а он придет, – мне нужно, чтобы ты была неприкасаема. Чтобы принадлежала мне настолько полно, что даже другой Вечный не сможет это оспорить, – он напрягается, будто готовясь к удару. – Я импульсивен. Жесток. Эгоистичен до самого, блядь, мозга костей. Но я люблю тебя, хаотичная, безрассудная девчонка. Люблю, и потерять тебя – значит сломать меня. Так позволь мне поставить на тебя Метку.

И вот он – смертельный удар. Будто он взломал мои ребра и сжал сердце в кулаке.

Потому что это намного хуже, чем если бы он меня презирал.

– Метка – не любовь, – толкаю его в грудь. – Это право собственности.

Что-то сложное пробегает по лицу Эвандера. Всё обнаженное, жалкое желание выставлено напоказ.

– Слушай меня очень внимательно, невозможное создание. Я бы никогда не потребовал твоего подчинения или капитуляции…

Фыркаю, выгибая бровь.

– …за пределами взаимно приятных голых сценариев, – поправляется он. – Но я не об этом прошу. Предлагаю всего себя. Каждый искалеченный, недостойный кусок. Всё это – твое.

Он отступает, чтобы отстегнуть рубашку между крыльев, и сбрасывает одежду. Его кожа сияет в свете, мускулы перекатываются.

А затем – движением, которое крадет воздух из моих легких, – он опускается на колени.

Мое сердцебиение учащается.

– Что ты делаешь?

– Доказываю свою правоту. Ты хоть представляешь, что значит для Бога – встать на колени? Простереться ниц? Позволить кому-то коснуться крыльев?

Медленно он берет мою ладонь и направляет ее к своему крылу. Грудь сжимается, когда я скольжу пальцами по мягкой дуге, поражаясь тому, как перья перекладываются обратно. Столько чувств распирает грудь – они слишком велики, чтобы тело могло вместить их все.

Ресницы Эвандера смыкаются, по телу прокатывается дрожь. Слабый стон поднимается в горле, этот звук тянет за что-то в моем животе.

– Самый глубокий жест покорности, который мы можем предложить, – хрипло произносит он, пока я поглаживаю перья. – Обнажить крылья – как открыть горло. Отдать всё, что есть, тому единственному человеку в обоих мирах, кого считаем достойным. Никто никогда не касался моих крыльев прежде, Девалиант. Только ты.

Маленькая, потайная часть меня дает трещину. Та часть, что всё еще хранит невозможные мечты. Она заполняет вены светом, безрассудным желанием взять то, что он предлагает.

Так и делаю. Продолжаю проходиться пальцами сквозь кроющие перья. Эвандер запрокидывает голову со стоном, крылья становятся расслабленными и податливыми, пока я исследую.

– Это привилегия, предназначенная только для Избранных, – его слова обнажены. – Тех, кого приглашаем разделить связь души. Взаимную, постоянную Метку. Такую, какой ни один человек не разделял с богом на моей памяти.

Медленно, так медленно Эвандер извлекает клинок из сапога и вкладывает рукоять мне в ладонь. Металл теплый от его кожи, а перекрестье инкрустировано гравировкой – волк с оскаленными в рыке зубами, увитый пламенем. Его знак.

– Ты заслуживаешь выбора, – он кладет свою ладонь поверх моей и мягко сгибает пальцы вокруг кинжала. – Перед тобой два пути, и я прошу выбрать. Вырежи свою метку на моей коже. Верни себе каждую крупицу воли, украденную у тебя, и возьми меня взамен. Будь моей равной и иди со мной бок о бок всю вечность, – он выпускает вздох и собирается с духом. – Или отсеки меня прямо здесь, прямо сейчас, и я клянусь тебе, что никогда больше не обременю тебя моими неудобными чувствами. Достаточно будет одного слова, и это будет последнее, что произойдет между нами.

Я смотрю на него сверху вниз – на этого Бога, коленопреклоненного в мольбе передо мной. Предлагающего крылья моим прикосновениям после всего, что он рассказал у древа скорби. Предлагающего вечность.

Его глаза встречают мои, и он шепчет:

– Можно мне быть твоим?

Это чересчур. Мысли запутываются в водовороте из «хочу» и «нельзя» и «пожалуйста, пожалуйста, позволь мне получить это. Позволь сохранить его».

Всегда думала о богах как о мраморе. Неизменных и неуязвимых, с сердцами, закрытыми для всего, кроме завоевания и подчинения тех, кто мал и слаб. Но Эвандер не требует, чтобы я усмирила себя, приняв какую-то удобную форму, чтобы все мои неловкие куски были отшлифованы и подогнаны. Он встречает дикую тварь за моими ребрами своим собственным оскалом и называет это прелестным. Называет всё это правильным.

– Ты думаешь очень громко, – голос Эвандера наполнен тихой, тихой тоской. – Поговори со мной, врагиня.

Медленно опускаюсь на землю. Пока мы не оказываемся стоящими на коленях лицом к лицу, достаточно близко, чтобы обмениваться дыханием.

– Расскажи, что происходит в твоей голове, – говорит он, на этот раз тише. Почти робко, словно готовится к удару. Закаляя себя против отказа.

– Думаю, – ты, должно быть, спятил, – говорю я. Ладонь сжимается на рукояти его клинка. – Потому что мне нужно, чтобы ты был совершенно уверен, что хочешь привязать меня к себе на вечность.

Что-то вспыхивает в его чертах – нетерпение, голод и отчаяние.

– Бриони…

– Дай мне закончить. Пожалуйста, – заставляю себя выдержать его взгляд. Позволить увидеть всю тоску. Всю боль. – Я должна дать тебе шанс передумать. Потому что обратного пути не будет, и не думаю, что пережила бы это, если бы почувствовала твое сожаление через связь души. Знать, что стала худшей ошибкой, которую ты когда-либо совершал. Ничего не знаю о соединении души с богами, но я не такая, как ты. Всего лишь…

– Человек. Я знаю. Мне плевать.

– Никогда не смогу летать с тобой, Волк.

– Тогда падай со мной, – выражение его лица смягчается. – Я тоже ничего не знаю о такой связи, но, если она хоть сколько-то похожа на связь двух богов, ты разделишь мой срок жизни. Этого достаточно.

Часто моргаю, борясь с внезапным жжением в глазах.

– Пожалуйста, будь уверен.

С его губ срывается низкий звук. Затем рот накрывает мой – мягко и обжигающе одновременно. Его поцелуй – как прошептанное признание. Обет, выдохнутый в мою кожу, когда он прижимается своим лбом к моему.

– Никогда не был ни в чем так уверен за всё мое очень долгое существование, – его большие пальцы гладят мои скулы, ловя слезы, что срываются с глаз. – Во мне нет части, которая не жаждет тебя, нет части, которая уже не является безнадежно, глупо твоей. Мысль о прикосновении к кому-то, кроме тебя, заставляет хотеть разорвать мир на части. Ты для меня – всё, врагиня. Всегда только ты.

Сглатываю внезапно образовавшийся от эмоций ком в горле.

– Но у меня нет божественного знака. Я не…

– Тогда оставь любой знак, какой захочешь. Врежь его в мою плоть, вырежь на костях – мне, блядь, плевать. Просто сделай меня своим так же, как я хочу сделать тебя моей.

Сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Дрожащими пальцами прижимаю лезвие кинжала к груди Эвандера над грудной мышцей. Плоть расходится под сталью, и я вырезаю зазубренные линии, что означают мое Притязание.

Восьмиконечную звезду – символ первой звезды, что зажглась в небе в миг моего рождения.

Опускаю клинок.

– Что дальше?

– Я попробую твою кровь и открою тебе свою силу. Реши, где хочешь, чтобы был мой рот.

А где бы не хотела?

Сбрасываю плащ и стягиваю рубашку. Прохладный воздух касается обнаженного торса, но я почти не чувствую холода. Снова схватив кинжал, выбираю место чуть ниже ключицы и делаю неглубокий надрез, прежде чем успеваю засомневаться.

Эвандер издает низкий звук. Затем бросается вперед, ладони хватают мои бедра, а рот припадает к порезу. Удовольствие от этой боли пронзает все тело, – от скользкой тяги его языка. Запускаю руку в его волосы, а он продолжает, постанывая у кожи. Его сила пульсирует в моих венах, пока Метка начинает закрепляться.

– Твоя очередь, – говорит он.

Он подносит мое запястье к своим губам и оставляет невесомый, как перышко, поцелуй к бешеному стуку пульса, и еще больше силы вливается в меня. Она собирается под кожей, пока новая метка не обретает форму поверх того места, где раньше была метка Алексиоса. Светящееся золото окаймляет мою плоть нежной филигранью.

Восемь прелестных лучей проступают на запястье золочеными чернилами – более изысканный близнец того знака, что я вырезала на нем.

– А теперь укуси меня, – приказывает Эвандер, открывая горло. – Не будь нежной.

Зубы впиваются в туго свитый мускул его шеи, и я кусаю до тех пор, пока он не содрогается напротив. Пока медный привкус его крови не разливается по языку – горячий и сладкий.

Ничто никогда не было настолько святым. Так порочно.

Он запускает руки в мои волосы и запрокидывает голову, прижимаясь губами к моим и целуя глубоко. Преследуя вкус самого себя. Нас.

Я потеряна в этом, в нем. Нет ни верха, ни низа, ни воздуха, ни притяжения. Ничего не существует, кроме ощущений. Поток воспоминаний и чувств ревет сквозь место, где сталкиваются наши души.

Самые основы меня перестраиваются, чтобы вместить его форму. Мы остаемся отдельными существами и одновременно сливаемся воедино. Два набора вздымающихся легких, жаждущих кислорода. Его сердцебиение колотится рядом с моим. Его душа затапливает мою: моя, и навсегда, и позволь мне сохранить тебя.

Его любовь – скорее стихийное бедствие, чем чувство. Она не гнется. Не уступает. Нет слов ни в одном языке, чтобы передать бездонную силу, – то, насколько полно она поглощает его. Я горю и тону, – уверена, это разобьет меня вдребезги. Потому что она не нежна, не сладка. Это не то, что можно зачерпнуть в ладони, как стекло, или нежно прижать к груди.

Это шторм. Боевой клич.

Руки Эвандера теперь повсюду. Расшнуровывают мои сапоги. Раздевают с безжалостной сноровкой. Горячие ладони и ловкие пальцы скользят по каждой части меня.

– Блядь, так изысканно, – хрипит он. Его брюки и сапоги встречаются с моими на лесной подстилке. – Ты так, черт возьми, совершенна.

Его рот следует по пути, проложенному пальцами. Он прижимает меня к дереву, удерживая, пока губы протискиваются меж моих бедер. Каждый благоговейный взмах языка по моей киске, каждое прижатие губ ощущается как акт поклонения.

Он шепчет слова на языке, которого не понимаю, но каким-то образом знаю, что это значит навсегда. Перевод просачивается сквозь нашу связь обрывками – клятвами мести и верности. Обещаниями сровнять целые королевства в пепел ради меня.

Его ладони сжимаются крепче, впиваясь в мои бедра достаточно сильно, чтобы остались синяки. Когда он открывает глаза и смотрит на меня снизу вверх, дыхание покидает легкие рывком. Это благоговение и обожание, поклонение и желание.

Моя Избранная, – слышу его мысли, пока он ласкает языком. – Моя.

Затем Эвандер поднимается и снова целует. Чувствую на нем свой вкус – мою кровь и удовольствие. Я потеряна. Топлю себя в скольжении его языка о мой, пока он проникает глубже, горячее, пробуя и забирая, пожирая.

Ладони Эвандера проскальзывают под мой зад, крепко сжимая. Обхватываю его талию ногами, когда он прижимает меня к стволу. Грубая кора царапает плечи, но я почти не чувствую боли. Не тогда, когда он пристраивается своими бедрами меж моих, член оказывает тупое давление напротив моего естества.

– Смотри на меня, – говорит он. – Не отводи глаз.

Наши взгляды сцеплены, пока он медленно проталкивается вперед. Затем начинает двигаться. Бедра вращаются в медленном, нарочитом ритме. Выходя лишь для того, чтобы устремиться внутрь, снова и снова, укладываясь в тот узор, от которого вжимаю пятки в его зад. Притягивая ближе. Глубже.

Это не похоже на Этерию. Медленнее, нежнее и обнаженнее, чем думала, – вот каким может быть секс. Заявление о намерениях. И всё это время его глаза прикованы ко мне, отслеживая трепет ресниц, вздохи, беспомощное приоткрытие губ по мере того, как ощущения скручиваются всё туже.

– Я так старался не любить тебя, – говорит Эвандер с толчком, от которого перед глазами вспыхивают звезды. – Но затем ты ушла, и я не знал, как быть в мире, в котором не было тебя.

Впиваюсь ногтями в его плечи, подгоняя.

– Даже розы не смогли прожить и дня?

Бездыханный смешок шевелит мои волосы. Он скользит ладонью вниз и прижимает ее к моей пояснице, смещая стойку и проникая глубже.

– Вот именно. Ни единого шанса, – он опускает поцелуй на мою челюсть. – Не знаю, заслужу ли тебя когда-нибудь. Я не лучший из мужчин. Со мной никогда не будет легко.

– Если бы хотела чего-то простого, не влюбилась бы в Бога.

Он смеется. Затем снова перехватывает мои бедра, раздвигая их шире и погружаясь глубже. Эвандер трахает меня немного жестче. Немного более целенаправленно. Член проходится по тому месту внутри меня, от которого загораются вены. Он смещает вес и вклинивает ладонь между нами, чтобы скользнуть вниз, и затем его пальцы надавливают на мой клитор.

Голова откидывается назад и бьется о ствол.

– Прямо здесь.

Он ласкает небольшими кругами, синхронизируя это с каждым толчком. Спина выгибается, мышцы сжимаются, пока удовольствие нарастает и нарастает.

– Вот так, – выдыхает он. – Разлетись для меня. Дай почувствовать.

Он наклоняется и проводит языком по моему пульсу, а затем прижимается зубами к нежной коже – яркая вспышка боли-наслаждения, которая швыряет за грань. Разлетаюсь вдребезги с расколотым криком. Не существует ничего, кроме того, как мое тело сжимается вокруг него, пока Эвандер зарывается лицом в мои волосы и стонет свое завершение в мою шею. Рваная симфония нашего дыхания и грохот сердец, которые постепенно замедляются.

Эвандер ласково трется носом, грудь расширяется от глубокого вдоха, будто он пытается запомнить мой запах. Пронести его с собой навсегда.

Осторожно он отлепляет нас от дерева и опускает на траву, укладывая меня на свое крыло. Он приподнимается на локте и проводит благоговейными пальцами по моему лицу.

– Привет, Избранная, – в этих двух словах сгущена целая литургия тоски. – Как мы себя чувствуем?

Обращаю свое внимание внутрь, к сияющему гобелену в моей голове. Эвандер повсюду – вплетен в каждый мой вздох, просачивается во все пустоты, которые, даже и не знала, были пусты, пока он не заполнил их и не сделал своими.

– Твоя, – говорю ему. И это охватывает всё. – Чувствую себя твоей.

Глаза Эвандера вспыхивают.

– Снова.

– Твоя.

Что-то смягчается в выражении его лица.

– Мне нравится, как это звучит.

Уютная тишина оседает между нами. Поднимаю руку и рассеянно касаюсь символа, вырезанного на его груди. Порезы уже зажили и превратились в тонкие серебристые шрамы.

– Они останутся?

Эвандер накрывает мои пальцы своими и прижимает ладонь к ровному стуку своего сердца.

– Метки Избранных остаются всегда.

– И ты этого хочешь?

– Я хочу всё с тобой, – оставив на моих губах долгий поцелуй, Эвандер садится. – Не хочу это прерывать, но мне нужно отнести тебя обратно в башню.

Со стоном натягиваю сброшенную одежду. К тому времени, как заканчиваю шнуровать сапоги, Эвандер уже одет.

Поглаживаю его крылья с наслаждением.

– А после того, как ты отнесешь меня обратно?

Эвандер открывает рот, чтобы ответить, но затем его голова вскидывается. Он прищуривается, глядя на кромку леса.

– Уходи, – рычит он, не отводя взгляда от деревьев. Тон не терпит возражений. – Беги, Девалиант.

И я делаю как велено.