Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"
Автор книги: Элизабет Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 35 страниц)
Вытягиваю еще больше силы из того бездонного колодца внутри меня и позволяю ей погрузиться сквозь слои дермы и гиподермы, убеждая вялую кровь менять путь. Уговаривая расщепленную кость срастись, связки и хрящи – сшиться обратно. Внутреннее кровотечение требует более концентрированного усилия.
Моя магия затапливает связь. Поглаживая, воспламеняя, оставляя за собой дрожащий экстаз. Ее дыхание запинается, когда удовольствие скручивает тело. Каждое покачивание и трение бедер о мой член раздувает огонь, растущий низко в моем животе.
В этом есть свирепая гордость – подтолкнуть ее к этой точке. Дикое торжество в осознании того, что каждая дрожь и стон – из-за меня. Я сделал это. Заставил ее чувствовать.
Бриони запрокидывает голову, когда разбивается на части. Сдавленный крик срывается с ее губ.
– Вот так, – шепчу эти слова ей в висок. – Отдайся этому ради меня.
Видеть ее потерянной в блаженстве, в пламени моей магии, бушующем внутри нее, – этого почти достаточно, чтобы разрушить меня. Самая изысканная пытка.
Я мог бы потеряться в этом. В том, чтобы смотреть на нее и знать, что я единственный, кто дарил ей это наслаждение. Единственный, кто видел выражение лица Бриони Девалиант, когда она кончает.
Проходят минуты, пока она вздрагивает от остаточных волн. Ее теперь исцеленная кожа блестит от пота, позолоченная в угасающем свете огня.
– Не могу поверить, – ее слова слипаются вместе. – Ты утаивал это от меня.
Я ухмыляюсь.
– Предложение всегда было в силе. Не моя вина, что ты никогда его не принимала.
Мягкий выдох смеха.
– И сколько силы поводок Алексиоса обычно позволяет тебе использовать?
– Обычно? Около половины полной силы. Но с этим? – цепи позвякивают, когда я гремлю ими. – Десять процентов, если оценивать щедро.
Ее брови взлетают, глаза широко распахиваются.
– Погоди. Ты хочешь сказать, что этот умопомрачительный оргазм был на десяти процентах?
– Угу. Ты не представляешь, какие вещи я собираюсь с тобой делать, когда у меня будет доступ ко всему.
Желание затапливает связь, горячее и голодное.
– Когда эти цепи спадут, – произносит она, – ты не вылезешь из нашей постели целую неделю. У меня есть планы.
Нашей постели.
Два слова, сказанные так просто. Будто это уже неизбежность – мы, спутанные друг с другом, еще долго после того, как осядет пыль испытания. Неосознанное обещание общего «после».
Что-то сжимается в моей груди – слишком большое, чтобы можно было удержать даже в теле бога. Она нужна мне. Нужно быть внутри.
– Иди, – дергаю подбородком в сторону купальни. – Приведи себя в порядок. А потом вернешься в эту постель и позволишь трахать тебя, пока мы ее не сломаем.
Легкая дрожь пробегает по телу. Бриони соскальзывает с моих колен и босиком идет в смежную комнату, оставляя дверь открытой, – ну конечно. Моя Избранная наслаждается тем, что мучает меня.
Она едва переступает порог, как уже сбрасывает изорванную одежду. Дыхание перехватывает при виде нее. Изящный изгиб талии, ослепительная грудь, длинные ноги. Она поворачивает кран, вода льется, Бриони дарит мне вид этих роскошных ягодиц, и это…
Зрелище, способное поставить бога на колени.
Внезапно понимаю привлекательность поклонения. Базовый, примитивный порыв простереться ниц у ее ног и служить удовольствию, пока она не забудет всё, кроме меня. Моего члена. Моих прикосновений. Моего рта.
Металлические края оков впиваются в запястья, когда сгибаю руки, почти обезумев от висцеральной потребности ощутить всю эту влажную, теплую кожу и предъявить свои права тысячей разных способов. Хочу составить карту ее тела. Выучить каждый шрам, и изъян, и совершенное несовершенство, пока не смогу обвести их по памяти.
В ванне Бриони запрокидывает голову со вздохом, растирая мыло в пену на мочалке и омывая себя экономными движениями. Каким-то образом это делает всё еще хуже – полное отсутствие притворства, от того, с какой неосознанной естественностью она касается себя. Как стирает остатки ночной жестокости, будто не истекла кровью, отдавая за меня часть души во время испытания.
Это, без сомнения, самое прелестное зрелище в обоих мирах.
Глаза Бриони остаются закрытыми, пока она ведет мочалку ниже и уверенными круговыми движениями проскальзывает меж ног.
– Ты смотришь?
– Я наслаждаюсь, – поправляю.
– Есть разница?
– «Смотреть» подразумевает некоторую дистанцию, – смещаюсь напротив изголовья, цепи звякают. – То, что я чувствую к тебе, граничит с религиозным, только мои мысли менее… святые.
Ее фиалковый взгляд находит мой сквозь дымку пара.
– Менее святые. Интересно слышать такое от бога.
– Даже боги могут быть поставлены на колени нужным искушением.
– Вот как? – Она прикусывает губу. – Что нужно, чтобы искусить бога?
Ты, – хочется сказать. – Просто ты, существующая в одной комнате со мной.
Но слова, что выходят наружу, звучат иначе, темнее:
– Прямо сейчас? Вид того, как ты касаешься себя, пока я не могу.
Нежная дрожь прокатывается по ней, но Бриони просто бросает мочалку и начинает ласкать свою киску более твердыми кругами.
– Мне нравится когда ты вот такой. Скованный цепями и отчаянный. Может, я вообще не позволю тебе прикоснуться ко мне.
Подаюсь вперед и натягиваю цепи.
– Делай это жестче. И зажми сосок другой рукой.
Дрожащий вдох, а затем она повинуется, обхватывая грудь и сминая сосок между пальцев.
– Хорошо. Теперь загони пальцы поглубже в свою киску. Покажи мне, как трахаешь себя, когда меня нет рядом, чтобы сделать это за тебя.
Она не отрывает от меня взгляда, погружая два пальца в себя, запрокинув голову и лаская.
Я издаю вздох.
– Ты такая прелестная, когда делаешь это.
Это величайшая пытка – быть вынужденным сидеть здесь и смотреть, как она получает удовольствие, пока я в цепях. Бриони двигается навстречу собственной ладони, медленно и плавно покачивая бедрами. Чувствую эхо нарастающей разрядки сквозь связь, каждую искру жара. И то, как она взбирается выше, стремясь к высвобождению…
– Кончи, – говорю ей, вплетая в голос жалкие остатки силы и толкая их в нее. – Сейчас.
– О, боги, – Бриони задыхается.
Впитываю выражение ее лица: полуоткрытые губы, нежную бороздку меж бровей, пока она выгибается навстречу своей ладони. Ресницы смыкаются, когда она достигает оргазма. Свирепая, дикая гордость взрывается в груди, потому что это всё – только для меня. Она вся моя.
Грудь Бриони вздымается, пока она спускается с вершины. Ее глаза мягкие и затуманенные, когда снова находят мои.
– Иди сюда, – говорю я. – После того, через что Алексиос тебя провел, ты заслуживаешь, чтобы тебе поклонялись как следует. Не утруждайся вытираться.
Вода стекает по изгибам, когда она поднимается из ванны. Бриони выходит и идет ко мне, и вся эта блестящая кожа – на показ, нетронутая и влажная, прелестно раскрасневшаяся, почти вибрирующая от подавленной потребности.
– Заползай сюда и позволь мне попробовать эту киску, – бормочу я.
Она упирается ладонью в изголовье, когда взбирается и устраивается коленями по обе стороны от моего лица. Достаточно близко, чтобы я чувствовал жар, уловил сладкий запах возбуждения.
Бриони вздрагивает с резким вздохом, когда я целую ее киску. Первый вкус взрывается на моем языке – сладкий и порочный. Я жаден до нее. До каждого стона и дрожи. Распластываю язык и обвожу им по ее клитору в медленном круге, снова и снова, меняя давление.
Она трется о мой рот. Пальцы скручиваются в волосах и удерживают меня ровно там, где я ей нужен. Заношу в память все места, что заставляют ее вздыхать и извиваться, ногти впиваются в мою кожу головы, пока она скачет на моем лице. И это – опустошение, некое разрушение, которого я никогда не знал, – быть использованным вот так.
Вот на что должно быть похоже поклонение, думаю я, опьяненный вкусом Бриони. Не кровь на алтарях. Не страх и коленопреклонение. Это.
К тому времени как она, дрожа, разлетается на моем языке, я настолько тверд, что ною от этого.
– Ты нужна мне, – задыхаюсь. – Если не окажусь внутри тебя в ближайшие тридцать секунд, сойду с ума.
Бриони не колеблется. Просто скользит вниз по моему телу, пока не достигает брюк и спускает их вниз, освобождая член. Резко выдыхаю при первом же осторожном поглаживании ладони. Бедра толкаются навстречу прикосновению. Она опускается на меня, и мы оба стонем от скольжения. Ее тяжесть на мне – горячая и совершенная, не могу ничего, кроме как лежать здесь и позволять Бриони использовать меня.
Она задает медленный темп. Бедра вздымаются и опадают, и каждый нисходящий толчок загоняет глубже. Я опьянен этим. Опьянен ею. Сведен к базовому инстинкту, к животному рыку: моя, моя, моя.
Она запрокидывает голову, когда находит более резкий и быстрый ритм, двигаясь на мне неровными волнами, немного задерживаясь на нисходящем толчке, близко, и глубоко, и совершенно опустошительно. Такая теплая, тугая и влажная для меня. Она – то, чего я никогда не знал, что хочу, но всегда жаждал. Провел столетия в своем горе, чувствуя, что мне нужно кусать, и царапать, и трахать, и разрушать, но это… она – это всё, чего я когда-либо хотел.
Оковы впиваются в запястья, когда ладони сжимаются в кулаки от непреодолимой потребности схватить и заявить права…
– Продолжай использовать меня, – говорю я. – Вот так. Двигайся на мне жестче. Возьми всё, что тебе нужно.
Ее ногти – сладкое, жалящее давление там, где они впиваются в мышцы груди для рычага. Когда она достигает крыльев, беспомощно стону от того, как кончики пальцев проводят по нижнему краю.
– Какая часть этих перьев самая чувствительная?
– Кроющие, – выдавливаю между задыхающимися вздохами. – Ближе всего к лопаткам. Запусти туда ногти.
В тот миг, как ее пальцы зарываются в короткие перья, вспышки белого заполоняют зрение. Экстаз вопит в каждом нервном окончании. Позвоночник выгибается. Бедра вздымаются навстречу ее, преследуя ослепительное ощущение.
– Блядь. Вот так. Именно так, Избранная.
– Я люблю тебя, – хрипло произносит она. Двигаясь жестче, принимая меня так глубоко. – Так сильно тебя люблю.
Требуется лишь несколько резких, отчаянных толчков, прежде чем я падаю за грань. Содрогаюсь, всё еще выгибаясь в нее. Бриони разбивается мгновениями позже со сломленным вскриком. Смотрю, как она бьется в дрожи на моем члене, запечатлевая в памяти каждую деталь. То, как влажные волосы рассыпаются по ее плечам, вздымающиеся холмы грудей, приоткрытые губы.
Наше дыхание заполняет тишину, пока мы отходим от оргазма.
– Это три, – шепчу, когда ко мне возвращается способность говорить. – Посмотрим, смогу ли выжать из тебя еще четыре до рассвета.
Зловоние других демисов держится на коже Бриони, и это сводит меня с ума. Даже после того как она вымылась и оттрахала меня, различаю следы чужих запахов.
Бриони свернулась калачиком на моей груди, наконец умиротворенная после всей этой боли. Не стану ее тревожить. Не после того, как она так отчаянно боролась, просто чтобы добраться обратно ко мне. И всё же я должен знать.
– Ты не обязана рассказывать всё, – бормочу в ее волосы, ненавидя то, что цепи не дают мне как следует обнять ее. Завернуть в мои крылья. – Но хотя бы скажи, сколько их было.
Она каменеет. Отслеживаю внезапный всплеск пульса, неглубокий вдох. Связь между нами пульсирует отголосками пережитого унижения.
– Не знаю, о чем ты, – ее голос слишком ровный, слишком контролируемый.
У моей Избранной много талантов, но ложь, черт возьми, определенно не из них.
– Знаешь. Запахи других демисов были повсюду на тебе, когда ты появилась в камере. Они всё еще здесь.
Бриони вздрагивает.
– Они не ранили меня, – она отстраняется и садится, обхватывая колени. – Они просто…
– Просто что? – слова вырываются рыком.
Бриони тяжело сглатывает.
– Плевали в меня, – тихо говорит она. – Оскорбляли.
Считаю до десяти на каждом мертвом языке, который знаю. Затем делаю это снова, заставляя себя дышать и сдерживать ад, бушующий под кожей.
– Дай-ка прояснить, – выдавливаю через силу. – Алексиос заставил тебя маршировать мимо десятков враждебных демисов, пока ты была едва в сознании?
Так. Алексиос только что заработал себе первую строчку в моем списке на убийство.
– Никто меня не тронул. Я справилась.
Тогда почему она выглядит такой маленькой? Такой хрупкой?
– Ты не должна была через это проходить, – рявкаю я.
– Они хотели убедиться, что я знаю свое место. Что статус твоей Избранной не стирает того, что моя семья сделала во время войны, – она издает горький смешок. – И знаешь что? Они не ошибаются. Не стирает.
– Плевать, – говорю я. – Вот что сейчас произойдет. Ты дашь мне любые опознавательные детали, которые запомнила. Потом я пойду на охоту. Если кто-то смеет трогать мое, – отвечает передо мной.
– И сделаешь только хуже, – она проводит рукой по волосам, разочарование просачивается в нашу связь. – Ты не можешь заставить людей принять меня с помощь угроз.
– Еще как, блядь, могу. Эта метка на твоем запястье означает, что ты под моей защитой. Я избрал тебя – значит, ты моя. Вечный, не делающий ничего, чтобы защитить свою пару, показывает слабость…
– И это показывает слабость во мне, если позволю тебе, – резко говорит она. – Ты хоть представляешь, как буду выглядеть в их глазах, если сделаю это? Я не Избранная из числа демисов, которая уже получила их уважение в силу того, что родилась с крыльями. Я не могу пропустить ту часть, где заслуживаю свое место здесь. Что мне нужно, так это чтобы ты дал пространство разобраться с этим самой и позволил выбирать мои собственные битвы. Твоя любовь не может быть еще одной клеткой, которая отказывает мне в праве бороться за себя, Волк.
Сглатываю внезапно подступивший к горлу ком.
– Я просто хочу избавить тебя от боли. Потому что никто в твоей жизни никогда не утруждал себя этим.
Выражение лица Бриони смягчается.
– Знаю. Но ты не можешь. Боль – это часть жизни. Думаешь, я еще этого не поняла?
Ее палец рассеянно обводит шрам на горле – ту серебристую линию, при виде которой мне каждый раз хочется сжечь миры дотла. Каждый раз, когда вспоминаю, как близок был к тому, чтобы потерять ее до того, как она у меня вообще появилась.
– Я никогда не говорила тебе, – произносит Бриони, тихо, как секрет, – как сильно хотела умереть после того, как это случилось.
Эти слова – нож в живот. Замираю и почти не дышу.
– Мои стражники носили меня повсюду, пока выздоравливала. Не потому что не могла ходить, а потому что они меня защищали. Чувствовала себя настолько разбитой, что мне было даже плевать. В любом случае, для них я была лишь телом. Почему бы не позволить им обращаться со мной соответственно? Но однажды Тео сорвалась. Она приказала стражникам опустить меня и велела идти самой. Прошли уже недели, и я была такой слабой, что падала снова и снова. Я была просто… была так зла. Но эта злость заставила меня хотеть…
Она замолкает и втягивает глубокий, неровный вдох.
– Хотеть чего? – выдыхаю я.
Когда она снова встречает мой взгляд, глаза пылают. Вызывающие. Прекрасные.
– Это заставило меня хотеть, чтобы мир истекал кровью у моих ног. Не могу сказать тебе, сколько раз люди ожидали от меня просто… терпения. Оракулы, мой народ, Алексиос – я не была для них человеком. Быть Якорем это как быть похороненной заживо в собственной коже. Когда ты пришел в мою комнату в Хеллевиге и позволил резать тебя, я чувствовала себя как зверь, отгрызающий лапу, чтобы вырваться из ловушки. Злость была тем, за что могла держаться, тем, что заставляло меня чувствовать, что я могу быть чем-то большим.
Медленно она тянется и кладет ладони мне на грудь, прямо над сердцем.
– Ты не можешь лишить меня злости, Волк, – говорит она, спокойно и неумолимо. – Так что позволишь мне падать, а потом позволишь подниматься и сделать это снова. Сегодня, завтра, столетие спустя, – ее пальцы сгибаются на моей коже. – Однажды я буду беременна нашим ребенком, и тебе придется сдержать свои обещания. Тебе придется смотреть, как мне больно и как я кричу, даже если часть этого в итоге будет направлена на тебя, потому что буду напугана до гребаного безумия. Буду говорить тебе ужасные, несправедливые вещи, которые не имею в виду, потому что это, – кривая усмешка ее губ, – сложный процесс. Наша жизнь вместе будет грязной, и уродливой, и такой чертовски трудной временами. Потому что люди и боги – враги, и все будут хотеть увидеть, как мы провалимся и разорвем друг друга на части, – Бриони вытирает слезу со щеки. – Мы оба покалечены, и у нас больше зазубренных краев, чем гладких, но всё, за что стоит бороться, – именно такое. Хорошее всегда идет вперемешку с плохим.
Ее ладони прижимаются плотнее к моей груди, чувствую ее уверенность по мерцающей тетиве связи.
– Я не могу вечно прятаться за твоими крыльями, – говорит Бриони. – Ты не можешь оградить меня от боли. Это не то, кто я есть. Это не то, кто мы есть.
Я люблю ее. Люблю так чертовски сильно, что не могу дышать.
– Тогда злись, – говорю голосом, охрипшим от эмоций. – Кричи. Будь яростной. Круши всё. Падай и прогрызай себе путь обратно столько раз, сколько потребуется, – поднимаю голову и ловлю ее губы в нежном поцелуе. – Рожай мне детей. Сожги это место дотла. Просто пообещай, что оставишь возможность предложить тебе руку, когда она понадобится.
Какая-то зачарованная улыбка касается ее губ.
– Обещаю.
– Хорошо, – целую ее снова. – Ты принадлежишь мне, Бриони Девалиант.
– Я принадлежу тебе, – выдыхает она.
– Прокричи это, врагиня. Моей королеве не нужно ничьего разрешения, чтобы занимать место в этом мире. Она владеет им. Она берет то, что принадлежит ей.
Бриони резко вдыхает.
– Я принадлежу тебе!
Свирепая гордость взрывается в моей груди.
– Вот это моя Избранная. Никогда никому не позволяй заставлять тебя чувствовать себя ничтожной и затыкать тебе рот. Ни тем придворным. Ни Алексиосу. И уж точно, блядь, не мне.
Туман цепляется за шпили Хеллевига этой ночью. Полагаю, некоторые могли бы назвать город красивым, если бы не обращали внимания на то, что каждое новое здание, возведенное после войны, построено на костях убитых богов. Однажды я сравняю с землей всю эту гниющую клоаку.
Но не сегодня.
Разум раскладывает каждую переменную, пока приближаюсь к дворцу, – скорость, траектория, высота. Непреложная математика движения, такая же неизменная, как звезды.
В этом есть своя чистота. Покой в том, как всё сводится к составным частям, аккуратно помеченным и убранным подальше. Логично. Упорядоченно. Не запятнано эмоциями, которые делают людей беспорядочными и непредсказуемыми.
Я приземляюсь на балкон. Щелчок пальцев – и задвижка на двери сминается.
Спальня провоняла духами. Позолота и украшения заполняют каждую поверхность, кричащие до вульгарности. Но я здесь только за одним: моими ножами. Кровь поет в каждой молекуле турпорийской стали, и каждая секунда их пребывания здесь заставляет желать стереть с лица земли всё это царство.
Проскальзываю в темные коридоры, ступая абсолютно бесшумно. Дворец дремлет вокруг меня, и…
Крик разрывает тишину.
Я замираю. Не моя проблема. Не мое дело. Сначала – клинки-богоубийцы, а всё остальное в этой дыре может сгореть, мне плевать.
Но вопреки здравому смыслу сворачиваю в коридор, выбрасывая наружу свои чувства, и…
Врезаюсь в стену. Не из камня или стали – из твердой, как алмаз преграды чистой воли, такой же несокрушимой, как и женщина, которой она принадлежит. Эта стена вбивается в мой разум с жестоким напором.
Я знаю эту ментальную подпись. Пробовал ее раньше – в пропитанной кровью деревне, заваленной мертвыми вартенцами.
Теодора Девалиант.
Добравшись до двери, не утруждаю себя поиском ручки. Просто вбиваю сапог в дерево и вышибаю ее внутрь.
Она зажата между двумя мужчинами. Один заламывает руки, другой натягивает что-то на шею – ошейник. Теодора царапает металл, краска заливает ее лицо.
Вмешательство только что перешло из «на мое усмотрение» в «не подлежит обсуждению».
Мои тени вырываются на свободу и выдергивают Теодору из их хватки. Она падает на пол. Нападающие не успевают и слова вымолвить, как я выхватываю нож из ножен и вонзаю его в шею первому.
Второй пытается бежать. Ошибка. Мои тени ловят его, прежде чем тот делает два шага: чернильные щупальца обвивают конечности, туловище, горло и выворачивают. Каждая кость в теле ломается одновременно – хруст-хруст-хруст – и разбрызгивает кровь по стенам. Щупальца бросают его на ковер с влажным стуком.
Убить обоих заняло четырнадцать и семь десятых секунды от начала до конца. Неэффективно.
Сапоги грохочут в коридоре. Поднимаю взгляд: трое стражников врываются в комнату и застывают при виде меня в состоянии ледяной ярости, стоящего посреди бойни, забрызганного кровью. Их лица бледнеют по мере того, как приходит понимание, – они точно знают, кто я такой.
– Уходите, – тихо говорю им.
Ладони сжимаются на рукоятях мечей, словно они и вправду раздумывают над глупой идеей обнажить против меня сталь.
Мои тени извиваются вокруг.
– У вас три секунды.
Они переглядываются на универсальном языке «да пошло оно всё, я не собираюсь умирать сегодня ночью», затем пятятся из комнаты. Разумно.
Отчаянный, звериный звук возвращает мое внимание к Теодоре. Она на коленях, сгорбленная, судорожно скребет ошейник. Кровь выступает под ногтями там, где они царапают металл.
– Прекрати, – говорю ровным тоном. – Ты разорвешь себе горло.
Эти зеленые глаза впиваются в мои, и вот оно – та искра, что видел в Олдгейте. Стальной стержень, проходящий сквозь нее. На мгновение тону в чувственном воспоминании: стою среди трупов в деревне и смотрю, как эта женщина кривит губы в презрении, оглядывая мою работу. Острая боль пронзает голову за правым глазом при этой картине.
Тогда она вышвырнула меня из своего разума, дала ментальную пощечину.
Дрожь прокатывается по ней, мышцы шеи напрягаются, сопротивляясь металлу.
– Сними его, – слова скребутся из горла. – Пожалуйста.
«Пожалуйста». Такое мягкое, сломленное слово из уст, лучше приспособленных для того, чтобы отдавать приказы. Мне следовало бы смаковать этот момент – Теодора Девалиант, повержена, вынужденная умолять чудовище, которое она презирает. Сентименты разрушительны. Липкие пальцы во всех уязвимых местах, вычерпывающие пригоршни, пока ты не становишься одним оголенным нервом. Мне следовало бы позволить ей повариться в последствиях, потомиться в бессилии.
Но я здесь не для того, чтобы потакать мелочным капризам, Покров важнее извращенных удовольствий.
Поэтому опускаюсь на корточки и тянусь к ней.
– Не двигайся, и я сниму его.
На мне нет перчаток. Придется коснуться ее голой кожи.
– Могу поспорить, ты от этого тащишься, – говорит она. – После Олдгейта.
Не обвинение. Она излагает это прямо, почти с любопытством, будто ей и вправду интересно, что движет чудовищем.
Не удостаиваю Теодору ответом. Просто проскальзываю пальцами под край ошейника, чтобы нащупать защелку, шарнир, стык – что можно заставить открыться, дабы покончить с этим. Никогда больше не выйду без перчаток.
Тыльная сторона костяшек задевает ее кожу – обжигающе горячую, пульс скачет беспорядочно, – каждая мышца в моем теле каменеет, отвергая контакт. Прикосновения к другим вызывают желание содрать с себя кожу заживо. Это вытаскивает наружу слишком многое из того, что предпочел бы оставить погребенным: шлепки плоти о плоть, все эти тянущиеся руки – прелюдию к иному роду смерти.
Грубые ладони, скользящие по моей коже. Укус оков. То, как они смеялись, пока…
Нет. Сосредоточиться на настоящем. На задаче. Разбить на части: найти механизм, сломать замок, снять ошейник. Просто. Рационально. Безопасно.
– Ты дрожишь, – тихо говорит Теодора.
– Заткнись.
Мои тени просачиваются в механизм, и замок рассыпается. Ошейник падает на пол с глухим лязгом.
Отдергиваю руки в тот же миг, как всё сделано, подавляя желание вытереть ладони о штаны. Позже омою их обжигающей водой и мылом. Сейчас же довольствуюсь тем, что сгибаю и разгибаю пальцы, пока ощущение прикосновения не угаснет.
– Смерть такого актива была бы… неудобна, – говорю я. – Не позволяй этому случиться снова.
Теодора потирает следы на горле.
– Я не твой актив.
– Ты последний Якорь, удерживающий Покров. Это делает тебя таковым, – поднимаю ошейник и осматриваю его.
Турпорийская сталь с магией, вплавленной в металл.
Подавляю тихое проклятие. Даже теперь мои украденные перья подвергают царство опасности. Всякий раз, когда человек поглощает эти части меня, он временно получает способность создавать сталь. Триста лет назад это дало людям поток нового оружия против нас. И вот оно снова здесь. Всё еще преследует меня.
– Что это? – спрашивает она, наблюдая за мной. – Ты узнаешь его?
Слишком наблюдательная, эта женщина.
– Нет, – технически верно. Не знаю значения именно этой конфигурации рун и оберегов. Но скоро узнаю. Засовываю остатки ошейника в пальто. – Их имена?
– Я пропустила представления, пока они надевали на меня ошейник, – она выпрямляется, пошатываясь. Медные волосы распущены, обрамляя тонкие черты лица. – Какая тебе разница?
Ее рука продолжает потирать истерзанное горло. Отслеживаю это движение с хищным вниманием, глядя на карту вен, близких к поверхности, отчетливо видимых под кожей в синяках. Ночная рубашка разорвана, плечо обнажено – легкий доступ. Я мог бы прижаться ртом. Протащить языком по трепещущему пульсу, погрузить зубы и укусить…
Вырываю эту мысль прежде, чем она успевает полностью оформиться, и заталкиваю в ту гнилую ментальную клоаку, из которой она выползла, – пусть сгниет вместе с остальными нежеланными побуждениями. Я могу признать влечение, похоть, низменные импульсы. Каталогизировать симптомы. Убрать их в архив как исчисляемые переменные в уравнении, которое никогда не стану решать. Несущественно в общей схеме вещей.
Теодора Девалиант красива так же, как красивы природные катастрофы, – вся эта притягательная разрушительность – ловушка для неосторожных или надменных. Но прелесть Девалиант – всего лишь обман зрения. Отвлекающий маневр, призванный увести внимание от того места, куда вот-вот вонзится нож.
Вытаскиваю кинжал из трупа, коченеющего у моих ног, и очищаю лезвие о пальто.
– Алексиос захочет получить подробности о твоей некомпетентной охране. Время реагирования – три минуты двадцать секунд после того, как ты закричала, – бросаю на нее взгляд. – Неприемлемо.
Ее глаза сужаются.
– Твой безумный брат выпотрошил каждого мало-мальски компетентного стражника, когда устроил свой кровавый загул по моему дворцу. Так что извини, если моя нынешняя охрана не соответствует строгим стандартам любимого мясника Алексиоса.
Гребаный Эвандер. Временами убежден, что звезды вплели идиотию в саму ткань его души. Самоконтроль моего брата имеет прочность мокрой бумаги. Оставить императрицу без защиты, потому что он не смог удержать свой член в штанах рядом с ее сестрой? Даже для него это впечатляюще глупо.
Напряжение пульсирует в голове. Такими темпами я заработаю аневризму. А может даже несколько.
– Найми новых стражников, – убираю оружие в ножны. – Больше и лучше обученных. Или Алексиос использует лазейку в Соглашениях и приставит кого-то нянчить тебя.
Теодора сверлит меня взглядом.
– Алексиосу не нужно ничего использовать. Соглашения гласят, что он не может вмешиваться в мою жизнь или править силой, так что я позволю его страже охранять меня, пока не заменю своих. А теперь, – ее рука опускается с горла, – скажи, почему ты крадешься по моему дворцу посреди ночи.
– Возвращаю свою собственность. У твоей сестры были мои ножи, и я хочу их обратно.
Краска отливает от ее лица.
– Скажи, что она в порядке.
Не утруждаю себя ни подтверждением, ни опровержением. Судьба Бриони Девалиант всецело зависит от капризов полубезумного божественного властелина и брата, чей самоконтроль всегда был скорее декоративным, чем функциональным. Девушка выглядела неважно, когда я видел ее в последний раз. Заверения были бы преждевременными в лучшем случае.
– Несущественно, – говорю я. – Хочу свое оружие, сейчас.
Мышца на ее челюсти дергается. На мгновение я убежден, что она бросится на меня в обреченной вспышке неповиновения. Почти хочу этого.
– И это всё? Ты вломился за какими-то ножами? – ее голос повышается с каждым словом. – Кому какое дело, в каком они мире?
Меня так и тянет залезть в запертый ящик ее разума и сжимать, пока что-нибудь не лопнет. За сто десять тысяч лет я ни разу не встречал человека, способного закрыться от меня. Тот факт, что она на это способна, начинает бесить. Я не из тех, кто отступает перед брошенным вызовом, предпочитаю вцепиться зубами, и держать, пока оно не перестанет извиваться.
– Следи за собой, – говорю я. – Не играю в игры, а ты истощаешь мое терпение. Любой клинок, выкованный из турпорийской стали, по праву мой.
Понимание вспыхивает в ее выражении.
– Понятно.
Как много она знает? Что еще прячет за этими стенами?
Надавливаю на ее ментальные барьеры в поисках трещин. Мест, куда могу проскользнуть и взять то, что хочу.
– Убирайся из моей головы, Клинок, – ее голос мягок, но разум поднимается мне навстречу, отражая вторжение жесткой пощечиной. – Пока не заставила тебя пожалеть об этом.
Я моргаю.
– Как ты это делаешь?
Ты не должна быть способна на это. Никто не может этого делать.
Взламывать разумы – это моя суть.
– Твой разум ощущается неправильным, – она встречает мой взгляд, не дрогнув. Меньшее существо уже давно бы сломалось. – Он не уживается с моим. Что с ним случилось?
Под моей кожей начинается зуд. Ее запах заполняет голову, неизбежный мускус человека. Он покрывает язык, пока не начинаю давиться им, пока желчь не подступает к горлу, а пальцы не подергиваются от потребности впиться в плоть и рвать…
– Ножи, – резко говорю я.
Зуд распространяется. И у меня возникает внезапная, ужасающая уверенность, что она видит меня насквозь. До самого гнилого ядра, до пустого места, где должно быть мое сердце, до всех грязных воспоминаний, которые держу под замком.
Теодора не отводит взгляд.
– Идем со мной, – говорит она холодно и отрывисто.
Пристраиваюсь на точно рассчитанном расстоянии позади нее: достаточно близко, чтобы вмешаться, если она споткнется, но достаточно далеко, чтобы избежать даже намека на заботливое порхание. Пока мы идем, анализирую переменные: расположение стражи (неадекватное), возможные точки засады (многочисленные), структурные слабости (смехотворные). И Теодору. Новоиспеченную императрицу и единственный оставшийся Якорь, что оставляет оба мира уязвимыми для любого, кто захочет увидеть падение завесы и разжигание новой войны.
Это катастрофа, ожидающая своего часа.
Оружейная, когда мы до нее добираемся, по крайней мере защищена чуть лучше. Укрепленные железом двери, годные замки, какое-то подобие порядка.
