Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"

Автор книги: Элизабет Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 35 страниц)

– Бастьен, – произношу, голос тверд, несмотря на беспокойство, змеей скользящее по позвоночнику.

Обсидиановые глаза впиваются в меня, когда он выходит из деревьев.

– Ты времени не терял. Видел, какой беспорядок устроил в Хеллевиге.

В этих словах кроется опасное спокойствие, безликое, почти равнодушное наблюдение, но меня не обмануть. Его сила сгущается, давление в воздухе нарастает. Тени извиваются по земле.

Он наклоняет голову, принюхиваясь.

– Едва держишься. Разорванные органы?

– Почки, минут двадцать назад. Но моя магия с этим справилась. Вроде как.

Уделяю мгновение, чтобы прощупать тетиву, связующую мою душу с Бриони, и посылаю импульс уверенности.

Продолжай двигаться, свирепая девочка. Беги, пока я не скажу остановиться.

Ее ответ приплывает обратно.

Это Алексиос?

Мой брат. Шевели задом, Девалиант.

Затем захлопываю ментальные стены, обрывая поток ощущений между нами. Незачем ей чувствовать каждый удар, который я вот-вот приму, пока Бастьен будет извлекать полагающийся ему фунт плоти.

Мой брат делает еще один долгий вдох, снова принюхиваясь.

– Ты связался душой. Чую ее Метку на тебе.

Нет смысла притворяться. Нет способа обойти или перекрутить правду во что-то более приемлемое. Так что не утруждаюсь.

– Да.

Что-то вспыхивает в чертах Бастьена – мимолетная трещина в бесстрастной маске. Это заметно в напряжении вокруг глаз, в почти неуловимом тике на челюсти.

Если бы у Бастьена были настоящие выражения лица, а не микросекундные вспышки в безупречной облицовке контроля, я бы назвал это ослепительной яростью.

– Ты смотрел мне в глаза, – говорит он с тем жутким спокойствием, что в тысячу раз хуже крика, – и клялся, что покончишь с ней. Снова солгал.

Вонзаю ногти в ладони, пока не начинает жечь, используя эту малую боль как точку фокуса – якорь. Потому что заслуживаю всего, что грядет. Мы оба это знаем. Я дал обещание своему брату и обоссал его в ту же секунду, как глупо влюбился в ту единственную женщину, которую мне никогда не следовало трогать.

– Я защищаю свое.

Мы хотим то, что хотим. Даже когда знаем, что это уничтожит нас.

– Твое, – произносит он. – Смертная, в чьих жилах течет кровь наших врагов. Вот на что ты готов променять свою честь?

– Не…

Но прежде чем успеваю выдавить хоть слово – прежде чем успеваю возвести ментальные щиты, – волна тьмы обрушивается на меня и хлещет сквозь разум. Отчаянно пытаюсь укрепить осыпающиеся бастионы, но я ослаблен и медлителен. Сила истощена после того дерьма, что вытворил в Хеллевиге.

– Ты помнишь, – шепчет он, – обеты, которые принес после того, как вытащил меня из Кровавого Двора?

Головокружение пробивает насквозь. Тошнотворный толчок под ложечкой. А затем мир опрокидывается вокруг, тени Бастьена вздымаются, заслоняя небо, пока он утягивает меня вниз.

Вниз, вниз, вниз – в самые саднящие глубины памяти.

Промозглый камень пола бойни Двора вспыхивает в голове мерцаниями и рывками. Зловоние пота и разлитых внутренностей. И там, прикованный в центре всего этого…

Мой брат.

Его крыльев нет. Вырезаны, как кусок мяса, – они украли те части его тела, которые никогда уже не заменить и не отрастить заново, даже силой Вечного.

А после, когда я наконец пробился к нему? Когда срезал с цепей и притащил сломленное тело обратно в Сциллари? Поклялся, что всё исправлю.

– Они держали меня и использовали, Эвандер, – говорит Бастьен всё тем же отстраненным тоном. – Насиловали. Уродовали, пока я не стал неузнаваем. И я ни разу не молил, даже когда они забирали мои крылья, – он выпрямляется и смахивает лист с пальто. – Есть совершенно особый звук, который рождается, когда клинок прорубается через конечность такого размера. Сухожилия лопаются и щелкают. Кости дробятся. И это чувствуется как самый страшный кошмар, какой можно вообразить. У тебя кружится голова. Ты отстраняешься. Будто выскользнул из собственной кожи и смотришь, как это происходит с кем-то другим. Знаешь, что несло меня сквозь это? Что заставляло продолжать бороться? – его глаза встречают мои. – Вера, что ты придешь. Что вырвешь меня из этого места и сдержишь свое обещание отомстить за нас. Или ты и это забыл?

Стискиваю зубы, пытаясь дотянуться до самообладания. Но всё, что вижу, – Бриони, яркая и пылающая в моем сознании. Сверкающий знак новой сияющей Метки, светящийся на ее запястье.

Ты сказал мне однажды, что жаждал бы меня в любой из жизней, через каждую вечность. И я хотела сказать тебе… Я нашла бы тебя в каждой из них.

Выражение лица Бастьена мрачнеет.

– Да. Так я и думал.

А затем он набрасывается на меня.

Его кулак врезается в челюсть взрывом агонии. Чувствую, как крошится кость, ощущаю горячий, медный поток крови, заливающий рот. Он бьет снова – жестокий удар по ребрам, от которого отлетаю в сторону.

– Сопротивляйся, – рычит он.

Еще один безжалостный удар в солнечное сплетение.

Вбиваюсь в землю. Бок пронзает огненной болью.

– Прости. Мне так чертовски жаль.

Он нависает надо мной.

– Вставай. Вставай, чтобы я снова мог тебя уложить.

Медленно заставляю себя подняться на ноги – и наконец понимаю, что это. Что ему нужно.

Ему нужно ранить что-то. Нужно заставить истекать кровью, снова и снова, блядь, – так, как он сам истекал столетиями. Я – единственное, что может выдержать этот удар. Единственный, кто позволит ему разбить свои костяшки о меня и не ударить в ответ.

Так что когда Бастьен вколачивает меня в землю, я не сопротивляюсь. Он рвет меня в клочья. Раскалывает и утягивает под бурлящую поверхность своей ярости, и я позволяю ей заполнить легкие. Тону в холоде его муки.

Есть определенные вещи, которые мы делаем для тех, кого любим. Раны, которые добровольно принимаем и держим в тайне, потому что это единственный способ не забыть, как быть настоящими. Как чувствовать хоть что-то. У нас с Басом нет языка для доброты, не после всего, что было. Война выдолбила эти мягкие места, пока не осталась лишь рубцовая ткань. Вот как мы теперь говорим без слов. Вот наша уродливая, сломанная любовь – дикость, которую вырезаем друг на друге, просто чтобы почувствовать хоть что-то.

Так что я позволяю брату взять свое возмездие. Позволяю ломать мои кости, рассекать кожу и разрывать органы. Потому что заслужил эту жестокость. Вот мое покаяние, единственное отпущение, которое он мне позволит.

Я лежу здесь и принимаю всё, потому что обещал брату месть. Поклялся, что однажды мы закрасим миры красным, – кровью каждого, кто воровал у нас, кто осквернял труп нашей матери ради силы. Кто забрал его крылья. Кто сделал нас тем, что мы есть.

Вместо этого взял и влюбился в девушку, которой гарантированно суждено разорвать нас на части.

– Ты, эгоистичный, предательский ублюдок. – Бастьен подчеркивает каждое слово безжалостным ударом по моему лицу. – Ты знал, – хруст – кем она была, – хруст – что она значила, – удар в нос, и хрящ ломается под его кулаком. – Но всё равно позволил забраться тебе под кожу.

Выплевываю полный рот крови.

– Я люблю ее. Больше всего на свете.

Ощущается как святотатство – произносить эти слова вслух. Будто говорить их здесь – само по себе предательство. Словно швыряю все те обеты, что приносил, в погребальный костер и позволяю гореть вместе с той семьей, которой мы когда-то были.

Бастьен застывает надо мной. Что-то меняется в его взгляде – на мгновение вижу того мужчину, которого когда-то знал. Моего непоколебимого старшего брата, с кривой усмешкой на губах и смехом, сверкающим в обсидиановых глазах.

– Ты потеряешь ее, – говорит он почти нежно. – И это разорвет тебя в клочья, – затем он отводит кулак и пробивает прямо сквозь мою грудную клетку, смыкая пальцы вокруг сердца. – Я сказал тебе, что сделаю, если ты с ней свяжешься. Предупредил, что это будет значить.

Влажно кашляю.

– Я знаю.

Хочу сказать, чтобы он продолжал. Чтобы взломал меня и зарылся пальцами внутрь. Вырвал все беспорядочные, искалеченные куски. Никаких полумер. Никакого осторожного обращения.

Но тут другой голос прорезает туман.

– Достаточно.

Вечный Астерии приземляется в шелесте красно-черных перьев, крылья взметают вихри опавших листьев.

Лицо Алексиоса – прекрасная маска, не выдающая ничего, пока он разглядывает меня.

– Вытащи руку из его грудной клетки, Клинок. Ему понадобится как минимум полчаса, чтобы заново отрастить это сердце, если ты его раздавишь, а я хочу, чтобы он был в сознании.

Бастьен выдирает руку из моей груди. Втягиваю судорожный вздох и глотаю желчь.

Сила Алексиоса заполняет прогалину – достаточно густая, чтобы ею подавиться. Слабо рычу, когда она наваливается на меня, запускает когти в разум и приказывает замереть. Он изгибает палец, и мой позвоночник выгибается дугой, когда магия насильно разгибает меня. Огонь искрит по коже. Собственная сила бьется о оковы, умоляя об освобождении, но здесь нет места для битвы. Никакого состязания воли.

Я могу лишь встать на колени.

Он изучает меня, а затем переводит взгляд на Бастьена.

– Тебе нужна минута?

Брат разминает плечи.

– Я в порядке.

От Алексиоса исходит такое спокойствие, какое обычно предвещает гибель целых армий.

– Где она, Волк?

Я оскаливаю зубы.

– Понятия не имею. Были кое-какие очень важные дела. Ты знаешь, как это бывает.

– Ты опасно близок к тому, чтобы исчерпать свою полезность.

Сплевываю сгусток крови к его ногам.

– Должно быть, я задел тебя за живое, да? Одна смертная девочка. Она правда залезла тебе под кожу. Не могу тебя винить, честно, – смеюсь. – Она забралась и под мою.

В один миг он бросается вперед. Хватает горсть моих волос и рывком запрокидывает голову, заставляя встретить свечение его глаз. И вот он – деспот, поработитель. Божественный Властелин, сравнявший с землей империи и посыпавший солью землю, где они когда-то стояли.

– Эта девочка, – произносит Алексиос тихо и опасно, – едва не убила меня, когда ее последователи забросили свои подношения. Она проделала дыры в Покрове, через которые плототорговля смогла снова заразить мир и начать охоту на наш народ, как на животных. Или ты забыл эту деталь, пока летел членом вперед в предательство?

Его хватка сжимается сильнее. Поводок затягивается на еще одну безжалостную отметку.

– Так что, просвети меня, скажи, почему должен пощадить твою драгоценную Бриони вместо того, чтобы свернуть ей шею. Ты бросил вызов Соглашениям. Вырезал моих Отмеченных. Идрис мертв от ее руки, и я остался с последним Якорем. Это лишь вопрос времени, когда Покров падет полностью. Так убеди меня, Волк. Дай хоть одну причину позволить твоей Девалиант уйти.

– Потому что я сделал ее своей Избранной.

Тишина.

Его глаза впиваются в Бастьена, требуя подтверждения. Брат опускает подбородок.

Выражение лица Алексиоса становится плоским.

– Ты никогда не знал, когда остановиться. Может, это и противоречит нашим древнейшим законам – убить ее напрямую, но есть столько способов заставить страдать существо, не убивая при этом, – он дергает подбородком в сторону деревьев, где исчезла Бриони. – Клинок, приведи ее ко мне.

Сапоги хлестко бьют по земле, пока я несусь сквозь лес.

Голос Эвандера эхом отдается в моей голове.

Продолжай двигаться, свирепая девочка. Беги, пока я не скажу остановиться.

Это Алексиос?

Мой брат. А теперь шевели задом, Девалиант.

Дрожь пробирает, но я заталкиваю ее поглубже и запираю там. Не могу расклеиться прямо сейчас.

Так что не замедляюсь, даже когда мышцы горят. Стискиваю зубы и заставляю себя бежать быстрее, активно работая руками для ускорения. Амара учила меня спасаться бегством – на всякий случай.

Стой, – приказ Эвандера резок. – Сожмись насколько можешь и спрячься. Не издавай ни звука. Даже не дыши.

Останавливаюсь шатаясь, грудь вздымается, пока ищу укрытие. Вот оно – сплетение массивных корней в дупле под деревом. Втискиваюсь в узкое пространство, пытаясь контролировать дыхание и втягивать воздух в горящие легкие как можно тише. Напряженно вслушиваюсь в далекие крики птиц и шепот ветра в ветвях. Каждый крошечный звук кажется усиленным.

Ветка ломается. Мертвая листва хрустит под тяжелым сапогом.

А затем из тумана материализуется фигура.

Лицо Клинка напоминает Эвандера – суровый наклон темных бровей, резкая скуловая кость и крепкая, квадратная челюсть. Но на этом сходство заканчивается. Потому что если Эвандер соткан из золотистой кожи и золоченых перьев, то его брат монохромен. Резок. Волосы белы, а кожа бледна. Он – словно скульптура, в которую вдохнули жизнь.

Но именно его глаза заставляют желудок провалиться. Они черные – истинно черные, как бесконечная бездна меж звезд, бездонные и холодные. Примордиальный инстинкт⁴⁶ вопит: беги, беги, беги, пока безжалостный взгляд прочесывает прогалину.

Клинок шагает вперед, тени гнутся и липнут к нему, как живой саван. Его сила насыщает воздух, ища.

Выслеживая меня.

Не думай. Не чувствуй. Не существуй.

Тянусь к Эвандеру – только чтобы врезаться в непроницаемую ментальную стену. Паника когтями рвет грудь, но я всё равно прижимаю к ней свои бесплотные пальцы.

Раскаленная добела агония пронзает мой череп.

Стена здесь не просто так.

Тон мягок, но Эвандер не терпит возражений, когда отодвигает меня обратно.

Ошейник Алексиоса затягивается всё туже. Оставь это и оставайся в укрытии. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» что-то разрушает во мне. В этой короткой связи почувствовала, что именно Алексиос делает с ним. Магический ошейник сдавливает горло, душит, ранит.

Из-за меня.

К черту прятки. К черту осторожность.

Не оставлю его разбираться со всем в одиночку, пока дрожу в грязи, как испуганный ребенок.

Сделав глубокий вдох, выхожу и оказываюсь лицом к Клинку.

– Отведи меня к Алексиосу.

Он медленно поворачивает голову. Тяжесть обсидианового взгляда сдирает с меня кожу заживо, требуется каждый ошметок самообладания, чтобы не отвести глаза. Его взгляд цепляется за метку, мерцающую на запястье.

Ничего. Ни слова. Только эти глаза, ввинчивающиеся в меня. Затем…

Рябь в воздухе, внезапное сокрушительное давление.

И он у меня в голове.

Кричу, когда его сила разрывает насквозь. Никакой мягкости, никакой осторожности – он врывается в мой разум, обнажая слой за слоем. Все мысли обнажены для его безжалостного изучения.

Он находит место, где храню воспоминания об Эвандере – каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый миг, что мы разделили в темноте.

Руки Эвандера на моем теле.

Его рот на моей коже.

Голос в моем ухе.

Всё мое глупое, отчаянное, безнадежное желание.

Колени жестко вбиваются в землю, но я почти не чувствую этого. Линии разлома паутиной расходятся по психике. Виски пульсируют от подавляющего напора магии, разливающейся по мне волна за волной, грозящей разорвать на части.

– Прекрати, – выдыхаю я. – Пожалуйста!

И, чудо, он отступает, оставляя меня дрожать. Заваливаюсь вперед, пытаясь вспомнить, как работают легкие.

Почему тебе больно? – голос Эвандера. Так сосредоточен на мне, даже когда ошейник Вечного душит его.

Стена здесь не просто так, помнишь?

Клинок нависает надо мной с протянутой рукой в перчатке. Никакого тепла в прекрасном лице – лишь невысказанная угроза того, что случится, если я откажусь.

Желчь покрывает корень языка, но я хватаю его ладонь и позволяю вздернуть меня на ноги. Он прижимает меня к своей груди, будто ничего не вешу. Тени вокруг нас извиваются и тянутся, формируя те крылья, что на самом деле вовсе и не являются ими – лишь тьма, которой придана форма, – и затем мы в воздухе.

Касаемся земли на прогалине минутами позже.

Резкий вздох покидает меня, когда вижу Эвандера. Он стоит на коленях в центре поляны, пропитанный таким количеством крови, что едва вижу кожу. Его плоть сращивает остатки серьезных ранений обратно.

Его голова вскидывается.

Бриони.

В моем имени столько агонии, но я запираю свои стены, пока не остается лишь рев пульса, и заставляю себя посмотреть на него.

Алексиос. Бог Бурь.

Там, в Вартене, я выросла под нависающим присутствием его каменного изваяния каждый раз, когда проливала свою кровь на алтаре. Но та икона – детское неуклюжее подражание по сравнению с божеством, стоящим передо мной.

Он – как сила притяжения, грозящая поглотить всё на своем пути. Его крылья ослепительны в черном и красном, а глаза – насыщенного, светящегося алого цвета. Металлическая заколка удерживает черные волосы до плеч, убирая их от лица. Ищу хоть какой-то изъян в этих изящных чертах, в воинском телосложении, которое ничуть не уступает силе Эвандера, но не нахожу ничего. Он прекрасен. Даже дух захватывает.

– Не смей, – рычит Эвандер. – Какую бы героическую чушь ты ни собиралась…

Алексиос даже не смотрит в его сторону. Просто щелкает пальцами, будто отмахиваясь от мухи, и слова Эвандера умирают во влажном бульканье. Свежая кровь льется через губы.

Впиваюсь ногтями в ладони.

– Прекрати.

Вечный Астерии обращает горящие глаза на меня.

– Как минимум, должен восхититься твоей дерзостью, – он скрещивает руки на груди. Рукава рубашки закатаны, открывая темные татуировки в виде струящейся вязи на предплечьях, – Почти впечатляет, как основательно тебе удалось расшатать естественный порядок вещей.

Мои руки дрожат.

– Вы имеете в виду то, как перевернули мою жизнь? Сорвали защиту по прихоти?

– Когда твои маленькие фанатики покинули мой храм ради твоих ворот, они повредили Покров почти безвозвратно, – красные глаза сужаются, будто он представляет все те изобретательные способы, какими мог бы заставить меня страдать. – А теперь ты превратила моего Исполнителя в свою комнатную собачку.

– Они не были «моими» кем бы то ни было, – огрызаюсь я. – Может, если бы Вы не были отсутствующим божеством, а мой дядя выполнял свою работу как правитель, им не пришлось бы так отчаянно нуждаться в ком-то, кому не плевать.

Что-то темное мелькает на его лице. Задела за живое.

– Тогда сосредоточимся на том, что ты сделала, девочка. Убила Якорь под моей защитой. Даже в вашем мире это имеет последствия, – он обходит меня кругом, массивные крылья подрагивают. Татуировки на руках пульсируют красным. – Давай кое-что проясним. Быть Избранной Волка, возможно, и спасет твою жизнь, но не спасет его. Ту стену, что он построил, чтобы оградить тебя от своей боли? Разрушу ее, пока не прочувствуешь всё, что я с ним сделаю. Человек может пересмотреть свой выбор после того, как почувствует, как с его пары сдирают кожу заживо.

Внезапно становится трудно дышать, словно в грудь вонзили нож, пока образы затапливают разум: Эвандера пытают. Сдирают кожу. Обескровливают. Из-за меня.

Заталкиваю чувства поглубже.

– Чего Вы от меня хотите?

Одна темная бровь выгибается.

– Хочу? – низкий, жестокий смех. – О, Принцесса. Здесь дело не в «хочу». Волк вырезал моих Отмеченных в Хеллевиге, и Якорь был убит против моей воли. Соглашения требуют платы кровью. Вопрос лишь в том, чьей – твоей или его.

Урон, который может вынести Вечный, немыслим. Невыносим. Эвандер мог бы терпеть столетия боли, если бы Алексиос захотел.

– Он сделал это ради меня, – говорю я. – Приму его наказание. Всё.

Эвандер бьется о невидимые путы.

– Не…

Алексиос снова щелкает пальцами, и невидимый хлест силы обвивается вокруг горла Эвандера. Свежая кровь льется из носа и стекает по губам. Несмотря на боль, его глаза не отпускают мои – мольба, смешанная со знакомой яростью.

Безрассудное ты создание.

Его рык врезается в стены, которые я возвела в своем разуме.

Отказываюсь впустить его. Не сейчас. Если почувствую то, что чувствует он, – распадусь.

– Назовите цену.

Алексиос изучает меня – столь же непостижимый, как статуи в великом храме.

– Чем ты пожертвуешь ради него, Принцесса? Где твой предел прочности? Немного боли? Или, может, много? – он наклоняется достаточно близко, – чувствую дыхание на своей щеке. – Ты готова умереть за это?

Тишина растягивается. Чувствую на себе холодный взгляд Бастьена – оценивающий. Выжидающий, когда сломаюсь.

– Я сделаю всё, что угодно, – твердо говорю я. – Всё.

– Хм. У твоей семьи репутация – говорить одно, а делать другое. Поэтому, когда Амальтея Девалиант приползла ко мне, умоляя о пощаде в разгар войны, я велел ей продемонстрировать свою искренность. Окажу тебе ту же любезность. Три испытания, чтобы доказать твою убежденность. Пройди их, и я сочту долги Волка списанными.

Выторгуй поводок Эвандера, – шепчет голос в моей голове.

Бросаю взгляд на Бастьена, но его лицо ничего не выражает.

Что?

Его поводок, – повторяет Бастьен, ментальный голос холоден и ровен. – Ты – его Избранная. Можешь потребовать, чтобы ему вернули всю силу.

Почему ты помогаешь мне?

Тишина. Он исчез из моего разума так же быстро, как и вошел.

Сглатываю, надеясь, что не попадаю в ловушку.

– Этого недостаточно.

Брови Алексиоса взлетают – будто никто никогда не осмеливался на встречное предложение.

– Если я переживу Ваши испытания, – продолжаю, – тогда его сила должна быть полностью освобождена. Это мое право как его Избранной.

– Дерзкий маленький человечек, – бормочет Алексиос, глаза сужаются.

– Вы не можете убить меня напрямую, так что, полагаю, эти испытания – Ваша лазейка. Так что я рискну.

Какой-то расчет щелкает за этим горящим взглядом.

– Я приму этот уговор.

Настаивай на честных условиях, – наставляет безмолвный голос Бастьена. – Параметры в пределах человеческой выносливости, или есть отчетливая вероятность, что это соглашение будет стоить меньше воздуха, который ты тратишь на его заключение.

– Это должно быть чем-то, что я смогу сделать, – настаиваю, следуя совету Бастьена. – Испытания. У меня должна быть возможность преуспеть. Не смогу победить, если всё подстроено.

Алексиос кивает в знак согласия.

– Прекрасно. Выполнимо, но не легко. Подавлю магическую обратную связь, которую ты разделяешь с Эвандером как его Избранная. Он останется в сдерживающих силу наручах, пока не заслужишь его освобождение.

Низкий рык протеста доносится от Эвандера, прежде чем он обрывается шипением боли.

И это укрепляет мою решимость. Волк Астерии не показывает слабости – только если не испытывает агонию, которую не могу вообразить.

– Скрепим, – говорю я.

Алексиос протягивает руку. Колеблюсь, но краем глаза замечаю, как Бастьен делает едва заметный кивок.

Медленно вкладываю свою ладонь в ладонь Алексиоса. Он выхватывает маленький клинок из ножен на запястье, разрезает мою кожу неглубоким порезом и повторяет движение на себе. Прижимает наши раны и соединяет.

Сила вливается в меня – формирование новых уз. Сияющий золотой браслет образуется вокруг запястья – физическая метка нашей сделки.

Алексиос рывком подает меня вперед, пока нас не разделяют считанные дюймы.

– Скреплено кровью и магией, Бриони Девалиант. На время игры, ты – моя.

Затем он отпускает меня толчком и поворачивается обратно к Эвандеру.

– Доставь свою Избранную в мой дворец, Волк. А ты, Клинок, проследи, чтобы наш мальчик хорошо себя вел. Первое испытание начнется завтра.