Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"
Автор книги: Элизабет Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 35 страниц)
Ничто не сравнится с первым полетом после зачистки. Осознание хорошо исполненной работы слаще ихорного вина. Слаще секса.
Ну, иногда. Смотря какая работа, смотря какой трах.
Впереди мерцает Покров – вуаль звездного света над зазубренными пиками хребта Дуэхавн. Рассекаю ее, магия искрит по коже, когда охранные чары вспыхивают и узнают меня. Реальность раскалывается, Вартена рассыпается, и на мгновение я оказываюсь нигде, подвешенный в ужасающей пустоте, и вдруг…
Мир сшивается обратно.
Внизу простираются леса Сциллари, пронзенные руинами старых владений, что выпирают сквозь густой полог. Деревья прорастают сквозь осыпающиеся тронные залы, башни пойманы в тиски лиан, а древние чертоги давно мертвых Вечных стоят пустые и полуразрушенные. Природа терпелива. Неважно, сколь грандиозны твои угодья, – дай ей время, и она обратит монументы в щебень.
Реки звездного света змеятся сквозь долины Астерии, владений Алексиоса. А дальше, за ними, грохочущие потоки воды обрушиваются с громадного обрыва, застилая туманом стеклянную гладь Осбуйского моря.
Ловлю восходящий поток и направляюсь к Токльским горам. Отвесные стены гранита и базальта вздымаются навстречу, их склоны окутаны туманом. Дворец Алексиоса напоминает корону из черного стекла, угнездившуюся в расщелинах скал. Это раскидистый комплекс шпилей и мостов, казарм и увеселительных садов. Каждая часть сложена из темного опалесцирующего камня, добытого в Астерии. Днем, когда солнце падает под верным углом, вся эта черная громадина загорается изнутри красным и оранжевым светом.
Дворец – одна из двух уцелевших твердынь Вечных. Он выстоял благодаря расположению – слишком высоко для человеческих армий, слишком хорошо защищен, если бы они и попытались напасть. Какое-то время он служил прибежищем для демисов, потерявших всё, кроме одежды на плечах. Но теперь в нем снова размещается элита Двора Бурь – собрание потомков былых Вечных, живущих бок о бок с правящим божественным властелином.
Перед дворцом простирается сад. Летом он полыхает яркими соцветиями, которые видно за мили. Но сейчас, зимой, остались лишь бледные бутоны да мерцающая изморозь.
Преодолеваю оставшееся расстояние до посадочной площади, – крылья распахиваются, и я приземляюсь в низком приседе.
Опрокинутые кубки и брошенные одеяния усеивают траву – верные спутники разгула. Даже холод не помеха, когда двор вознамерился праздновать. Вдохнув, улавливаю запах ихорного вина, смешанный с мускусом похоти и пота.
– Давно пора было объявиться, – доносится знакомый голос Элиаса. – Мы уж начали думать, ты нашел себе другую компанию развратников.
Поворачиваюсь и вижу остальных Исполнителей короля в разной степени раздетости и трезвости. Элиас развалился у края фонтана, белые крылья распластаны под ним, рубашка давно утеряна. Габриэль стоит со своим типичным суровым выражением лица – клянусь, ему будто кол в задницу загнали, и он из вредности его не вынимает. Аркадия небрежно подбрасывает один из своих ножей, серебряные крылья шелестят за спиной, пока она ловит клинок в воздухе. А Веспера… она просто наблюдает за мной, пока тени вьются вокруг ее пальцев.
– Вы бы все умерли от скуки, не будь меня рядом, чтобы развлекать, – пинаю сапогом брошенный шелковый халат. – Но начинать оргию без меня? Грубовато.
Лицо Аркадии сморщивается.
– От тебя разит, как от скотобойни, трахнувшей клоаку. Смой это, и, возможно, в следующий раз подумаю о приглашении. Никто здесь не хочет использовать кровь вместо смазки. У нас есть стандарты.
– Стандарты переоценены. Спроси Элиаса.
Элиас смеется.
– Не слушай ее. По-моему, образ «дикого зверя прямиком с охоты» тебе к лицу.
Его сила касается моей кожи тонким щупальцем похоти. Теплым. Настойчивым. Не то чтобы неприятным, честно говоря, но за столетия я выработал иммунитет.
– Мило, – откликаюсь, стряхивая чары. – Прибереги эту дрянь для того, кто еще не видел твой член.
Раскат грома привлекает мое внимание к дворцу: над высочайшими шпилями сгущаются грозовые тучи. Добра это не сулит.
– Стоит ли спрашивать, что за дерьмо засело королю в задницу? Говорит, хочет, чтобы я кого-то убил.
Габриэль потирает переносицу.
– Понятия не имею. Чуть не оттяпал мне руку, когда попытался доложить о пограничных патрулях. Судя по всему, мы – бездарные дети, неспособные найти собственный зад с картой и компасом.
– Есть добровольцы зайти со мной?
Элиас взрывается смехом.
– Пас. Мне мое лицо нравится таким, какое оно есть. Ты сам по себе.
Все соглашаются.
– Трусы, – бросаю я.
Их голоса преследуют меня через всю площадь. Элиас орет что-то о том, как расцелует мой истерзанный труп. Аркадия и Веспера заключают пари, на каких воротах моя отрубленная голова будет смотреться лучше всего – у западных есть некий драматический шарм, но ничто не сравнится с восточными на рассвете.
У дам есть вкус, отдаю должное.
Едва переступаю порог фойе, как сила Алексиоса врезается в меня. Темная. Бурлящая. Будто стоишь лицом к лицу с ураганом. Вдыхаю ее, позволяя электрическому жалу обжечь глотку.
Дворец гудит от шума. На каждом шагу дорогу преграждают кучки демисов в шелках и драгоценностях. Мимо пролетают обрывки сплетен, перескакивая между языками – гауфийским, урукским и певучими интонациями фэрского. Отслеживаю шум до центрального атриума и выхожу на балкон. Сотня пар глаз впивается в меня разом. Общий вдох застревает в глотках.
Что сказать? Я умею эффектно появляться. Все художники подписывают свои работы. Кровь – всего лишь моя подпись.
Их шепот тянется за спиной, пока спускаюсь по парадной лестнице.
– …весь в крови, руки и крылья. Похоже, он купался в ней…
– Слышал, он разнес целую деревню. Разорвал их зубами.
Посылаю возмущенному говорящему ленивую улыбку.
– Если вежливо попросишь, продемонстрирую.
Полубог отшатывается, точно я и впрямь могу вырвать ему глотку. Чего, конечно, делать не стану. Убивать гостей в тронном зале – дурной тон. Но дело в том, что основные факты верны. Всегда найдется деревня, которая больше не появится на картах. И за эти годы их набралось немало, по правде сказать.
Смерть – мое ремесло, и я, без ложной скромности, признанный мастер.
Алексиос вольно раскинулся на троне в дальнем конце зала. Его громадные темные крылья расправлены почти что лениво, ловя пробивающийся свет красными перьями. Подбородок подперт рукой, черные волосы до плеч распущены, обрамляя лицо, соперничающее красотой с обликом Элиаса. Вечный Астерии взрастил в себе образ пресыщенного, ищущего удовольствий короля. Но когда его алые глаза находят мои сквозь толчею тел…
Вот он. Хищник под личиной – божество, созданное для битвы, готовое сожрать мир целиком и вычистить костью зубы. Этот взгляд – вот где разница между королем и демисом в наших краях.
Мы не строим династии по праву рождения в Сциллари. Власть не передается первому попавшемуся орущему младенцу, вытолкнутому из подходящей утробы. Хочешь править? Будь готов истекать кровью за это. Убивать. Позволить Миру забраться внутрь, словно паразиту, протачивая путь в самые кости, пока ты либо не вознесешься, либо не умрешь в попытках. Мне было пять сотен лет, когда Алексиос избрал меня. Самый юный из когда-либо благословленных магией Вечного – и это меня едва не убило.
Алексиос куда старше. В тот раз Мир выбрал безжалостное, расчетливое чудовище. И удачно. Когда всё покатилось к чертям во время войны, лишь он да Темный Король стали причиной тому, что Сциллари не пала перед армиями людей.
– Очистить зал, – произносит он. Голос тих, но разносится в каждый угол.
Придворные движутся стремительно, верные королевскому слову. За считанные минуты остаемся лишь мы двое, тишину разбивают лишь раскаты грома снаружи.
Алексиос изучает меня.
– Вижу, ты неплохо развлекся нынче, Волк.
– Я – да. Они – нет, – выдаю усмешку. – Забавно, до чего часто так случается.
– Что-нибудь полезное узнал?
Зловоние лавки проплывает сквозь память. Пропахшая мочой куча требухи, в которую превратился хозяин.
– Выбил адрес из аптекаря, прежде чем перерезал глотку. Шелковая улица, под старой кожевней в Хеллевиге. Может пустышка, может – твердая зацепка. А покупатель упомянул плототорговцев, орудующих в доках.
Его челюсть сжимается.
– Каких доках?
– Вальчек. Но товар шел из другого места. Я введу Зефир в курс того, что удалось выпытать, и попрошу ее держать ухо востро, пока разбираюсь с Шелковой улицей, – говорю, имея в виду начальницу шпионов Алексиоса. – Дело срочное.
– Насколько срочное?
Перевожу дух. Сейчас он точно взбесится.
– Аптекарь знал, что поглощение нашей плоти дает смертным временный доступ к способностям. Он толкал части демисов не только ради прихода. У него был целый обустроенный притон – задняя комната, витрины, постоянные клиенты. Профессиональная постановка дела. Если знал он – знает и вся сеть.
Алексиос сверлит меня взглядом, но я физически ощущаю, как надвигается буря, – то самое падение давления в воздухе перед ударом молнии.
И его сила взрывается.
Молнии пронзают зал. Они рикошетят от мраморных стен и разбивают колонну слева от меня, оставляя дымящиеся черные полосы на камне, пережившем столетия бессмертных вспышек гнева. Вонь озона бьет в нос, острая и металлическая, смешиваясь с запахом обожженного камня.
А затем, так же внезапно, всё стихает.
Алексиос разжимает пальцы, впившиеся в подлокотники трона.
– Нашел что-то еще? – спрашивает он почти мягко. Словно и вовсе не терял контроль мгновение назад. – Какие-либо иные реликвии?
Внутри скручивается узел. Знаю, о чем он спрашивает. Что, сводя себя с ума, искал все эти годы.
Он хочет знать, нашел ли я его сестру.
– Нет. Ничего. Мне жаль.
И я действительно сожалею. Его горе мне знакомо так же близко, как собственное. До сих пор иногда просыпаюсь с мыслью, что вернулся на триста лет назад, отчаянно разгребая руины родины в поисках тел.
Такая рана не заживает. Не по-настоящему. Может затянуться коркой, если повезет, но под ней? Гниль продолжает расползаться. Проникает глубже. Заживо сжирает изнутри, пока однажды не доберется до самого сердца.
Когда Алексиос вновь заговаривает, его голос звучит бесстрастно.
– Держи меня в курсе, – он встает, широко расправляя крылья. – Иди за мной. Дело касается Хеллевига. Я должен тебе кое-что показать.
Он ведет меня дворцовыми коридорами к великому хранилищу Вечности – «божественной стали», как ее называют. Костям бессмертных, сломанным и перекованным в непроницаемую оболочку. Завитки и руны силы испещряют ее лицевую сторону, металл буквально пожирает свет. Древние охранные чары вспыхивают от его прикосновения. Со стоном хранилище открывается, являя личное святилище Вечного.
И там, в сердце покоев, – омут.
Мы останавливаемся у края. Мое отражение глядит в ответ, а затем гладь меняется, являя храм в Хеллевиге. Но что-то неладно. Мраморный алтарь стоит голый, заброшенный – и самое вопиющее: жертвенные желоба сухи.
Дыхание срывается с губ.
– Значит, они не приносят подношение, – поднимаю взгляд на короля. – Желаешь, чтобы я разукрасил стены их потрохами? Вырвал несколько хребтов? Учитывая это и возможный рынок плоти в столице, кажется, им не помешает напоминание о том, что Соглашение нужно исполнять.
– Пока нет, – Алексиос качает головой. – Разрушить Хеллевиг – значит повредить Покров так, что его не восстановить. Я могу перераспределить оставшиеся подношения как временную меру, но основа уже подорвана, – его пальцы выбивают дробь по краю омута. – Проблема в младшей. Толпы поклоняются Бриони Девалиант. Избавься от нее прежде, чем мы займемся плототорговлей.
Резко вскидываю голову. Осколки воспоминаний вспышками взрываются в мозгу: фиалковые глаза, кровь с моего большого пальца, алым пятном на бледной коже, ее стойкий, ровный голос.
Отнеситесь ко мне как к равной.
– Она твой Якорь, Алексиос. Я не могу влететь в Хеллевиг и снести ей голову без чертовски веской причины.
Если все трое Девалиантов умрут, Покров падет. Нет преграды – нет защиты. Нет защиты – и Сциллари настежь распахнута для плототорговцев.
Лицо божественного властелина холодеет еще сильнее.
– Я запретил принцессе совершать подношение вчера. Она стала клятвопреступницей в тот самый миг, как покинула храм. А ты знаешь, что мы делаем с клятвопреступниками, не так ли, Волк?
Я приподнимаю бровь.
– Ты сфабриковал нарушение Соглашений? Это впечатляюще жестоко, даже для тебя.
– Я использовал доступные мне инструменты, – поправляет он, будто это хоть что-то меняет. – Соглашения не позволяют напрямую вмешиваться в правление Девалиантов – Амальтея об этом позаботилась. Будь моя воля, ты бы сидел в их тронном зале, следя, чтобы смертные управляли хотя бы с минимальной долей компетенции. Но это? – он указывает на омут, и его губы кривятся. – Метка – единственный рычаг, что у меня остался. Это моя прерогатива – давать и отнимать ее через любые лазейки, которые хватило предусмотрительности вшить в договор.
– И убийство за чрезмерную популярность кажется тебе лучшим применением лазейки? – захожу с иной стороны. – Идрис обязан следить за подношениями. Если ищешь, кого покарать, он…
– Ей поклоняются, – Алексиос обрывает меня острым взглядом. – Ты хоть представляешь, на что это похоже там, внутри моего черепа? Тысячи голосов, распевающих ее имя? Сочетание клятвопреступников и разложения Покрова? Казнь Идриса не изменит того факта, что завеса слабеет, от того что люди превозносят ее выше долга, сохраняющего стабильность миров. Риск сохранить ей жизнь намного перевешивает потенциальные последствия ее устранения, – молнии пляшут между его пальцев. Гром грохочет за окнами, отзываясь на чувства Бога. – Так что девчонка умрет, или я напомню тебе, сколь туго могу затянуть поводок.
Стискиваю челюсти при этом напоминании.
– Пошли Бастьена. Он веками жаждет уложить Девалиант в могилу. Позволь ему прикончить эту.
– У Бастьена тонкость и сдержанность боевого топора. Мне для этого дела нужен хирург, не мясник.
И, к добру ли, к худу, я – божество, которое держит свое слово. А я дал этой девчонке обещание.
Если до этого дойдет, сделаю смерть достойной.
– Разберусь, – говорю ему.
Молнии дугой пронзают потолок. Алексиос улыбается.
– Хорошо. Не разочаруй меня.
Гладь омута колышется в последний раз. Готов поклясться, вижу фиалковые глаза Бриони Девалиант, прежде чем вода темнеет.
Слуги снуют по дворцовым садам, подготавливая украшения к моей свадьбе. Дюжины столов расставлены вокруг центрального павильона, накрытые скатертями, расшитыми золоченой нитью. Хрустальные кубки поблескивают у каждого прибора. Все они украшены нашим фамильным гербом – змея, пожирающая собственное сердце.
Как символично.
Провожу кончиками пальцев по элементам декора. Аристократы из всех королевств Вартены стеклись поглазеть, как племянница лусинийского императора наконец прикует себя к брачному ложу. Украшения на столах отдают дань каждой стране: их торговля и культура отражены в деталях.
Столы Бревига ломятся от ваз с синими цветами, увитых жемчугом и ракушками. Зима Оллестада запечатлена в заиндевелых вечнозеленых ветвях и выдувных стеклянных фигурках, напоминающих снежинки. А Хейвенридж, с ягодами паслена и вороновыми перьями, – само воплощение готической элегантности. Полированный янтарь мерцает между центральными украшениями, светясь в лучах, словно…
Словно глаза Волка.
Отдергиваю руку так резко, что едва не опрокидываю вазу. Ничего не могу с собой поделать: стоит моргнуть, и я снова вижу его лицо. Прошло два года, но до сих пор помню всё с безупречной четкостью. Точный оттенок его радужек, солнечные блики на крыльях, издевательскую усмешку. То, как он глядел сквозь меня.
Выслеживать цели – раздражает.
Впиваясь ногтями в ладонь, заставляю себя сосредоточиться на последней композиции – посвящении Оставике. Полированные яблоки навалены в чашах вместе со снопами пшеницы, перевязанными алыми лентами, – напоминание о полях и холмах родины моего нареченного.
Любопытно, как отреагировал бы Маркус фон Рединг, знай он о моей метке. Что говорят о клятвопреступниках в Оставике? Что мы грязнее глины и хуже дерьма? Что наши тени оскверняют землю и портят урожай?
Скорее всего. Ненависть въелась глубоко в каждом уголке Вартены. Я была бы разочарована, не сумей его народ придать ей собственный оттенок.
Взрыв смеха привлекает мое внимание. Стайка детей шныряет меж слуг, затеяв какую-то игру. Старший, мальчишка с буйной копной темных кудрей, склоняется к своей завороженной аудитории. Ему не больше семи, коленки сбиты, а во рту точно не достает пары-тройки зубов.
– Говорят, Темный Король пожирает души непослушных детишек. Выхватит тебя из постели и захрустит косточками, если будешь плохо себя вести!
Младшие ахают. Одна девочка выглядит так, будто вот-вот расплачется.
О, во имя всего…
Очевидно, взрослые, которым положено за ними приглядывать, благополучно удрали надираться вином.
Я вздыхаю.
– Достаточно, – окликаю, подходя ближе. – Давайте не будем пугать друзей выдуманными сказками.
– Но это правда, принцесса Бриони! – настаивает мальчик. – Мой отец так говорит!
Прекрасно. Вот что бывает, когда у знати чересчур много свободного времени и она принимается сочинять дикие байки, чтобы держать в узде непокорных отпрысков.
Я опускаюсь на корточки, встречая взгляд мальчика.
– Вот как? И бьюсь об заклад, Темный Король обожает маринованные детские пальчики, да?
Он растерянно моргает глядя на меня.
– Э-э-э. Не думаю? Может?
– Ну, кто я такая, чтобы оспаривать вкус божества? – пожимаю плечами с легкой усмешкой, давая понять, что подыгрываю. – Но, по достоверным сведениям, Темный Король предпочитает непослушных детей не маринованными, а тушеными. Кажется, так мозговая косточка становится нежнее, – это исторгает смешок у одной из младших девочек, и я посылаю ей быструю улыбку, прежде чем снова становлюсь серьезной. – Шутки в сторону. Темный Король, возможно, Вечный, но Соглашения связывают его так же, как и всех нас. Помните, что это значит?
– Это значит… – мальчик в задумчивости хмурит лоб. – Значит, он не выхватит нас из кроватей. Если только мы первыми не нарушим правила.
– Верно, – постукиваю по глазу на его запястье. – У тебя есть Метка Алексиоса. Он дал нам ее после жертвы Амальтеи, чтобы оберегать от прочих богов. Таков был уговор, положивший конец войне. Пока мы выплачиваем подношения и проливаем кровь для Покрова, ты находишься под его защитой. И я обещаю тебе: Темный Король не бросит вызов Алексиосу. Не позарится перекусить детьми. Ни их косточками, ни пальчиками и уж точно не сердцами.
Опускаю ту часть, где Алексиос отозвал мою защиту за мнимые прегрешения. Незачем разрушать иллюзии мальчика.
Неуверенность исчезает с его лица.
– Клянешься? Крест на сердце, что Темный Король не вытянет меня из кровати и не обгрызет пальцы?
– Крест на сердце, – черчу размашистый крест у себя на груди. – А теперь идите найдите игру получше. Чтоб я не слышала, как ты пугаешь кузин россказнями о Темном Короле, ладно?
Он снова одаряет меня щербатой улыбкой и улепетывает, а маленькая ватага22 тянется следом.
Честно говоря, я им завидую. Даже в их возрасте не была такой… невинной. Приходится взрослеть стремительно быстро, когда ты – ритуальная жертва. В первую очередь мы – сосуды, Девалианты – во вторую, и только в самую последнюю – люди. А теперь я и вовсе лишь запятнанный товар.
– Благие боги, эти дети становятся все кровожаднее с каждым годом, – оборачиваюсь и вижу Теодору, пробирающуюся по дорожке и вытирающую тряпкой глину с рук. – Мне поговорить с аристократами, чтобы не пугали их перед сном?
– Пожалуйста, – говорю я. – На прошлой неделе застала дочь леди Амбер за черчением соляных кругов в спальне. Оказывается, она убеждена, что призраки Найхолма23 живут у нее под кроватью, – киваю на остатки глины на ее пальцах. – Изваяла что-то стоящее сегодня?
– Я не ваяла ничего стоящего уже много лет, – говорит она, засовывая тряпку в карман платья. – Думаешь, почему перестала звать тебя в мастерскую? Там полно мусора.
– Ты всегда была самым строгим критиком.
Теодора фыркает. В уголках ее глаз появляется напряженная складка, пока она осматривает прислугу и все декорации, расцвечивающие сад.
– Ты как, держишься? – спрашивает она тихо.
Пожимаю плечами.
– Вот подумала, не оценить ли мне все прелести этой жизни. Например, задаться вопросом: что лучше – выйти замуж за дворянина, не способного даже самостоятельно завязать шнурки на сапогах, или позволить Исполнителю отделить голову от плеч?
– Прелестно. Ничто так не кричит «жить на полную катушку», как воображать жуткую смерть и ужасный брак.
– Может, напиться перед консумацией.
– Не делай этого. Отключиться в луже собственной блевотины до того, как Маркус вдавит тебя в матрас, – не лучший способ начинать супружество.
Смотрю вниз на браслет, теребя застежку.
– Просто не хочу об этом думать. Это ужасно с моей стороны? Провести, возможно, последние часы, притворяясь, будто ничего не происходит? Будто сегодня вечером меня не прикуют к Маркусу до конца, скорее всего, короткой, убогой жизни?
– Я работаю над этим, – она дарит мне напряженную улыбку. – Дядя ищет тебя.
– Чудно. Жду не дождусь нотации о том, как улыбаться, когда меня швырнут на член му…
– Бриони. Теодора.
Оборачиваюсь к императору, собираясь с духом. Ловлю себя на мысли, что он похож на нашего отца. Те же черты лица, светлые волосы и голубые глаза. Но там, где отцу была свойственна мягкость, Идрис – сплошные острые грани.
Стоит ему приблизиться, как в меня ударяет запах. Разит мылом, вином и этим безошибочно узнаваемым ароматом секса. То самое излишество, что однажды загнало его в затворничество после того, как его дочь и мой отец свели счеты с жизнью. Теодора правила десять месяцев, пока дядя пытался залить и затрахать свое горе.
Идрис скрещивает руки, и меня поражает, как знаменитая кожа Девалиантов – этот перламутровый, мерцающий блеск – подчеркивает жесткие углы его лица.
– Дядя, – произносит Теодора.
Он игнорирует ее, вперив ледяной взгляд в меня.
– Слышал, вчера в храме произошел инцидент.
Следовало догадаться, что не стоит полагаться на сдержанность моего стража. Сайлас, вероятно, этим утром побежал прямиком к Идрису.
Расстегиваю браслет и вытягиваю руку вперед, обнажая засечку, перечеркивающую Метку Алексиоса.
– Вы имеете в виду этот инцидент?
Его пальцы смыкаются на моем запястье, оставляя синяки.
– Что ты натворила?
Я истекала кровью для Покрова всю жизнь. Умирала ради него вновь и вновь. И мне не за что стыдиться.
– Бриони ничего не натворила, – отрезает Теодора. – Алексиос отозвал ее Метку, потому что Хеллевиг нерадиво исполнял подношения. Он делает ее козлом отпущения. Это злопыхательство.
– Следи за тоном, Теодора, – желвак дергается на челюсти Идриса. – Слово Вечного – закон. Если Алексиос решил, что Бриони ответственна, не нам спрашивать почему.
– Не смей читать мне нотации о тоне. Особенно когда я та, кто сидел на этом троне и удерживал королевство, пока его император шлялся, пьянствуя и трахаясь по всем борделям от столицы до Красных Пустошей.
Сестра ступает по опасной земле, но я не в силах ее остановить. Именно она собирала осколки, когда Идрис пропал. И что стало ее наградой? Быть отброшенной в сторону, стоило ему выползти обратно из той канавы, в которую он забился. Ожидалось, что она отойдет без возражений.
Факт, о котором сестра никогда не позволит ему забыть.
– Бриони не оказалась бы в таком положении, – продолжает она, – если бы ты уделял хоть немного больше внимания своему долгу, чем собственным прихотям. Напоминать людям о подношении – азбучная истина государственного правления. Удивительно ли, что Алексиос теряет терпение по отношению к нашему дому? Когда ты даже не удосуживаешься соблюдать свою часть Соглашений?
Рука Идриса дергается к кинжалу на поясе. На мгновение уверена, что он выхватит его. Сегодня – тот самый день, когда он наконец исполнит угрозы вырезать дерзость из моей сестры.
Но тут он замечает слуг. Они исподтишка поглядывают на нас, напряженно вслушиваясь.
Идрис медленно наклоняется, переходя на либрайский24 – формальное наречие вартенской знати, – язык, который челяди учить не дозволено.
– Это смелое заявление от тебя, Теодора. Все еще трахаешь каждого стражника, что глянет в твою сторону?
Щеки Теодоры заливает румянец, но она не отшатывается.
Губа Идриса кривится.
– Единственная причина, по которой ты вообще согревала тот трон, – требование Соглашений, чтобы на нем находилась задница Девалианта. Я бы скорее посадил туда лошадь Сайласа, чем позволил тебе осквернить его снова, – он указывает на меня. – Бриони выйдет за Маркуса, как намечено. Сегодня вечером. Какое бы дерьмо она ни устроила, разберемся после.
– Я прямо здесь, – отрезаю, каденция либрайского резка на языке. – И, если это ускользнуло от Вашего внимания, у меня на коже выжжен смертный приговор. Могу не прожить достаточно долго, чтобы увидеть собственную свадьбу, не то что разбираться с чем-то после.
– Тебя не казнят сию же секунду. У нас есть несколько дней – достаточно, чтобы всё уладить.
– Вы этого не знаете, – ногти впиваются в ладони. – Сильно сомневаюсь, что Исполнители будут расположены перекраивать свое плотное расписание убийств по Вашей прихоти.
Взгляд Идриса скользит к слугам. Те больше не притворяются, будто не прикованы к разворачивающейся перед ними сцене. Пусть они не понимают разгоряченной либрайской речи, льющейся с наших губ, – но добрую пищу для сплетен распознают сразу.
– Завтра мы вернемся в храм и пошлем весть Алексиосу, – произносит он. – Укажем на положение, в которое он себя поставит, если вознамерится убить одного из своих немногих выживших Якорей.
Покуда в Хеллевиге жив хоть один Девалиант, Покров держится. Но наше семейное древо чахнет с каждым годом, подрезаемое болезнями, неудачей, свирепствующим безумием и самоубийствами. Необходимость умирать и возвращаться снова и снова ломает всех. Два года назад, вскоре после моей встречи с Волком, отец пал на собственный клинок в дворцовом лесу. Шестнадцать месяцев назад дочь Идриса бросилась с балкона.
Из всего рода остались лишь мы трое.
– Как благородно, – роняю я. – Что Вы так отчаянно бьетесь за то, чтобы меня благополучно приковали и к алтарю, и к постели мужа.
– Избавь меня от драматизма, – произносит он, закатывая глаза. – Не ты одна умираешь во имя Соглашений, – он подбирает брошенный браслет, переворачивая в руках. – Лучше молись, чтобы Алексиоса удалось склонить к милосердию. А теперь ступай внутрь и прихорашивайся для своего жениха.
