Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"
Автор книги: Элизабет Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 35 страниц)
Дверь кабинета открывается со скрипом. Не отрываю глаз от книги, когда Девалиант входит в комнату, но всё равно отслеживаю каждое ее движение – шелест ткани, сладкий, дикий аромат жасмина, дождя и мыла после ванны.
– Здравствуй, Волк.
– Здравствуй, врагиня, – отзываюсь, перелистывая страницу. Не читая при этом ни единого гребаного слова в книге.
Ее шаги шепчут по ковру.
– Удивительно, что у столь важной персоны, как ты, нет целой армии слуг. Я, наверное, постарела на год, блуждая по этим коридорам в поисках тебя.
– Пришлось велеть им не приходить, когда смертная принцесса свалилась на мой порог.
– Никто не мешает тебе вернуть меня в Вартену.
– Всё еще обмозговываю. Решаю, вписывается ли это в мои планы на тебя.
Она издает тяжелый вздох.
– Мне нужно домой. Я же сказала, у меня там незаконченные дела.
Ничего не отвечаю. Вместо этого захлопываю книгу и отбрасываю в сторону, пригвождая ее всем весом моего внимания. Серебристо-белые волосы взъерошены, щеки всё еще горят после ванны. Рубашка, которую я оставил, доходит ей до середины бедра. Взгляд скользит по ее ногам, цепляясь за воспаленные рубцы и царапины, уродующие сияющую кожу, – сувениры с ее драки с моими розами.
– Иди сюда, – говорю, похлопывая по своему бедру.
Румянец ползет по ее шее.
– Ты ведь это не серьезно. Я не сяду тебе на колени.
– Нет? – одаряю ее ухмылкой. – Ты не испытывала проблем, седлая меня, когда позволил тебе играть с моим ножом.
– То было иначе.
Разве? Насколько могу судить, единственное, что изменилось, – наше местоположение. Она по-прежнему смотрит на меня так, будто хочет омыть ладони в моей крови. А я по-прежнему представляю, как она ощущалась бы на моем члене.
– Чтобы магия сработала, нужен физический контакт. Так что, если не хочешь, чтобы я уложил тебя на ковер… – снова хлопаю по бедру. – Садись.
На мгновение кажется, что она пошлет меня к черту. Практически вижу битву, бушующую в мозгу, – стремительный расчет быстро тающих вариантов.
Затем, будто уступка вытягивается из нее силой, девушка делает шаг вперед и опускается поперек моих бедер с таким видом, точно садится на раскаленные угли.
– Теперь счастлив?
– В экстазе, – тянусь к пуговицам на ее одолженной рубашке. – Посмотрим, какие повреждения остались.
Ее рука взлетает вверх, пальцы обхватывают мое запястье.
– Даже не думай.
Я выгибаю бровь.
– О чем? О твоем исцелении? Или о том, что ты вот-вот окажешься голой у меня на коленях?
– И о том, и о другом. Ладно, забудь, – она выпускает разочарованный вздох. – Просто… веди себя хорошо.
– Я всегда веду себя хорошо. Просто у меня свое определение хорошего поведения.
После секунды колебаний она медленно отпускает мою руку.
Не спешу с пуговицами, каждое скольжение ткани – медленное обнажение. Нежные ямки ключиц, гладкость кожи, роскошная припухлость грудей. Ее соски твердеют от прохладного воздуха, и я подавляю рвущийся наружу стон. Devla svaust, звезды сотворили мою врагиню хорошенькой.
Она отслеживает каждое движение, мелкая дрожь пробегает по коже. Будто каждый клочок самоконтроля уходит на то, чтобы не рвануть прочь. Не зарычать и не укусить.
Хорошо. Если бы у нее не хватило ума бояться, усомнился бы в ее рассудке.
– Расслабься, – бормочу. – Не укушу, если не попросишь.
– Звучит далеко не так утешительно, как тебе кажется.
Мои ладони ложатся на ее талию, пока осторожными движениями разматываю бинт. Ее дыхание перехватывает, когда повязка спадает, открывая то, что осталось от ран: несколько синяков, порезы, и еще не до конца зажившие, свежие ранения от моего сада. Вчера главным было не дать ей соскользнуть в Пустоту, залатать все внутренние повреждения. Сегодня пришло время для остального. Малых мук.
Прижимаю ладони к ее ребрам и осторожно направляю в нее магию. Совсем чуть-чуть – лишь едва уловимый прилив тепла, сопровождаемый шепотом удовольствия.
– Что… – ее голос срывается на вздохе, – что ты делаешь?
– Исцеляю тебя. Или предпочтешь, чтобы я остановился?
Новая дрожь прокатывается по ней, когда очередной импульс силы погружается внутрь. Позвоночник выгибается, длинные ресницы подрагивают. В воздухе распускается насыщенный, пьянящий аромат ее возбуждения, и когда ее глаза открываются, девушка выглядит встревоженной. Раздраженной.
Едва сдерживаю смех. Девалиант хочет трахнуть меня – и ненавидит себя за это.
– Всё в порядке? – спрашиваю ее, сама невинность.
Я ублюдок. Убийца. Погублю жизнь этой девушки. Но не настолько жесток, чтобы указывать на то, что чувствую скользкий жар ее промежности сквозь брюки, – особенно сейчас, когда она в шаге от того, чтобы сбежать.
Девалиант легонько качает головой, словно прогоняя неприятную мысль.
– Ощущается… иначе, чем раньше. Боли меньше.
Задумчиво хмыкнув, позволяю пальцам скользить по хрупкой лесенке ее ребер и острым выступам бедер. Столько прелестных косточек.
– Вчера я был не в состоянии и действовал быстро, чтобы случайно не навредить. Но этот дар предназначался не для поля боя. Он – для поклонения, – делаю паузу, встречая ее взгляд. – Чтобы дарить наслаждение так же, как исцеление.
Ее бедра сжимаются вокруг моих ног, а зад ерзает прямо по члену. Стискиваю зубы, сдвигая ее назад, чтобы она не почувствовала, насколько я тверд. Если продолжит так двигаться, ситуация очень быстро станет неловкой.
– Давай ограничимся строго медицинским воздействием, ладно? – произносит она напряженно. Нелепая попытка восстановить границы, размытые близостью и ощущениями.
– Если настаиваешь, – говорю, пожимая плечами. Будто я не возбужден от одного ее присутствия здесь.
Смягчаю касание и сохраняю контакт целомудренным, пока работаю. Она сглатывает, отводя взгляд, пытаясь сосредоточиться на розах, что ползут по стенам покоев и почти полностью закрывают потолок.
– Твои розы прелестны. То, как ты говорил о них прежде, почти как если бы… – она делает паузу, осторожную. Нарочитую. – Как если бы ты разговаривал с ними.
Что-то сжимается в моей груди – нечто раненое, то, что похоронил три столетия назад. Мои ладони сжимаются на ее талии прежде, чем успеваю остановить их, – несостоявшаяся попытка отпрянуть. В груди возникает соблазн напомнить девчонке ее место. Показать, чем чреваты попытки ковырять старые шрамы.
Вместо этого заталкиваю все эти неуместные мысли подальше и говорю:
– Мир даровал мне силу Вечного. Он признает меня частью себя. Иногда он говорит. Иногда я слушаю.
– И что он говорит?
И вот с этой ее стороной я понятия не имею, что делать. Вечно толкает, толкает, толкает. Выискивает уродливые, извивающиеся части и поднимает повыше, словно говоря: Глянь, что я нашла. Разве тебе не любопытно? Разве не умираешь от желания раскопать все сломанные куски себя?
Нет, свирепая девочка. Тебе не позволено это видеть. Нельзя ковырять мои самые уродливые тайны и пришпиливать к стене для внимательного рассмотрения.
Розы ползут и вьются по камням башни – вечное напоминание о моих провалах. О короле, которым я отказываюсь быть. И каждый год ветви становятся толще, а цветы – всё более удушающими. Безмолвное послание Мира звучит всё громче.
Ты забрасываешь свои обязанности. Растрачиваешь всю ту силу, что я тебе даровал.
Я наклоняюсь и шепчу:
– Он говорит, что ты задаешь чересчур много гребаных вопросов.
Она фыркает.
– Надеюсь, он бранит тебя за то, что ты нерадивый садовник. Сорняки поднимают бунт. Твои розы душат башню.
– Обязанности не дают мне находиться здесь, – говорю отрывисто. – Ты весьма болтлива и склонна судить лишнее для той, кто находится в моей власти.
– Ты ужасно обороняешься из-за каких-то роз. Может, мне хочется узнать больше о мужчине, который собирается меня убить. Это так странно?
– Странно? Нет. Безрассудно? Бесспорно. Чем больше ты знаешь о чудовище, тем труднее его презирать.
– Дерзко с твоей стороны предполагать, что я когда-нибудь смогу перестать презирать тебя.
Сверлю ее взглядом и вталкиваю еще один импульс магии в ее тело, наблюдая, как веки девушки смыкаются. Низкий стон застревает на губах, когда последние повреждения срастаются, не оставляя следа.
– Ты исцелена настолько, насколько это вообще возможно, – провожу осторожными пальцами по гладкой коже. – Ни шрама. Видишь? Я весьма талантлив.
Эмоции мелькают на лице, пока она оглядывает безупречное пространство своего торса.
– Как будто ничего и не было.
Что-то во мне смягчается.
– Самые худшие шрамы не исчезают по-настоящему. Никакая магия ни в одном из миров не может их исцелить.
Те, что вырезаны в душе, завязаны узлами и искорежены. Дыры там, где некогда обитало нечто драгоценное, прежде чем его вырвали с корнем.
Мое внимание цепляется за ее руку – лесенку аккуратных отметин, иссекающих плоть на внутреннем сгибе локтя. Намеренных. Обвожу внешний край пальцем, едва касаясь ее кожи.
– Эти не от драки.
Они чересчур точны. Каждая зарубка – той же глубины и ширины, пять штук, выстроенных, как маленькие солдатики.
По девушке пробегает внезапное напряжение.
– Нет. Это личное.
– А это? – смещаюсь к отметине, перечеркивающей горло. Это был смертельный удар. – Тоже личное?
Девалиант прочищает горло, надевая мою рубашку.
– Его мне нанесли, – произносит она, застегивая пуговицы, снова скрывая эту безупречную кожу. При этом она не делает попыток слезть с моих колен. – Один аристократ, полагавший, что имеет право брать всё, что пожелает. Когда я отказала ему, он решил: если не достанусь ему, то никому.
Тихая ярость просачивается по венам. Какого сорта трусливый кусок дерьма пытается убить женщину за отказ?
– Дай мне его имя, – не могу сдержать гнева в приказе.
Зачатки свирепой усмешки трогают ее губы – проблеск того существа, которым она могла бы стать, дай ей достаточно времени и верный стимул.
– Он уже мертв. Дворцовая стража позаботилась.
Часть моей кровожадности спадает.
– Тогда где его останки?
Веселье никуда не девается. Обожаю это выражение, – то, как загорается ее лицо.
– Планируешь украсить свой сад гниющим трупом, Волк?
– Не будь вульгарной. Сначала я принес бы тебе дар в качестве ухаживания. Вырезал бы из его позвоночника два охотничьих ножа и преподнес бы на ложе из его же требухи в качестве раннего подарка на день смерти.
Ведь что может стать лучшим началом отношения «заклятых врагов», чем оскверненный труп ее несостоявшегося убийцы. Я могу быть весьма заботливым, если захочу.
Мгновение она просто таращится на меня, силясь разобрать, шучу ли я.
На самом деле… нет.
А затем, медленно, вопреки всему, уголок ее губ дергается – и в следующую секунду я слышу это. Короткий взрыв смеха. Хрупкий, едва уловимый перезвон, исчезнувший слишком быстро, но… настоящий.
Моя грудь сжимается. Сделай это снова, – едва не приказываю я. – Делай, пока мне не надоест.
– Уродование трупа – растрата твоих талантов, – говорит она, всё еще улыбаясь. – Но мысль милая. В каком-то извращенном, безумном смысле.
– У меня бывают моменты, – снова обвожу контур ее шрама медленным движением, от которого у нее перехватывает дыхание. Хочу запомнить каждую выпуклость и гребень, каждую отметину и ямку. Рисовать узоры ее боли кончиками пальцев, пока не смогу воспроизвести их вслепую. – Трус целился тебе в горло, потому что знал: именно так он сможет украсть твой голос.
Так он смог бы оставить ее безмолвной и ничтожной. Такая женщина, что выторговывает смерть у Бога, заслуживает лучшего, чем трусость.
Лицо Девалиант мрачнеет, и всё прелестное веселье угасает.
– Да. Целители сделали всё, что могли, но… – она замолкает неопределенно пожав плечом. – Мой голос после случившегося так и не стал прежним.
Огибаю ладонью ее затылок, запуская пальцы в волосы. Сила распускается из меня медленными, пульсирующими волнами, и Девалиант напрягается при первом электрическом прикосновении магии к коже. Инстинктивная реакция добычи.
– Назови всех своих врагов, – говорю я. – Всех, кто может ранить тебя.
Задумчивая пауза.
– Ну, есть ты. Очевидно.
Эта гребаная девчонка.
– Кто-то помимо меня. Хочу знать, кто может попытаться смахнуть тебя с шахматной доски прежде, чем сам закончу играть с тобой, – сжимаю хватку, смакуя ее резкий вдох. – Давай имена.
– Едва ли это имеет значение на данном этапе.
– Имеет, – рычу я, – потому что теперь ты – Неотмеченная Девалиант, – постукиваю по ее голому запястью, где раньше светилась метка Алексиоса. – Что делает тебя ценным трофеем. Каждый человек и демис в Мирах будет истекать слюной от возможности надеть на тебя ошейник.
Распороть и переложить все беспорядочные кусочки в форму, которая их удовлетворит.
Она отводит взгляд.
– Послушай, просто отвези меня обратно в Вартену и дай разобраться с тем, кто пытался убить меня, на своих условиях. Дай время попрощаться с сестрой. Уверена, ты получишь свой кусок плоти прежде, чем кто-либо еще.
– Скажи мне, что ты не абсолютно беспомощна, по крайней мере, – наклоняю голову, ловя ее взгляд. – Что можешь обращаться с клинком. Любая информация, которая заставит поверить, что ты не будешь мертва в течение часа после пересечения Покрова.
Выражение лица Девалиант мрачнеет.
– Я Принцесса Крови. Мы не сражаемся. Мы истекаем кровью.
Ну конечно. Разумеется, они не обучили ее ничему. Им было нужно, чтобы она была мягкой и покорной. Создана для алтаря, для рождения маленьких девалиантовских отродий для продолжения рода Якорей.
Могу не подпускать к ней Алексиоса и Бастьена до тех пор, пока сам не объявлю на нее охоту. Но тот, кто бросил ее на том хребте и оставил истекать кровью на холоде? Любая другая грязь, которая увидит Девалиант и почувствует себя достаточно смелым, чтобы заявить права на нее?
Слишком много переменных. Столько возможностей украсть ее. Девушка не продержится и дня.
– Меняем условия, – говорю импульсивно.
Девалиант замирает.
– Прости?
– Я не повезу тебя обратно, по крайней мере пока. Ты останешься здесь.
– Нет, – она резко дергается, едва не падая с моих колен. – Ты не можешь… Ты ведь не Метку мне ставишь? После того, что Алексиос сделал…
Перехватываю ее запястье, сжимая пальцы.
– Заткнись на пять секунд, а? Я не хочу Метку, невозможное ты создание, – ее пульс колотится о мои пальцы. Такая хрупкая. Тонкая до чертиков, – как именно ты планируешь отомстить? Держу пари, у того, кто бросил тебя на Дуэхавне, есть стража, да? Охрана, через которую тебе пришлось бы пробиться? А единственные клинки, с которыми ты обращалась, – те, что использовала на себе, и какой-нибудь ножичек для масла, что тебе доверяли за ужином.
Ее челюсть сжимается. Я попал в воспаленный нерв.
– Тогда научи меня драться.
Не колеблюсь ни секунды.
– Идет.
Ее брови взлетают. Девалиант такого не ожидала – наверное, думала, я рассмеюсь.
– Вот так просто? Думала, ты меня ненавидишь.
– О, я тебя, блядь, презираю, – важно, чтобы она это поняла: каждая милость и проблеск доброты – дары, что я жалую ради собственного развлечения. – Ненавижу всё, что связано с твоей семьей. Звук твоего имени вызывает желание вырвать глотку. Но я не намерен позволить кому-то еще убить тебя. Ничто принадлежащее мне не будет сломано, если только я сам не решу это сломать.
– Как великодушно с твоей стороны.
– Я щедрый.
Тишина растягивается. Позволяю мгновению задержаться в воздухе, даю Девалиант шанс обдумать мое предложение, наблюдая, как эмоции пробегают по ее лицу, пока девушка взвешивает варианты.
– Постой, – она ерзает на моих коленях. – Думала, Алексиос хочет мой труп.
Пожимаю плечами.
– Алексиос получит то, что останется, когда я закончу. Всё, что ему нужно знать, – это то, что падальщики добрались до тебя первыми. Так бы и случилось, не найди тебя Амара.
– И какую цену я, по-твоему, должна заплатить за это? – спрашивает она с хмурым видом. – Что ты с этого получишь?
Провожу костяшками пальцев по ее щеке.
– Я делаю это не по доброте душевной. Если от тебя не ускользнуло, склонен к разрушительному поведению от скуки, а ты – худшая идея, что приходила мне в голову за столетия. Любопытно, в какого монстра я смогу превратить тебя, имея время и острый клинок.
Ее брови сходятся в нерешительности. Девалиант так легко читать, даже когда она пытается запереться и похоронить все свои уязвимые места за фасадом огня, шипов и вызова.
– Вот мои условия, – продолжаю, почти мягко. – Ты можешь уползти обратно в Вартену и потратить сочтенные дни, пытаясь не быть съеденной заживо. Или можешь остаться здесь и быть моим временным развлечением. Чем интереснее будешь, тем дольше проживешь. Так что прими то, что я предлагаю, продли эту короткую смертную жизнь еще немного и выйди за мою дверь готовой забрать свое возмездие, – мои ладони оглаживают ее бока, кончики пальцев очерчивают каждый гребень ребер. – Но помни вот что. Твоя смерть принадлежит мне. Всегда была моей. И когда мне наскучит когда ты перестанешь быть забавной? – обхватываю пальцами ее горло. – Я выслежу тебя через оба мира и сквозь сам Покров. А когда найду, разорву и съем твое сердце, пока оно еще бьется.
Какая-то темная и ненасытная эмоция мелькает на лице Девалиант.
– Может, я стану достаточно хороша, чтобы вырезать твое первой.
Смех рокочет в груди. О, ее будет так весело завоевывать. Мне не терпится увидеть, как она будет выглядеть к тому времени, как я с ней закончу.
– Рассчитываю, что попытаешься.
Она делает судорожный вдох. Смотрю, как девушка собирает себя по кускам, укрепляет осыпающиеся стены, пытаясь спрятать всю человеческую уязвимость. Так мило.
– Когда я буду готова – когда скажу, что готова, – ты отвезешь меня в Вартену и дашь три дня форы, чтобы уладить дела. И никогда не поставишь мне Метку. Обещай.
Внимательно изучаю ее лицо. Что-то в ней заставляет хотеть давить, пока она не надавит в ответ.
– Боишься, что я могу тебя оставить?
– Поклянись.
Мой рот изгибается в медленной усмешке.
– Даю слово. Никаких Меток. Только соглашение между божеством и его новой игрушкой.
Ее глаза вспыхивают. Она сверлит меня взглядом так, словно уже просчитывает способы убить меня. У нее не выйдет, но я бы восхитился попыткой.
– Останусь, если ты никогда больше так меня не назовешь.
Легонько сдавливаю ее горло в напоминание, что я достаточно милосерден, чтобы позволять ей вести переговоры, хотя могу разорвать девушку.
– Ты останешься, потому что нуждаешься в моем милосердии больше, чем я – в твоем развлечении, – наклоняюсь ближе, шепча: – Так что я буду называть тебя так, как захочу, блядь. Игрушка. Питомец. Моя. Всё еще согласна?
Ее губа задирается в милом оскале.
– Ладно. По рукам.
И вот так просто я заполучил себе Девалиант, с которой теперь могу поиграть.
Черт, как же я люблю закаты.
Есть что-то свирепое в этом последнем всполохе цвета, разливающемся по горизонту, – в том, как золото сгорает в кронах деревьев, прежде чем тьма поглощает всё. Ночь всегда побеждает, в конце концов. Ежедневная казнь, устраиваемая самой природой.
Глубоко вдыхаю, наполняя легкие ароматом зелени, соли и предвестием надвигающейся бури. Внизу волны Рионского моря разбиваются о скалы. Деревушка Кекса раскинулась вдоль побережья: ее причудливые домики и извилистые мощеные улочки пусты и хранят покой. Голубые и розовые цветы льются из оконных ящиков. Ветер с хлопком подхватывает ткань на бельевых веревках, протянутых между домами. Чайки кружат надо мной, прорезая воздух своими криками.
Милое местечко. Жаль, что придется разнести его на куски.
Волк.
Голос Алексиоса хлещет сквозь сознание, нетерпеливый.
Кончай валять дурака и заканчивай работу.
Крылья подрагивают от раздражения.
Сперва наслажусь видом. Впитаю атмосферу.
Я хочу, чтобы деревня была уничтожена к восходу луны.
Голос Алексиоса гремит в голове, его недовольство болезненным разрядом бьет по нервам.
Ментальная связь разрывается со злобным выкрутом, оставляя во рту привкус меди. Язык ощупывает рассеченную плоть щеки. Алексиос всегда был драматичным ублюдком, любившим приправлять приказы беспричинной жестокостью. Три сотни лет этого дерьма, а он всё еще считает боль эффективным мотиватором.
Снова обвожу взглядом Кексу. Весь этот шарм – а завтра всё это будет стерто с карты из-за вековечной человеческой слабости: гордыни. В данном случае – в массовом масштабе. Вся эта деревня решила забросить местный храм и перестать платить подношения. Они устроили голосование, наглые скоты.
В этом беда удаленных общин. Они почти никогда не видят богов, если и видят вообще. Мы для них что-то вроде сказки на ночь, мифа, чтобы пугать детей, заставляя капнуть кровью в сборные желоба. Старейшины, заставшие войну, разорвавшую Вартену, давно ушли, а их потомки размякли. Обленились. Они никогда не видели кровопролития, кроме ритуального укола пальца раз в две недели, и начинают думать: «А ради чего всё это?» Потому что Мир существует с того самого дня, как их вытолкнули из утробы, и никто не осознает, что цена за него была уплачена кровью. Их предков, моей матери, моего брата, моей.
Как и чересчур многие вартенцы, они забыли, каково это – глядеть смерти в лицо.
Когда на их запястьях появились метки клятвопреступников, до толстых черепов наконец дошло, что они не укрылись от внимания Алексиоса. Никто не сможет. Некоторые пытались бежать, но я выследил их несколько дней назад. Почти милосердие, что я здесь – пожать остальное. Страх – своего рода маленькая смерть.
Перья шелестят надо мной, Амара падает с неба, взмахнув угольно-черными крыльями. Закат просвечивает сквозь ее волосы, окрашивая светло-лиловые пряди полосами алого.
– Чего тебе на этот раз? – спрашивает она, голос резок от раздражения. – Я, кажется, просила не беспокоить меня, если только миры не рушатся.
Не смотрю на нее.
– Однако ты здесь. Вечно появляешься. Скучала? В этом дело?
Она фыркает.
– Высокомерие выглядит на тебе еще менее привлекательным, чем кровавые пятна и могильная грязь. Не понимаю, как ты сам себя выносишь.
Смех разгорается в груди вопреки всему.
– Даже злодеи устают от собственных отражений, – сухо говорю я. – Буду краток, пока к нам не присоединился Алексиос. Не хотелось бы, чтобы он застукал тебя. Дело в девчонке.
Амара сплетает пальцы, в ее глазах вспыхивает интерес.
– Она сопротивлялась, когда ты убивал ее, или просто лежала, как послушная маленькая жертва? Мне ждать благодарности за то, что принесла тебе Девалиант на убой после трех столетий запрета на убийство?
– Девалиант останется в башне.
Ее рот приоткрывается.
– Что? Надолго?
Пожимаю плечами.
– На обозримое будущее.
– На обозри… – Амара таращится на меня так, будто пытается определить точный момент, когда я лишился рассудка. Затем хватает меня за грудки. – Я не для того, – шипит она, – чуть не попалась, таща полумертвую задницу принцессы через Покров, чтобы ты приютил ее, как бродячую кошку, и сделал своей личной грелкой для члена.
Перехватываю ее запястье в крепкой хватке.
– У тебя три секунды, чтобы убрать от меня руку, пока не лишил тебя ее навсегда.
Она вырывается.
– Скажи, что ты не ставишь Девалиант Метку. Скажи, что ты не настолько глуп.
– Я никого не отмечаю.
И всё же, всё, о чем мог думать последние несколько часов, – ее тяжесть на моих коленях, вся эта обнаженная кожа, – словно чистый холст, умоляющий, чтобы на нем оставили след. Но я не тот, кто желает, а она не вещь, чтобы ею обладать.
– Ты презираешь смертных, – произносит Амара. – Особенно Девалиантов. Ты сказал, что заштопаешь ее и заставишь пожелать, что не убил быстро. А теперь позволяешь ей жить? Настолько отчаялся найти себе компанию в своей жуткой башне убийцы?
– Не говори глупостей, – закатываю глаза. – Девалиант не владеет даже самыми базовыми боевыми навыками. Она никогда не держала клинок, который не вонзала бы в собственное сердце. Ее вырастили мягкой и хрупкой, – специально для алтаря.
– И? Какое это имеет отношение к чему бы то ни было?
– Так вот, – я любезно улыбаюсь, – хочу, чтобы ты ее натренировала.
Тишина растягивается между нами, наполненная криками чаек и далеким рокотом волн о скалы.
– Ты свихнулся. Окончательно сошел с ума.
Что ж.
Доля правды в этом есть. Лучшие части моего рассудка я оставил где-то среди трупов в Турпори и вовсе забросил их, когда потерял семью. Но это к делу не относится.
– Я хочу, чтобы она владела любым оружием, какое способна поднять, – говорю так, будто Амара не произносила ни слова. – Любым стилем, к которому проявит склонность. Она должна уметь выводить из строя мужчину втрое крупнее себя менее чем за шестьдесят секунд. У девушки есть дела, которые нужно уладить в Вартене, и она должна прожить достаточно долго, чтобы стало интересно, когда я прикончу ее.
Она смотрит на меня с досадой.
– Тренируй ее сам, если так одержим превращением Принцессы Крови в убийцу ради собственного развлечения.
– Я никогда не был силен в оттачивании хрупких вещиц. И ты должна мне, Амара. За оказанные услуги.
– Оказанные усл… – она задыхается. – Шантаж – не услуга, Волк. Это принуждение. Ты держишь мои тайны над моей головой, как дамоклов меч, чтобы заставить выполнять твои прихоти.
Моя улыбка не колеблется.
– Это щедрая осмотрительность между друзьями. Услуга за услугу. Потому что, если не согласишься, расскажу Алексиосу, где ты. Как думаешь, насколько он будет счастлив, когда найдет тебя, м-м? Когда поймет, что ты всё это время лгала ему?
Достаточно пары шепотов в ухо Алексиосу, чтобы обречь ее на сожжение. Хотя на самом деле я этого не сделаю. Скорее всего. Если она не разозлит меня.
Губы Амары сжимаются.
– Пошел нахер.
– Не заинтересован. Ты сделаешь это, или я рассказываю ему?
Она скрещивает руки на груди.
– Кого именно принцесса собирается убить? Только своего несостоявшегося убийцу или каждого стражника-идиота, что хоть раз зыркнул на ее сиськи? О какого рода тренировках идет речь?
Нет, это мне не нравится. Не нравится мысль о чьих-либо еще руках на Девалиант или о ком-то кроме меня, пялящемся на ее сиськи. С этой минуты она моя. Эти сиськи – мои, это тело – мое, оставшиеся дни – тоже мои.
Ее смерть принадлежит мне, и только мне, блядь.
– Плевать, будь то любой, кто косо на нее взглянул, дурно прикоснулся, раскрыл пасть, чтобы унизить, или просто дышал неправильно в ее направлении, – произношу, загибая варианты на пальцах. – Это ее дело. Я лишь хочу быть уверен, что моя добыча сможет подарить мне хорошую погоню, прежде чем вырву ей глотку.
Амара изучает меня, вероятно, сравнивая нынешнюю безумную версию с божеством, которое она знала сотни лет.
– Знаешь, в чем твоя проблема? – наконец произносит она.
Да твою ж мать.
– Прошу, просвети меня своими жемчужинами мудрости.
– Раньше у тебя был хоть какой-то проблеск самоконтроля. Но, думаю, ты слишком долго купался в чужих потрохах. Из-за этого и изоляции в твоей маленькой башне отшельника те жалкие крохи достоинства, что оставались, сморщились и издохли.
– Ты закончила оценку моей личности? – спрашиваю со вздохом. – Потому что у меня тут деревня, которую надо вырезать, а ты крадешь мое время. Договорились?
Взгляд Амары скользит над Кексой, изучая извилистые улочки, усыпанные цветами. Любопытно, представляет ли она, как всё это будет выглядеть, когда я закончу.
– Ладно. Я сделаю это. Но ты больше не станешь держать меч над моей головой. Поклянись.
– Даю слово, – делаю паузу, размышляя. – Когда будешь тренировать ее, целься по уязвимым местам. Хочу, чтобы инстинкт убийцы был вколочен ей прямо в череп. Это сделает всё интереснее.
Амара встряхивает крыльями, готовясь взлететь.
– Ты больной ублюдок, знаешь? – ее губы кривятся. – Прибуду в твою башню с первыми лучами солнца.
– Стой. Еще кое-что.
Она оглядывается через плечо.
– Что теперь? Нужны советы по правильному уходу за питомцем? Учебник по содержанию принцесс в неволе?
Медлю, подыскивая верные слова. Тут потребуется деликатный подход.
– Девчонка ныла насчет одежды. Базовое дерьмо. Необходимое.
– Не понимаю, с какой стати это меня касается.
– Ну, это навело меня на мысль. Что является противоположностью этому необходимому?
Она прищуривается, глядя на меня.
– Это твоя неуклюжая попытка спросить, какие подарки стоит принести твоей ручной смертной? Потому что это очаровательно в каком-то безумном, извращенном смысле.
Я вот-вот сломаю каждую кость в ее крыльях, возможно, дважды.
– Это не подарок. Любопытно посмотреть, что она сделает.
С такой мягкостью. Вещами, которые ей никогда не позволяли иметь.
– Дай-ка уточнить, – она зажимает переносицу. – Ты хочешь, чтобы я помогла тебе побаловать девушку, которую ты планируешь убить?
– Меньше комментариев, больше ответов.
– Сладости, – произносит она после раздумывающей паузы. – Чем изысканнее, тем лучше, – она качает головой. – Почему кажется, что я пожалею, что сказала тебе это?
Игнорирую это, разум уже вовсю строит планы. Миниатюрные пирожные с амброзией. Фрукты, политые медом. Буду скармливать их Девалиант с рук, кусочек за кусочком – славная прелюдия перед тем, как убью ее.
– Что еще? – спрашиваю, оттаскивая себя от края рассеянности.
– Дай ей вести. Что-то подсказывает, – свобода воли и независимость были в дефиците у Принцессы Крови, – крылья Амары подрагивают. – Может, если дашь ей немного свободы, она огрызнется жестче. Покажет, из чего она сделана.
Да, это хорошо. Девалиант всю жизнь была Якорем для Покрова, лишенная выбора. Кажется, ей понравилось чувствовать власть, когда она кромсала меня кинжалом.
– Совет, – Амара одаряет меня взглядом отвращения. – Когда пойдешь к ней позже, постарайся не быть покрытым человеческими потрохами, дикарь.
Затем она улетает прочь с резким взмахом крыльев.
Ну что ж.
Я поворачиваюсь обратно к деревне и вбираю еще один глоток терпкого воздуха, любуясь причудливыми домиками, пока они не стали щебнем.
Время браться за дело.
Сила загорается во мне, одним толчком крыльев вниз взмываю в небо. Крики взрываются, когда врываюсь в здание. Кто-то пытается пробежать мимо, но я хватаю его за горло и сжимаю, пока что-то не хрустит.
Первая смерть всегда самая трудная. После нее я становлюсь тем чудовищем, каким они меня сделали.
В бойне есть свое искусство. Поэзия в том, как ломаются кости и поддается плоть. У тебя руки художника, – сказала Девалиант, и она была права. Я мастеровитый художник, и сегодня ночью это поселение – мой холст, шедевр насилия. Кровь на фоне красных оттенков угасающего света, руины, очерченные линиями зеленовато-голубого, звезды, мерцающие над резней.
Раскрашиваю этот мир своей яростью.
Шепот проносится сквозь мысли, призрак голоса матери: Разрушать легко, сынок. Любой зверь способен что-то разорвать.
– Заткнись, – бормочу я, сокрушая очередное горло. – Просто, блядь, заткнись.
Какой-то человек пытается молить о пощаде, но я едва слышу стоны сквозь гул в голове, когда на меня обрушивается потоп воспоминаний. Вспышки образов: уничтоженные города в Сциллари, все наши мертвые, погребальные костры, воздвигнутые до самого неба. Эти люди растратили мир, за который мы заплатили жизнями и рассудком.
