Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"
Автор книги: Элизабет Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 35 страниц)
Амара опаздывает, и мне не остается ничего другого, кроме как мерить шагами сад и купаться в собственном беспокойстве.
Никогда не был терпелив. Ожидание – незапертое окно, приглашающее воспоминания выползти из темноты. И разве это не подводит итог всему моему существованию ныне? Бывший принц Турпори и будущий божественный властелин Сциллари, низведенный до цепного волка при Вечном Астерии. Ждущий приказов. Позволения. Как собака.
Сидеть. Стоять. Рядом.
Непокорных подчиненных приканчивают. А лжецы? Лжецам вырывают языки.
И теперь у меня в распоряжении девушка, которую Алексиос желает видеть мертвой. Ирония уморительная, не будь она столь компрометирующей. Когда я увидел Бриони Девалиант, стоящей там, в моем атриуме, первым инстинктом не было вырвать ей глотку. Это был даже не гнев.
Облегчение. Но я не испытываю облегчения от того, что одна ничтожная смертная избежала смерти. Охотник не колеблется, когда раненая добыча появляется в его логове. Он бросается. Пожирает. Так почему я этого не сделал?
Ты размяк, – шепчет голос, подозрительно напоминающий брата. – Забыл, что Девалианты сделали с нами?
Не забыл. И никогда не забуду. Так почему, глядя в лицо Девалиант, не подумал, что сломаю ее?
Нет, это был предательский шепот. Коварный.
Хочу попробовать ее снова.
Окна восточного крыла темны с тех пор, как она вошла. Ничего не могу поделать с тем, как рисую ее образ в гостевой спальне, трогающей мои вещи. Представляю, как она лежит в моей кровати, и ее серебристые волосы – резкое пятно на черных простынях. Едва она переступила порог, я учуял ее кровь по всему плащу. Какая-то жалкая, отвратительная часть меня не перестает думать, что должен пойти и проверить, как она.
Говорю себе, что это потому, что я не люблю играть со сломанными игрушками. Это не подлинная забота. Говорю себе, что мой стояк – лишь нормальный отклик на близость привлекательной, запретной человеческой щелки. Я не трахал смертных шесть столетий. Практически новинка, снова.
Честно говоря, я много чего себе говорю.
– Даже отсюда слышу, как ты рычишь, – голос Амары прорезает беспокойные мысли. – Так что либо ты давишься живым грызуном, либо я наткнулась на один из сеансов самокопания.
Оборачиваюсь, когда она падает с небес, широко раскинув крылья. Лунный свет ловит фиалковый отлив перьев, пока она приземляется на садовую дорожку. Ее глаза скорее пурпурные, чем синие в темноте.
– Ты опоздала.
– Ух ты, – Амара смахивает перышко с плеча. – Даже никакого «слава богу, блядь, ты жива» или «так рад, что не подохла по пути»?
Я надвигаюсь на нее.
– Так рад, что ты не подохла по пути, потому что тогда не смог бы оказать тебе эту честь сам за то дерьмо, что ты выкинула.
– Значит, получил мой подарочек, – говорит она, медленно расплываясь в улыбке.
На мгновение могу лишь уставиться на нее. Чистая дерзость…
– «Подарок» предполагает некое согласие получателя. Ты же рискнула сорвать все чары Покрова, чтобы сбросить полумертвую человеческую девушку на моем пороге, как кошка – искалеченную птицу к ногам хозяина, а затем улететь в закат, – руки сжимаются в кулаки. – Ты вообще представляешь, что случится, если Алексиос найдет ее здесь? Я должен доставить ее для публичного погребального костра, а не потчевать чаем. Мне вырвали язык этим утром из-за этой девушки, – наклоняюсь ближе. – В следующий раз он, вероятно, заставит меня подавиться собственным членом.
– Довольно драматично, по-моему.
– А я твоего мнения не спрашивал, – запускаю пальцы в волосы. – Как ты вообще протащила ее в Сциллари без ведома Пограничной Стражи?
– Умоляю. Может, я и не Вечная, но знаю, как обходить меры безопасности Алексиоса. Их легко обойти, если знать, куда смотреть. С радостью передам пару советов Страже, если ты не убьешь их капитана за некомпетентность раньше.
Не утруждаю себя упоминанием, что уже составил мысленный список, как выследить каждого ублюдка, стоящего на пропускном пункте Покрова, и прибить их яйца к дворцовой стене в качестве наглядного пособия. Эта конкретная фантазия согревала меня последние несколько часов.
Все мы в процессе совершенствования.
– Зачем ты рисковала? – требую ответа. – Могла дать знак встретить тебя у границы, если хотела казни.
Она бросает взгляд на мою башню и пожимает плечами.
– Подумала, ты заслужил шанс взять то, что тебе причитается, в приватной обстановке.
Она прекрасно понимает, какую гноящуюся рану бередит всем этим. У нас с местью долгая история. Как и верный нож, она затупилась, но всё еще жаждет крови. Только нужен повод спустить бешеную суку с цепи, и благодаря Амаре у меня в доме есть живой, дышащий символ каждой причиненной боли и понесенной утраты, преподнесенный на блюдечке словно жертва.
Какой подарок. Аккуратная, чистенькая коробка, куда можно затолкать всю мою ненависть. Так предусмотрительно.
– Она пришла ко мне, вся пропахшая кровью. Насколько всё плохо? – горд тем, насколько сдержанно это звучит.
Амара медлит, изучая мое лицо.
– Я насчитала четыре ножевых ранения. Девушка умерла на хребте, прежде чем я снова запустила ее сердце. Она бы долго не протянула там, где я ее нашла, на Дуэхавне.
Что-то резко скручивается в животе. Я игнорирую это. Заталкиваю поглубже, туда, куда уходят подыхать все прочие неудобные чувства.
Если она перешла в Пустоту на том хребте, это разорвало бы магию, связывавшую ее с Алексиосом и Покровом. Он не сможет почувствовать, что она еще жива. Слава богу, блядь, за это, по крайней мере. Не хотелось бы проверять, сколько частей тела я могу регенерировать за раз.
– Но тебе удалось стабилизировать ее? – говорю, возвращая внимание к Амаре. – Когда я ее видел, девушка стояла на ногах и говорила.
– Я подлатала ее. Божественная кровь, загрязняющая линию Девалиантов, вероятно, сделала остальное.
Как будто могу забыть, что течет в жилах этой девушки. Будто напоминание о ее происхождении – не намеренный проворот ножа в ране.
То, что скрутилось в желудке, сжимается туже. Уродливее. Погребаю чувство под старой ненавистью. Проверенной и надежной. Куда безопаснее альтернативы и бесконечно приятнее.
– У Девалиантов талант задерживаться дольше положенного, – говорю я. – Мне нужно, чтобы ты принесла для нее что-нибудь из одежды. Не могу допускать обычных слуг в башню, пока она здесь, а девушке нужно что-то носить.
Она моргает.
– Погоди. Ты собираешься исцелить ее? Я принесла ее, чтобы убить. Не выхаживать как питомца.
О, я исцелю ее. Но не по доброте душевной. Хочу получить еще один шанс заставить Бриони Девалиант страдать так же, как страдаю сам. Еще одну возможность разбить кого-то из этой проклятой семьи на куски. Бессмертие в сочетании с ужасами войны, как правило, порождает особый род безумия.
Всё еще хочу увидеть ненависть на ее лице, когда буду вонзать в нее свои зубы.
– Не могу убить ее, когда она, скорее всего, лежит искалеченной кучей в моей гостевой. Это неспортивно.
– Ух ты, – медленно произносит Амара, – прозвучало опасно близко к настоящему чувству.
– Не говори глупостей. Я собираюсь подлатать ее, посмотреть, как она брыкается и огрызается, а затем заставлю пожалеть, что не убил девушку быстро. У меня никогда не было Девалиант в качестве игрушки.
Неважно, что она пробудила что-то, когда я коснулся ее. Это пройдет.
Амара выглядит так, будто хочет поспорить. Словно видит насквозь мои хлипкие оправдания.
Затем она отступает, расправляя крылья.
– Ладно, как знаешь, – она закатывает глаза. – Принесу платье. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
Дверь в покои Волка захлопывается за мной с глухим стуком. Комната обставлена роскошно – кожаные кресла, полированная темная мебель, книжные полки, почти достигающие сводчатого потолка. Логово убийцы, скрывающееся под убежищем джентльмена. В дальнем конце – кровать с четырьмя столбиками, застеленная черным шелком, – идеальное место, чтобы лечь и умереть.
Но мне удается сделать лишь три шага, прежде чем ноги подкашиваются.
Падаю на пол и сворачиваюсь калачиком на боку, подтягивая колени к груди, чтобы защитить уязвимую, беззащитную плоть. Тьма расползается по краям зрения. Каждый вдох дается с адским трудом.
Бросаю якорь в свой старый ритуал – выпуклые шрамы, что вырезала на плоти.
Один. Дыши. Вспомни, как расширяются и сжимаются легкие, как воздух втекает и вытекает.
Два. Чувствуй. Ворс ковра под щекой, холод пола.
Три. Имя. Бриони. Никто не может его отнять.
Четыре. Ты в Сциллари.
Пять. Агония означает, что это явь.
Не знаю, сколько лежу так, считая шрамы и удары сердца. Часы, думаю. В конце концов слышу мягкий щелчок открывающейся двери. Осторожные шаги подступают ближе.
Волк вернулся поиграть со своей добычей.
Шаги затихают. Чувствую его взгляд на себе – такой же сокрушительный и неумолимый, как его сила. Стыд обжигает при мысли о том, как я, должно быть, выгляжу, – свернувшаяся жалким клубочком, оскалившая зубы в безмолвном рычании, даже когда яростные слезы жгут глаза.
Я готовлюсь к жестокости. К болезненной хватке его рук. К укусу клинка у горла, заканчивающему начатое дядей.
Этого не происходит.
Сильные руки подхватывают мое обмякшее тело, отрывая от пола и прижимая к широкой груди. Его запах обволакивает – цитрус и хвоя.
– Надо было сказать, насколько серьезно ты ранена, – произносит Волк, укладывая меня на свою кровать.
Облизываю потрескавшиеся губы и хриплю:
– Найди… другую игрушку. Эта сломана.
– Девалиант. Посмотри на меня.
Поднимаю взгляд ему навстречу. Свет из холла золотит его лицо и освещает янтарные глаза. Когда-то думала, что рассказы о его красоте преувеличены. Реальность оказалась куда хуже.
– Слушай очень внимательно, – говорит Волк. – Можешь уделить мне минуту?
Я киваю.
– Хорошо, – теплые пальцы касаются щеки, заставляя непроизвольно вздрогнуть. Он смягчает касание, но не отдергивает руку: подушечка большого пальца скользит по скуле в рассеянной ласке. – У тебя два выхода. Первый: я использую силу, чтобы склеить тебя обратно, и мы продолжим переговоры о твоей смерти. Второй: налью себе выпить и буду наблюдать за твоим разочаровывающим концом. Угадай, какой мне больше по душе.
Он что, серьезно спрашивает, предпочту ли я лучше медленно истечь кровью здесь или позволить ему убить меня в будущем? Это мой выбор?
– Ублюдок, – шиплю я.
По телу Волка прокатывается искренний смех.
– Маловато изобретательности и жала. Женщина, назвавшая меня жалким, способна на большее. Ну так что? Я исцеляю тебя или даю умереть?
Это ведь так легко, верно? Сдаться и жить в то одолженное время, что ему угодно мне дать. Но, с другой стороны, поделом, если его лишат блестящей новой игрушки всего через несколько часов после получения. Достаточно злобна, чтобы отказать ему в радости крушить меня на досуге.
– Что, если хочу, чтобы всё закончилось? – спрашиваю его.
Ярость омрачает его черты.
– Ты хочешь сказать, это всё? Та Девалиант, у которой хватило духу торговаться со мной о конце на своих условиях, вот так возьмет и сдастся? – он фыркает с отвращением. – Твою ж мать, вот это – жалко.
Вздрагиваю, словно от пощечины. Странно, но разочаровать бога хуже, чем разгневать.
Но он еще не закончил.
– Итак, это твой окончательный ответ? Будь добра, скажи, стоит ли тратить время на такое дерьмо или ты всё еще хочешь, чтобы я захлебнулся твоим гневом.
Мои же слова, брошенные обратно как вызов. Я вспорола его и потребовала конца, достойного моей ярости, а теперь он хочет продолжения – целого пиршества.
Я могла бы попросить о другом. О шансе разобраться с Идрисом лично, о возможности попрощаться с Тео. О вещах, которые он, возможно, согласится дать, если я сделаю всё стоящим.
Поэтому сжимаю челюсти.
– Тогда приступай.
В его глазах проносится вспышка удовлетворения.
– Ну вот. Знал, что не разочаруешь, – он тянется и зацепляет пальцем мой подбородок, заставляя поднять лицо. – Ты самый лучший сорт врага. С зубами.
Его ладонь опускается к ремню Амары на моей талии. Один резкий рывок – ткань расходится, оставляя меня полностью обнаженной и беззащитной. Паника карабкается по горлу. Я никогда не была обнаженной перед мужчиной.
Ладони вздымаются, чтобы прикрыть грудь, но он нетерпеливо отбивает их в сторону.
– Не надо, – предупреждает он. – Я должен оценить повреждения.
Зажмуриваюсь изо всех сил. Так становится едва ли не хуже – когда ничего не видишь. Это обостряет все чувства: гул, проходящий сквозь тело, то, как его взгляд скользит по каждой ране, шраму, изъяну.
Волк осторожно убирает бинты Амары. Кончики пальцев задевают стянутый рубец поперек шеи. Чувствую всю тяжесть взгляда Волка, когда он движется ниже, переходя к ножевым ранениям, – хронику того, что я перенесла. Хронику мужчин и королей, пытавшихся втиснуть меня в тесные рамки священного Якоря, клятвопреступницы и жертвы, будто вся я целиком могла бы когда-нибудь поместиться в аккуратную коробочку.
– Devla svaust28, – бормочет он. – Даже мясник знает ценность острому ножу и твердой руке. Только дилетант берется за работу тупой сталью и бросает красивую женщину истекать кровью на горе.
Прикосновения удивительно нежные, пока он ощупывает рану на ребрах. Приходится подавлять болезненный стон от новой вспышки агонии.
– Красные розы, – выдыхаю я.
Он одаряет меня вопросительным взглядом.
– Что?
– Когда мы… закончим. Цветы в твоем атриуме напоминают похоронные розы… с родины. Положи их на мой костер. Чтобы ты помнил меня.
От его медленной, сокрушительной улыбки перехватывает дыхание.
А затем он всё портит, открывая рот.
– Не волнуйся, Девалиант. Когда я прикончу тебя, это будет расплатой, эхом прокатившейся сквозь вечность. Я вырежу памятник нашему взаимному краху из твоих костей и воздвигну алтарь, достойный эпох.
Он абсолютный безумец.
Меня пронзает внезапная, висцеральная уверенность, что это существо могло бы проглотить меня целиком. Что он хочет этого. Что, выжав все возможные крупицы веселья, он вонзит зубы и сожрет меня.
– Тебе когда-нибудь говорили, что ты безумен? – спрашиваю я.
– Постоянно. Я бы встревожился, если бы перестали.
Волк опускает ладони на мой живот, касание интимное. Странно почтительное. В его коже неестественный жар, сила гудит током между нами, и вдруг впивается в меня, точно когти.
Издаю резкое, болезненное шипение.
Он смягчает напор, утихомиривая магию, пока она не становится едва ощутимой.
– Знаю, больно. Но мне нужен контакт с телом, чтобы привести тебя в порядок. При таком раскладе потребуется несколько сеансов. Приятно не будет, так что задержи дыхание и думай о чем-то другом. Справишься ради меня?
Я зажмуриваюсь, борясь за самообладание. Потом сдержанно киваю.
– Храбрая девочка, – произносит он так тихо, что я почти не улавливаю.
Его сила разворачивается снова. Она лижет рваные края самой глубокой раны, накапливаясь и сгущаясь, пока нервные окончания не начинают петь, и затем погружается – вглубь, внутрь, – заставляя разорванную плоть срастись, сшивая продырявленные органы и разорванные сосуды. Жар заливает вены, когда боль стихает. Я вздыхаю, когда жжение агонии отпускает, и тепло магии становится странно утешительным.
Его ладони продолжают исследование, касание уверенное и твердое. Безошибочное.
– У тебя руки художника, – бормочу. – Столько силы в этих ловких пальцах, а ты используешь их, чтобы разрушать, а не созидать.
Он хмыкает.
– Мясники и художники не так уж сильно различаются. Мы понимаем красоту в перестановке частей.
– И всё же ты палач с силой целителя. Забавно.
– У жизни есть чувство юмора. Поверь, я разодрал больше тел, чем сложил обратно, – его пальцы нажимают на ребра, проверяя что-то. – Внутреннее кровотечение остановлено. Еще немного – и твое тело отключится. Я не пользовался этой силой давно.
– Как давно?
Между нами растягивается тишина. Затем он отвечает.
– Со времен войны.
Три простых слова, а в пустоте между ними – истина, которую он не произносит вслух: столетия бездействия. Он дал магии зачахнуть, пока не пришлось извлечь ее из какого-то темного, заброшенного уголка собственной души, выкопать и отряхнуть от пыли ради такой, как я.
Осознав, что открыл чересчур много, Волк моргает, челюсть сжимается.
– Ты выглядишь как нечто, что мне удалось бы найти сломанным и истекающим кровью на поле боя, – продолжает он с нарочитой жестокостью. – Ты бы отлично вписалась среди всех тех безнадежных людей, которых я кромсал.
Мое равновесие рушится. Всё, что пережила, вдруг обрушивается на меня, и этого чересчур много. Разом до жути ясно осознаю свою наготу, его руки, мою уязвимость, всю эту кровь вокруг. Слишком много всего и слишком, слишком откровенно. Комната сжимается, тьма пожирает края зрения, пока легкие сдавливает.
Мне нужно, чтобы на коже не было крови. Нужно…
– Мне нужно быть чистой, – выдыхаю я. – Нужно…
– Дыши, – его голос четкий и властный. – Сперва подышим, да? Медленно и плавно, вдох и выдох. Сосредоточься на мне.
Борюсь, пытаясь подчиниться, втянуть воздух сквозь сдавившее ребра тиски. Постепенно грохочущий шум в голове отступает до низкого гула. Тиски, сжимающие грудь, ослабевают.
– Хорошо, – Волк отстраняется, изучая мое лицо. – Я перевяжу то, что еще не зажило. Потом отведем тебя в ванну, – он достает коробку с ближнего стола и вытягивает полосу мягкой ткани. – Эта выдержит в воде, – говорит он, обматывая вокруг моей талии. – Сниму завтра, когда исцелю остальное. Думаешь, справишься, если помогу тебе дойти до купальни?
– Да.
Он берет меня на руки. Готовлюсь к приливу отвращения, животной панике. Но этого не происходит. Лишь плотный жар тела, пока Волк несет меня в купальные покои.
Экстравагантно – таково мое первое впечатление: сплошь прохладный мрамор и золоченые приборы. Огромная углубленная в пол ванна главенствует в пространстве, способная вместить даже его крылья. Пушистые полотенца и ряды цветных стеклянных флаконов выстроились на стойке.
Волк усаживает меня в кресло у края ванны и крутит несколько кранов. К моему изумлению, открывается панель, и маленький водопад наполняет чашу. Не как трубы в Хеллевиге – настоящий, природный водопад. Комната быстро насыщается прелестным цитрусовым ароматом. Через несколько минут он поворачивает ручку, закрывая панель, и поток обрывается.
Задерживаю дыхание, когда Волк помогает мне забраться в ванну, стон застревает на губах, стоит телу погрузиться в воду.
Он отходит, собирая флаконы и раскладывая полотенца. А затем, к моему шоку, опускается на колени рядом с ванной. Почти подобострастно. Волк закидывает губку в воду и тянется ко мне достаточно медленно, чтобы я могла остановить его, если бы захотела. Но не хочу.
– Что ты делаешь? – спрашиваю, пока он ведет губкой по выступам моего позвоночника.
– Ты едва можешь сидеть прямо. Помогаю, – его служение моему телу не прерывается, каждое движение губки гипнотизирует. – Никогда не встречал никого, кто вызвал бы этот дурацкий порыв прежде. Вердикта, нравится ли мне это, еще нет.
Прижимаюсь виском к прохладному краю ванны.
– И часто у тебя случаются порывы?
– Не скажу, что меня когда-либо обвиняли в рациональности.
Истощение оседает в конечностях, затягивая в теплое небытие. Борюсь с ним, цепляясь за сознание. Есть кое-что, что мне нужно знать.
– Назови свое имя. Настоящее, – произношу, едва слышно, так, что слова тонут в мерном перезвоне капель и шуме воды.
Он замирает. Затем, будто признание вытягивают из него силой:
– Эвандер.
– Эвандер, – шепчу, позволяя векам сомкнуться. Перекатываю его имя на языке. Пробую звуки. – Красивое имя для чудовища.
– Чудовищами не рождаются, – он проводит губкой по моей шее. – Ими становятся. Некоторых из нас создают бессмысленные, жестокие войны. А теперь спи. Я вытру тебя и уложу в кровать.
Чувствую себя невесомой, дрейфую, сдаюсь темноте.
– Ты ведь не причинишь мне вреда?
– Не сегодня.
Мне было пять, когда они убили меня впервые.
У Вечного существуют правила насчет подобных вещей. Алексиос говорит, что наши души не способны вынести травму смерти в младенчестве, поэтому дети Девалиантов прокалывают пальцы – так же, как и всякий иной отмеченный человек. Лишь крохотная капля крови в храмовые сборные желоба.
До пятого дня рождения.
Никто не готовит тебя к алтарю. Никому не позволено держать твою руку и шептать утешения. И каждый миг до и после ножа – не какое-то смутное, полузабытое наваждение, которое ты стряхиваешь: уже в том возрасте, когда всё помнишь. Пока большинство детей учились завязывать башмаки, я узнавала, каково это – умирать.
– Всё хорошо, – прошептала мне Тео в тот день. Два года смертей ожесточили ее и превратили в кого-то, способного убедительно лгать. – Всё будет хорошо.
Главный Оракул даже не взглянула на нее, когда обратилась к моему отцу.
– Уведите ее. Она отвлекает дитя.
Я до сих пор слышу, как Тео кричит, пока отец утаскивает ее прочь.
Трое Оракулов окружили меня. Одна схватила мои руки и подняла на алтарь, другая прижала ноги.
А еще одна держала клинок.
Меня разрывало от крика, когда умирала в тот первый раз. Оракул с клинком зажала мне рот ладонью, пока я не перестала издавать звуки. Когда вернулась из Пустоты, больше не кричала – до тех пор, пока Идрис не вспорол меня на Дуэхавне.
Вот в чем дело с травмой: она не заживает, как кожа. Не остается похороненной. Она гнездится внутри, терпеливая, как силок29, ожидая пробуждения. И когда ты застреваешь меж сном и явью, меж кошмарами и реальностью, там, где мир – черный лед, – тогда-то уродливые воспоминания выползают из темноты. Я думала, что та пятилетняя девочка умерла насовсем, когда ее поглотила Пустота. Что тьма выплюнула какое-то неузнаваемое существо с ее лицом.
Затем она мне приснилась, и сон шел так:
Мягкое утреннее солнце на моих щеках. Аромат свежеиспеченного хлеба и колбасы. Я снова маленькая, потягиваюсь при пробуждении, завтрак в постели в храмовый день. До крови. До клинков. До чужой ладони, зажавшей мне рот…
Заткнись. Прекрати брыкаться. Лежи смирно.
Рывком сажусь в постели, хватая ртом воздух. Солнце льется на каменный пол, ковры с золотыми нитями, книжные полки. Это не моя комната в Хеллевиге.
Башня Волка.
У окна – серебряный поднос, уставленный закрытыми блюдами. Соперничающие запахи еды снова бьют по рецепторам, угрожая разбередить воспоминания.
Заставляю себя выбраться из кровати. Сложенная ткань лежит рядом с подносом – платье. Синий шелк настолько прозрачен, что почти невесом, отделан кружевной каймой и жемчугом вперемешку с желтыми самоцветами на корсаже. Это не то одеяние, что выдержит долгую носку. Как и прилагающиеся к нему исподние вещи30 – из тех, что созданы для восхищения любовника, прежде чем он их сорвет.
Жар заливает лицо при мысли, как Волк выбирал каждый клочок шелка. Представляя, как он будет облегать мое тело.
И как легко порвется.
В мыслях эхом звучит голос Теодоры: Тебе нужна одежда, Бри. Ты не можешь разгуливать в драном плаще на голое тело. Одевайся.
Я так и делаю. Втискиваюсь в нелепое исподнее и натягиваю платье через голову. Разумеется, оно сидит идеально, облегая тело во всех местах, на которые Волку захочется пялиться.
Удается протолкнуть последнюю крохотную жемчужную пуговицу в петлю, прежде чем стены начинают смыкаться, легкие каменеют, комната кренится и расплывается, я тону в потоке воздуха и не могу вздохнуть, не могу думать, не могу оставаться здесь ни секунды дольше.
Я бегу. Коридор тянется, пока…
Впереди двери, за стеклянными створками – вспышка зелени. Толкаю их, заглатывая воздух в сдавленные легкие. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Позволяю благоуханию роз наполнить чувства.
Наконец, когда мне удается вернуть дыхание к норме, поднимаю взгляд. Сад раскинулся дико и свободно, ничуть не похожий на ровно стриженные изгороди Хеллевига. Плетистые розы душат дорожки и обвивают каждый ствол и ветвь, каждую осыпавшуюся статую и фонтан. Под всем этим – слабый электрический гул, что покалывает кожу, – магия.
Магия Волка.
В безрассудный миг я подумываю бежать. Попытаться добраться до Тео…
Стоп. Мое голое запястье – глумливое напоминание, что я – человек, незаконно находящийся в Сциллари и лишенный единственного, что могло бы дать хоть какую-то защиту.
Ни метки. Ни защиты. Просто мясо, готовое к употреблению.
Рычание вырывается из горла.
– Твою мать.
Опускаюсь на колени посреди роз, скребя руками грязь. Я должна ухватиться за что-то. Нужно ранить что-то. Шипы вспарывают ладони, пока я рву сорняки – пригоршню за пригоршней. Кровь делает руки скользкими, лозы опутывают запястья, но я продолжаю. Не могу остановиться…
– Большинство людей отдыхают, когда ранены, – слова Волка прорезают мои бушующие мысли – он в равной мере позабавлен и раздражен. – Ты не притронулась к завтраку. Не голодна? Или ты слишком занята уничтожением моего сада, чтобы отвлекаться на такие пустяки?
Смотрю вниз на изодранные ладони.
– Почему тебя это заботит?
– Пытаюсь решить, то ли ты неблагодарная дрянь, то ли усердно трудишься, чтобы заработать ту казнь, что я обещал.
Не отвечаю.
– Тебе что-то было нужно?
– Вообще-то да. Мне нужно, чтобы ты перестала разбрызгивать свою кровь по моим розам. Это их расстраивает.
С губ срывается недоверчивый смех. Он же это не серьезно? Но нет – в его голосе ни тени юмора.
– Продолжишь в том же духе, и эти розы разорвут тебя прежде, чем это сделаю я, – добавляет он.
Жар ползет по шее, когда осознаю, в каком диком состоянии нахожусь. Задыхаюсь, как пойманный зверь, платье изодрано в клочья, покрыта грязью и кровью. Разоряю его сад, точно могу выкопать гниль внутри себя, если зароюсь достаточно глубоко.
– Посмотри на меня, – тихий приказ. – На мое лицо, не на грязь.
Наконец, поднимаю взгляд к его лицу. Это ошибка – смотреть прямо на Волка. На эти золотые крылья, сверкающие на солнце, темные волосы, падающие на лоб, словно я как-то потревожила его покой. Он окидывает меня испытующим взором, задерживаясь на ладонях. На сломанных, грязных ногтях и царапинах от шипов.
– Я собирал это тело по кусочкам не для того, чтобы ты снова его калечила, – произносит он почти мягко.
На мгновение Волк исчезает, и на меня глядит просто мужчина. Не знай его лучше, почти назвала бы выражение его лица беспокойством. Но я знаю слишком хорошо. Это не имеет ко мне отношения, – он, вероятно, тревожится, что игрушка может оказаться чересчур сломанной, чтобы развлекать его.
Я поднимаюсь на ноги.
– Отвези меня в Вартену. Мне нужно… Есть дела, которые я должна сделать. Люди, которым пора платить по счетам.
Это самое близкое к мольбе, что я когда-либо допущу.
Волк складывает крылья за спиной и снова изучает меня – оценивая разрушения, явные знаки моего распада. Ненавижу, что позволила ему увидеть себя такой слабой.
– Я об этом подумаю, – говорит он. – После.
– После чего?
– После того, – медленно повторяет он, – как мы зайдем внутрь, и я закончу заштопывать тебя, чтобы ты перестала истекать кровью на мою собственность.
– Я не соглашалась быть твоей пленницей, – отрезаю. – Этого не было в наших переговорах вчера.
– Хреново. Я сейчас не торгуюсь с тобой. У тебя даже нет одежды, которую ты бы не уничтожила.
Стискиваю зубы и снова опускаю взгляд, оценивая то разрушение, что учинила с платьем.
– Мне не нужен шелк.
Его взгляд скользит по мне.
– Это Амара выбрала платье. Если бы я знал, что ты планируешь искалечить мои розы, попросил бы ее принести тебе нечто более… – он неопределенно машет рукой. – Прочное.
– Я бы предпочла что-то практичное.
– Ты нынче полна требований, да? Исцели меня, одень, отправь домой, – он раздраженно дергает крыльями. – Каждому божеству диктуешь условия, если он достаточно щедр не выпустить тебе кишки, или я особенный?
– Если хочешь, чтобы я была твоей врагиней31 в этой больной игре, у меня есть потребности.
Он пристально смотрит на меня, склонив голову. Удивленный. Словно я застала его врасплох.
Жду, что он поставит меня на место. Рыкнет, что я ничто, – лишь человек, уничтожающий его собственность, без права выдвигать требования. Что он раздавит меня сапогом, чтобы уяснила, кто я. И кем не являюсь.
Но вместо этого Волк шагает ближе.
– Представь, что я поддаюсь этой маленькой истерике и прямо сейчас отсылаю тебя обратно, как ты просишь. Без оружия, без подготовки. Даже без приличной пары обуви. Куда ты пойдешь? Каков план?
Свирепо гляжу на него.
– Я останусь жива достаточно долго, чтобы ты получил от этого союза то, что хочешь. Не суетись.
– Считай, что уже суечусь. Я вложился. И защищаю свои вложения, пока не закончу с ними.
Мне требуется каждая капля самообладания, чтобы не плюнуть ему в лицо.
Волк издает низкий, горловой звук. Его пальцы скользят по моей челюсти, запрокидывая подбородок.
– Кто тебя заколол? Дядя? Очередной бесхребетный аристократ? Мщение и правосудие – прекрасная пара, Девалиант. Дай мне имя, и я вручу тебе их труп за попытку украсть твою смерть у меня, – его голова наклоняется, губы едва касаются щеки, пока он выдыхает: – Кого мне покалечить, свирепая девочка?
Было бы так легко назвать ему имя. Позволить обнажить эти прелестные, смертоносные когти и погубить всякого, кто когда-либо обидел меня. В его голосе сквозит насилие, – в том, как чересчур осторожно он себя держит. Волк устроил бы такую славную резню из всех моих врагов.
Но это не то, чего я хочу.
Смыкаю пальцы на его запястье, замечая, как подскакивает пульс под моей ладонью.
– Нет.
Он приподнимает бровь.
– Нет?
– Я не назову тебе имя. Ты не получишь права на мою месть. Я сама отберу назад всё, что они украли у меня, – собственными руками, в нужное время.
Его губы изгибаются в улыбке.
– Однажды ты подожжешь целые Миры силой всей этой ярости. И я хочу быть там, чтобы увидеть, как они горят.
– Тебе пришлось бы позволить мне прожить достаточно долго, чтобы я довела дело до конца, – говорю, захваченная его притяжением. Этим странным, жестоким родством душ.
И в этот миг осознаю, что смерть на Дуэхавне изменила меня так же, как та, первая, в пять лет. Я пробудилась другой. На этот раз – человеком, у которого есть цель, и эта цель – заставить мир истекать кровью. А Волк? Он – идеальное божество, чтобы вытянуть наружу каждую темную вещь, что вернулась со мной из Пустоты, и выставить все уродливые, рычащие части на свет. Чтобы вылепить из меня чудовище, столь же голодное и свирепое, как он сам.
– Полагаю, пришлось бы, – бормочет он. – Жаль, что ты Девалиант.
Волк опускает руку и отступает.
– Не оставайся снаружи слишком долго, – он кивает в сторону башни. – Вымойся и поешь, прежде чем желудок попытается сожрать тебя изнутри. А затем приди ко мне, и я закончу исцеление.
