Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"

Автор книги: Элизабет Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 35 страниц)

Ничего. Только звук волн между нами.

– Ясно, – издаю горький смех. – Ты хотел знать истории, которые рассказывают о тебе в Вартене? Они обожают предупреждать нас о жестокости Волка. Как ты заставляешь своих жертв кричать и умолять, прежде чем покончить с ними. Но они упускают настоящее искусство, не так ли? Ту часть, которую ты любишь больше всего?

Он не реагирует, лишь медленно стискивает челюсти.

– Те истории никогда не упоминают, насколько ты тащишься от того, что трахаешь мозги женщинам, которых поимел, – с силой вбиваю ладонь ему в грудь. – Говоришь мне, что пробуешь, каково это – когда тебе не плевать? Ты правда умеешь это делать, да? Все эти совершенные слова. Расчетливые прикосновения. То, как смотришь на меня, когда мы одни. Но я для тебя ничто, верно? Просто одноразовая игрушка для траха, чтобы скоротать время! Славный кусок задницы, достаточно глупый, чтобы нагнуться перед своим палачом!

Его грудь вздымается и опадает слишком быстро для того, кто пытается выглядеть спокойным.

– Думаешь, я не вижу этого? – шагаю ближе, пока моя грудь не касается его. – Дай суке Девалиант нож, и пусть думает, что она важна. Пусть думает, что у нее есть контроль, – хватаю его за руку, когда он пытается отвернуться. – Нет. Смотри на меня.

Золотистые глаза встречают мои.

– Потому что чего еще больше желать женщине, знавшей лишь кровь и смерть, как не вкус власти? В этом настоящий трюк, да? Убедить ее, что она особенная, прежде чем выпотрошить. Сделать ее смерть гораздо хуже всего, что она знала на том алтаре. Должна отдать тебе должное, Волк. Сломать кого-то, прежде чем убить? Это мастерство.

Лицо Эвандера холодно, но я улавливаю почти незаметное вздрагивание – появилось и исчезло.

Хорошо, – думаю свирепо. – Истекай кровью для меня. Чувствуй это. Страдай.

– Я так ошиблась. Когда сказала, что ты такой же, как Алексиос? Оказывается, на самом деле ты еще хуже.

Отталкиваю его и иду вброд к пляжу, где натягиваю сорочку через голову.

– Мы закончили. Отнеси меня обратно в башню, – говорю ему. – Сейчас.

Мы касаемся земли в садах, и Эвандер ставит меня на ноги. Он отворачивается. Считает, что со мной покончено.

Но я с ним еще не закончила.

– Твоя комната, – окликаю, и он замирает на середине шага. – Ты проиграл игру на пляже. Хочу то, что выиграла.

Его плечи поднимаются от глубокого вдоха, и я почти слышу, как он мысленно считает до десяти. Когда он поворачивается ко мне вполоборота, взгляд, который он мне дарит, мог бы заживо содрать с человека кожу. Будто подсчитывает, насколько маленькими должны быть кусочки, когда он со мной закончит.

Но он не произносит ни слова. Просто разворачивается и шагает к башне.

Ладно.

Иду следом. Он достигает своей комнаты первым и сбрасывает брюки. Безупречная кожа, и мускулы, и золотые перья сияют в свете Этерии, проникающем сквозь окно.

– Ну? – он разводит руки. – Давай. Полагаю, ты притащила меня сюда не для того, чтобы глазеть.

– На кровать, – снимаю сорочку, полностью обнажая себя. – На спину, руки над головой. Расправь крылья.

На мгновение уверена, что он откажет. Что он бросится и разорвет меня за эту дерзость.

Но затем он идет к кровати и устраивается на простынях. Крылья распахиваются так широко, что их кончики касаются пола, и я забываю, как дышать. Он – изысканное пространство золотистой кожи, светящиеся глаза отслеживают каждое движение. Распростертый, словно жертва.

Только нет ничего покорного в том, как он смотрит на меня.

Давай, разбери меня на части, – глумится эта греховная поза. – Завоюй меня, если считаешь, что способна выдержать цену.

Медленно и нарочито ставлю одно колено на матрас. Его пальцы сгибаются, впиваясь в простыни, дыхание с шипением вырывается сквозь зубы. Будто ему стоит всего, чтобы не рвануться вверх и не утянуть меня под себя.

Никогда не чувствовала такого контроля. Возвышаться над Богом и подчинять его под своим прихотям. Прилив, с которого никогда не хочу спускаться.

Ползу вверх по его телу в медленном скольжении кожи о кожу. Он вздрагивает, адамово яблоко дергается. Не тороплюсь, касаясь его, обводя пальцами грудь, касаясь губами живота. Хочу запомнить это. Сохранить, как неправедно добытое сокровище, пока он не вырвал его прочь.

Это власть – трепет пульса под моими ладонями, напряжение мышц, пока он борется, чтобы оставаться неподвижным, послушным. То, как его дыхание запинается, когда я наконец устраиваюсь на нем.

Этот Бог – мой. Мой, чтобы погубить. Мой, чтобы осквернить.

Он лжец, но нет правды честнее, чем его сердцебиение, и оно только что ускорилось для меня.

– Так что же это будет, врагиня? – глумится Эвандер. – Как ты заставишь меня пожалеть?

Зажимаю рот ладонью и устраиваюсь плотнее на его бедрах.

– Заткнись на хрен и лежи смирно. Теперь моя очередь тебя использовать. И единственные слова, которые хочу слышать из этого грязного рта, – мое имя и «пожалуйста», – выдыхаю последнее слово в бесконечно малое пространство между нами. – «Пожалуйста» – единственная молитва, которую я приму от тебя, Волк. Это цена, которую ты платишь, чтобы снова коснуться меня.

Трусь киской о твердую длину его члена. Эвандер издает сдавленный, почти болезненный звук.

Затем тянусь между нами, направляю его и насаживаюсь до конца. Внутри всё горит, но я не останавливаюсь, пока не принимаю его в себя целиком. Глаза Эвандера захлопываются, низкий стон вырывается из горла. Ладони сжимают спинку кровати, мускулы напрягаются, пока он борется, чтобы оставаться неподвижным, и позволить мне задавать темп.

– Открой глаза, – говорю, царапая ногтями его живот. – Смотри, кто тебя трахает.

Эти золотистые глаза впиваются в мои, и в них ярость. Голод. Еще что-то, что не хочу называть. Вращаю бедрами, пробуя, принимая его глубже.

– Вот так, – задыхаюсь, начиная двигаться на толстом скользящем члене. – Никаких больше игр, никаких притворств. Этой ночью я хочу, чтобы ты был здесь целиком и полностью. Хочу, чтобы это было выжжено в твоей памяти. Чтобы, когда ты наконец вонзишь в меня тот клинок, помнил, что однажды – лишь однажды – ты был моим.

Что-то чего никогда раньше не видела мелькает на его лице, будто я вонзила нож меж его ребер и провернула.

Хорошо. Надеюсь, это больно. Надеюсь, он пронесет эту боль сквозь вечность.

– Кто тебя трахает? – шепчу я.

– Бриони, – задыхается он.

Хорошо, – думаю я. – Разбивайся для меня.

Он встречает меня рывками бедер – полу-толчками, которые тут же подавляет, будто не может сдержать себя. Будто физически удерживает себя от того, чтобы схватить меня, перевернуть и вбиваться, пока не закричу.

– Скажи мое имя снова.

– Бриони, – так обнаженно. Благоговейно и яростно.

Приподнимаюсь на коленях, прежде чем обрушиться обратно, ладони упираются в его грудь для рычага. Его руки сжимаются на спинке кровати. Запах паленого дерева наполняет комнату, когда магия выстреливает наружу.

– Теперь скажи слово, которое я хочу услышать, – шепчу. – Одно слово, и я вся твоя.

Тьма сгущается в глазах Эвандера, топя янтарь в бездонной черноте. И всё же он не тянется ко мне.

Наклоняюсь, пока не чувствую неровные порывы дыхания. Пока мы не разделяем один воздух на двоих, – одно мучительное сердцебиение.

– Хочешь меня снова под собой? Кричащей твое имя, пока не сядет голос? Так скажи это, блядь.

И он говорит. Погибель, отлитая в одно-единственное слово.

– Пожалуйста.

Рык. Волк щелкает челюстями, признавая поражение.

Беру его лицо в ладони и прижимаюсь к его губам целомудренным, почти нежным поцелуем.

– Никогда этого не забывай. Не забывай, что я единственная, кто когда-либо заставлял тебя умолять.

С рычанием Эвандер вздымается вверх и переворачивает нас, вбивая меня обратно в матрас.

Его тяжесть оседает на теле – и затем он на мне, во мне, неистово трахает. Его рот обрушивается на мой, проглатывая вскрик, когда он закидывает ноги высоко на свою талию и жестко вбивается. Он захватывает контроль. Предъявляет свои права так же основательно, как я предъявила свои.

– Ты всё еще ненавидишь меня? – задыхаюсь, слова сбиваются на брутальном толчке.

– Каждым, блядь, вздохом, – говорит он.

Рыча, тянусь вверх и запускаю пальцы в его волосы. Рывком задираю его голову, пока жилы на шее не натягиваются.

– Тогда трахни меня так, будто ненавидишь.

Он скалит зубы, а затем его пальцы обхватывают мою шею, сжимая. Пульс трепещет о его ладонь, легкие напрягаются.

– Теперь твоя очередь умолять, – он жестко вбивается в меня. – Моли о пощаде. Давай, моли хорошенько.

Темные пятна пляшут на краях зрения, воздух становится разреженным. Гляжу на него сквозь удушающую дымку – на свирепый изгиб его рта. Бездонный голод в глазах.

– Собираешься сдаться? – выдыхает он мне в ухо.

Нет. Сломай меня.

– Я мог бы заставить тебя молиться мне, – он подчеркивает это грязное обещание жестким толчком, пока не чувствую растяжение и жжение с каждым вздохом. – Я мог бы заставить тебя молиться каждую, блядь, ночь, что у тебя осталась.

– Я не молюсь, – задыхаюсь. Созвездия взрываются в меркнущем зрении.

Ни богам, ни королям, ни чудовищам.

Рука на горле сжимается сильнее. Воздух истончается, голова кружится, жар лижет вены. Яркий, холодный и совершенно безжалостный.

Эвандер затягивает меня в брутальный поцелуй, вдавливая мою голову обратно в подушки. Зубы впиваются в нижнюю губу.

– К тому времени, как я закончу с тобой, единственными молитвами, которые ты вспомнишь, будут те, что ты прокричишь для меня.

И я верю ему.

Верю, что это прекрасное, порочное существо разорвет меня на части и пересоздаст по своему образу, разобьет на миллион осколков и заставит умолять собрать обратно. И он сделает это снова и снова, пока меж нами не останется ничего, кроме поклонения и зубов, языков и когтей, пепла и крови, и звездной пыли.

Со мной что-то явно не так. Потому что давление вокруг горла и грубые толчки внутри, растягивающее за пределы того, что, думала, могу вынести, швыряет к обрыву, за который я внезапно так отчаянно хочу переброситься.

Встречаю дикий, жадный взгляд Эвандера сквозь тлеющую черноту, – наслаждение бесконечно. Ослепительно.

Я принимаю всё, что он дает. Всю боль и голод, выливающиеся из нас. Трахаемся так, будто уничтожим друг друга. Будто уже уничтожили. Если он планирует стать моим концом, то заберусь в самые темные части его души, рассеюсь по венам, как битое стекло. Чтобы каждый раз, когда он сделает вдох после того, как меня не станет, он истекал кровью. Эвандер будет страдать.

Удовольствие почти полностью застилает зрение – яростное и, кажется, бесконечное, – мучительные толчки оргазма, блаженство. Крылья за его спиной распахиваются широко, пока он вбивается в меня в последний раз, вдавливаясь в центр, когда находит свою разрядку.

Туман оргазма отступает, осознание возвращается постепенно. Чувствую его повсюду – бой сердца, теплую кожу напротив, когда он убирает ладонь с горла и осматривает меня, – касание нежно, пока он использует силу, чтобы исцелить синяки.

Мне следует сдвинуть его. Скатить с себя и уйти шатаясь, чтобы зализывать раны в уединении. Восстановить дистанцию и провести границы. Но этот момент, с потом, высыхающим на нашей коже, и его запахом в моих легких, – передышка. Я еще не готова отказаться от нее.

Поэтому просто… дышу. И какое-то время Эвандер позволяет мне это. Его пальцы перебирают мои волосы, успокаивая, будто я драгоценна. Что-то лелеемое.

Но это не так.

Всё было игрой, в которой она думала, что может победить.

Беру себя в руки и сталкиваю его, не глядя, когда встаю с кровати.

– Если тебе снова понадобится трах этой ночью, используй свою руку. Я больше не твоя игрушка.

Небо цвета свежего синяка встречает меня, когда выхожу в сад.

Крепко обхватываю себя руками. Не только от холода. Каждое дуновение ветерка ощущается как прикосновение Эвандера, скользящее по моей коже, – дразнящее, сводящее с ума, неизбежное.

Ненавижу, что каждая мелочь напоминает мне о нем. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое прошептанное слово похвалы было лишь еще одним оружием в его арсенале, предназначенным ранить. И я позволила ему. Когда начала доверять ему, могла бы с тем же успехом отдать кинжал и выставить горло.

Полагаю, должна быть благодарна. По крайней мере, теперь знаю, где нахожусь. Клинок провел черту на песке, и это стало жестоким напоминанием о моей судьбе.

Четыре дня. Четыре жалких рассвета, пока песочные часы не опустеют и Пустота не призовет. Никакой лжи, никаких притворств.

Никаких переговоров.

Знакомый гул магии покалывает затылок за мгновение до того, как взмахи крыльев разбивают предрассветную тишину. Амара приземляется с трепетом темных перьев, крылья складываются на спине.

Она наклоняет голову, бледные глаза изучают меня. Ищут кровь, вероятно. Синяки. Следы укусов. Любое доказательство того, что Волк обошелся со мной чересчур грубо. Но он исцелил их все после того брутального траха несколько часов назад.

– Ну, – тянет она, – ты цела. Повезло. Он обращался с тобой хорошо? Нужно запустить его глазные яблоки в Осбу?

Жар заливает щеки, волна чувственных воспоминаний бомбардирует меня. Сводящее с ума чувство наполненности и тянущая боль, когда он попадал в то самое место, от которого звезды взрывались за глазами. Тяжесть меж бедер, вдавливающая меня в постель. Скольжение влажной от пота кожи. Его нос, зарывшийся в мои волосы, пока мы задыхались в наслаждении.

Я мог бы заставить тебя молиться мне. Мог бы заставить молиться каждую, блядь, ночь, что у тебя осталась.

Нет. Хватит.

Заталкиваю образы поглубже. Упаковываю вместе со всеми другими предательскими вещами, которые не могу позволить себе хотеть.

– Я в порядке. Не было ничего, о чем бы не молила, – складываю руки на груди. – Но не хочу тратить время на разговоры о Волке. Расскажи мне о Тео. Ты видела ее?

Амара вздыхает.

– Шпионила через окна. Дворец кишит приспешниками Идриса, и он держит ее в изоляции в покоях. Поскольку не может просто взять и убить единственный оставшийся Якорь Алексиоса…

Ужас обращает мою кровь в лед, когда представляю свою сестру в милости дяди. Идрис годами желал поставить Тео на место.

– Они ранили ее? Когда ты нашла ее, она была…

– Ничего такого, что не заживет, – говорит Амара. – Несколько мерзких синяков. Раны на костяшках, следы драки. Похоже, она в долгу не осталась. Уложила одного из сапоголизов Идриса наглухо, как я слышала.

Зажмуриваюсь, пытаясь дышать вокруг тисков, сжимающих легкие. Ногти врезаются в ладони, смакую яркую вспышку боли. Это дает мне что-то, на чем можно сосредоточиться.

– Ты не могла вытащить ее?

Амара проводит ладонью по лицу.

– Пыталась. И едва не запорола всё подчистую. Вовремя вспомнила, что ублюдки, охраняющие ее, носят Метку Алексиоса, и он в ту же секунду почувствует, как сделаю ход. Поскольку я еще не стала Вечной, то наказания мне не пережить. А дать ему разбрызгать мои мозги по дворцовому коридору с расстояния в тысячу миль не очень-то способствовало бы цели спасения.

И всё же позволить Теодоре оставаться запертой, пока я здесь с Волком, немыслимо. Если у меня есть еще четыре дня, намерена сделать так, чтобы они чего-то стоили.

Судорожно выдыхаю.

– Я отправляюсь в Хеллевиг.

Брови Амары взлетают.

– Поясни-ка еще раз?

– Я нужна Тео. Так что иду вызволять ее.

– Не в одиночку же. Какой вообще план? Штурмовать ворота и пробиваться с боем к королевским покоям?

Закатываю глаза.

– Пожалуйста. Я безрассудна, но не склонна к суициду, – разворачиваюсь и начинаю мерить шагами садовую тропу, беспокойная энергия зудит под кожей. – Под дворцом есть сеть старых военных туннелей – пути отступления на случай, если враг прорвется за стены. Тео приказала расчистить и укрепить их после того, как приняла регентство. Никто даже не узнает, что я там. Ты можешь отнести ее в старый охотничий домик моей семьи на юге. Он изолирован.

Она одобрительно хмыкает.

– Неплохой план. Но хочу заметить, ты не спешишь втягивать Волка в эту миссию.

– Потому что я и не собираюсь.

– Что, боишься, он налетит и украдет твой шанс поиграть в доблестную спасительницу?

– Он ясно дал понять, что я свободна идти, когда пожелаю. Выторговала условия, когда согласилась остаться здесь, – провожу рукой по волосам. – Клинок знает, что я жива. Он дал Волку пять дней, чтобы покончить со мной, прежде чем сам закончит работу.

Рот Амары приоткрывается.

– Ты издеваешься.

– Боюсь, нет, – говорю с горьким смехом.

Какая-то сложная эмоция пробегает по ее лицу.

– Он всегда может поставить на тебя Метку, знаешь ли, – она произносит это мягко. Будто пытается подготовиться к удару.

И ох, вот оно – смехотворное предложение. Как будто Эвандер когда-либо снизойдет до того, чтобы поставить на меня Метку. Единственный раз, когда он упоминал это, – когда пытался манипулировать мной.

Если ты лжешь мне, – шепчут в моих воспоминаниях слова Клинка, обращенные к Эвандеру, – если поставишь на нее Метку или, хуже, свяжешься с ней душой, я зароюсь пальцами в твою грудь и раздавлю предательское сердце в кулаке.

– Я расходный материал, помнишь? Его развлечение, – что-то сжимается в груди. – Волк не поставит на меня Метку. И я не хочу этого.

Поражена, что голос звучит ровно. Уверенно. Потому что даже сейчас, с яростью, кипящей в венах, и его предательством, – всё еще свежим – какой-то жалкий осколок меня болит от отвержения – от того, как легко он играл мной.

– Метка Вечного нерушима, – настаивает Амара. – Даже Алексиос не сможет прикоснуться к тебе, если Волк поставит ее тебе. Это самый древний, самый священный закон.

Качаю головой, и горло смыкается.

– Нет. Ему плевать на меня.

Я просто немного развлекаюсь. Не то чтобы я хотел оставить ее себе.

– Это неправда. Видела, как он смотрит на тебя…

– Как будто хочет меня трахнуть, – огрызаюсь я. Выпускаю дрожащий вдох. – Я примирилась с этим, – лгунья, – шепчет тихий, предательский голос. – И не стану привязывать себя к другому Богу.

Особенно не к нему, – не произношу вслух. Если бы он поставил на меня Метку, то почувствовал, как глубоко чувства вгрызлись в меня. Я бы не вынесла мучительной интимности обладания.

– Подожди меня здесь, – говорю Амаре. – Пойду соберу кое-какие вещи, и мы отправимся.

Она кивает, пытливо вглядываясь в мои глаза.

– Ладно.

Шагаю обратно в башню. Пока петляю по коридорам, разум отказывается успокаиваться.

С меня хватит. Больше не позволю себя использовать. Я покончила с его секретами, играми и манипуляциями. После всего он заслуживает того, чтобы разорвала его доспехи настежь.

Останавливаюсь у знакомой двери с обсидиановой печатью.

Его секрет. Та единственная черта, которую мне не положено пересекать. Сердце бьется о ребра, пока смотрю на знак, вырезанный в центре двери. Он пульсирует красным, как свежая рана.

Это как нельзя кстати – в каком-то порочном смысле – он проснется и найдет свою драгоценную дверь открытой. Одно последнее «пошел ты» богу, который разрушил меня.

Так что я поворачиваю ручку. Сила потрескивает на коже, когда переступаю порог.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь простыни, будит меня, – или, возможно, это тишина там, где должно быть сердцебиение Бриони.

Я так ошиблась. Когда сказала, что ты такой же, как Алексиос? Оказывается, ты на самом деле хуже.

Горжусь ею, честно говоря. Я мог бы привести оправдания насчет того, что лгал своему брату. Что лишь пытался убедить его в моей обычной порочности, хорошо задокументированной истории импульсивности и бессмертной скуки. Приукрасил бы это красивыми словами и заверениями, будто не планировал всё равно вонзить в нее нож.

Но я планирую, а значит она заслужила возможность кричать на меня и напоминать, какой я жадный ублюдок. И когда она заставила меня умолять об этом, тоже это заслужил. Острое напоминание о том, что, может, я и Бог, но настоящая власть здесь у нее.

Смотрю вверх на розы, тянущиеся по потолку, изучая пульсирующий, живой цвет цветков. Розы шептались о ней всю неделю. Их шипы тянутся к ней всякий раз, когда она проходит мимо, будто пытаясь поймать, удержать. Она нянчится с ними, как делала моя мать, и теперь Мир показывает мне, как он этим доволен.

Иди к ней, идиот.

Натягиваю свободные штаны, не утруждая себя рубашкой. Ее запах тянет меня по коридору, как невидимая цепь, но не ведет в ее комнату. Не туда, где ожидаю найти Бриони.

Дверь в конце коридора открыта, обсидиановая печать пульсирует красным на темном дереве.

Она не могла. Не посмела бы.

Но она посмела.

Врываюсь в покои, ударив дверь плечом, ослепленный яростью. Боль от старых ран, жестоко вытащенных на свет, невыносима.

Она стоит под извивающимся пологом древнего дерева этой комнаты. Черные ветви вздымаются на тридцать футов к купольному световому люку, покрытые листьями цвета запекшейся крови. Толстый ствол исчерчен глубокими бороздами от моего кинжала.

А вокруг дерева обвиваются розы. Взбираясь по стволу и каждой ветке, ползя по стенам. Я перестал входить сюда, когда они начали захватывать дерево, – красноречивое послание от Мира его избранному королю.

Это горе заставляет тебя иссыхать. Ты растрачиваешь свою силу.

Бриони поворачивается. Витраж над головой раскрашивает ее в оттенки фиалкового и кобальтового, играя бликами на опалесцирующей коже и серебристо-белых волосах. Выражение ее лица меняется – извинение и что-то более мягкое. Что-то, что цепляется за мое жалкое подобие сердца и скручивает, пока нутро не взрезает и единственным словом меж зубов не становится «пожалуйста».

– Ты не имела права, – рычу я. – Установил одно правило – одно проклятое правило в этой башне.

Она вздрагивает, но не отступает. Бегство было бы слишком легким, слишком простым для женщины, которая, кажется, полна решимости искать разрушения.

– Я знаю. Прости, мне не следовало… – она тяжело сглатывает. – Но зачем прятать это? Это… прекрасно. Я думала, что найду…

– Что? – рявкаю, подступая ближе. Мои босые ступни утопают в утрамбованной земле, которую собрал с руин Турпори. – Сохраненные трупы? Трофейную комнату, заполненную останками врагов? Какую-нибудь больную коллекцию, подтверждающую, какое я чудовище? – из груди выскребается смех. – Прости, что разрушаю твои иллюзии, Принцесса, но даже я не настолько предсказуем.

– Это не то, что я…

– Прибереги, – сила потрескивает под кожей. Она должна это чувствовать – статический заряд, укус едва сдерживаемой магии, – но Бриони не отступает. – Ты хотела увидеть самые темные части меня? Прекрасно. Позволь устроить экскурсию.

Провожу костяшками по изрытому стволу.

– Это древо скорби. Их выращивают в сцилларийских домах как продолжение процесса траура. Поливают слезами и кровью скорбящих, питают телами, запутавшимися в корнях. Это живые надгробия. Дерево когда-то стояло во дворе дворца моей матери. Я сам вырезал каждую отметину в дни после падения ее двора. Каждая символизирует кого-то, кого потерял.

И каждая борозда – рана, которая никогда не заживет.

– Их так много, – сломленный шепот.

Мою грудь распирает.

– А ты чего ожидала? Ты стоишь на братской могиле.

Наблюдаю, как осознание оседает в выражении ее лица – немой вздох, сжатие пальцев.

– Ты однажды спросила меня, как людям удалось убить столько богов, – говорю я. – Что ж, Девалиант, вот механика богоубийства. Слушай внимательно, потому что скажу это лишь раз.

Подцепляю пальцем ее подбородок и запрокидываю лицо, чтобы она встретила мой взгляд. Ее пробирает дрожь, но Бриони не вздрагивает. Не отводит глаз, пока воздух густеет от растущей волны моей силы, электрического гула.

– Сначала, – мягко говорю я, – ты берешь особый клинок. Богоубийцу, выкованный Вечным, одаренным силой металлургии и напоенный его магией. Затем приставляешь его прямо между нашими крыльев – туда, где кожа мягкая. Где мы уязвимы.

Ее дыхание становится рваным, пульс трепещет о кончики пальцев, но она удерживает мой взгляд, пока я наклоняюсь и выдыхаю следующие слова в заряженное пространство между нашими ртами.

– А потом начинаешь пилить.

Она издает звук, будто я ее ударил.

– Ш-ш-ш, только не вздрагивай теперь. Ты хотела этого, помнишь? – мои губы касаются раковины ее уха. – Позволь рассказать тебе, что твоя больная, блядская семейка сделала с моим братом. Его крылья когда-то целовал звездный свет. Наша мать говорила, что мир не торопился, создавая их. А твои предки прикололи его к столу и смеялись, пока вырезали их.

Сглатываю ком в горле. Заставляю себя продолжать.

– Крылья – единственное, что даже Вечный не может регенерировать. Ты это знала? Это едва не убило меня – создать ему замену из теней. В Дуэхавне есть мертвая земля в сотню миль шириной – такова была цена силы, что потребовалась на то, чтобы сделать моего брата снова целым. Но хочешь знать настоящую причину, по которой твоя семья искалечила его?

Отстраняюсь ровно настолько, чтобы вглядеться в ее потрясенное лицо. Чтобы увидеть, как это ужасное знание просачивается в ее выражение.

– Поглощение, сладкая, – говорю я. – Когда люди пожирают нашу плоть, они крадут магию, на время. Берут то, что есть у нас, потому что хотят этого для себя.

Ее ладони закрывают рот. Бриони издает раненый, больной звук, из глаз проливаются свежие слезы.

– Когда мы с Басом добрались до Турпори, там были лишь дымящиеся руины и гниющие тела. Твоя семья и их легион использовали силу Баса, чтобы убивать наших людей, как животных. Мы нашли то, что осталось от нашей матери, разбросанным по тронному залу, – выдавливаю сломленный смех. – Уверен, Вартена очень красиво описала это в учебниках истории. Крестовые походы Богоубийц, верно? Так вы это называете? Но здесь, в Сциллари, это Пожирание. И всё было именно так. Наши тела поглощали, пока мертвых не стало больше, чем живых.

Я тяжело дышу, задыхаюсь. Слова сыплются быстрее, жестче. Перекатываются друг через друга.

– Такая потеря разрушает тебя, – хриплю я. – Наполняет ядом, пока всё, что остается, – распространять его, – втягиваю содрогающийся вдох, и это больно. Блядь, так больно. – Мы с Басом почти уничтожили половину Сциллари в нашем горе. Алексиосу пришлось связать нашу силу – но он обещал справедливость. В тот момент мне было плевать, кто вручит нож, главное – чтобы он оказался в ребрах Девалиант.

Воспоминания вздымаются голодной волной. Беру ее ладонь, поражаясь контрасту между нашей кожей. Блеску моей против ее бледного свечения.

– Ты хотела знать, почему ты светишься. Настоящая причина того, что вы, Девалианты, такие чертовски красивые, – провожу пальцами по ее щеке и шепчу: – В твоем роду нет демисов. Никто из вас не особенный. Это зараженная кровь, свирепая девочка. Твои предки поглотили столько бессмертной плоти, что это изменило их. Отравило вашу линию крови. И они передали это тебе.

Моя ладонь скользит к ее затылку и закручивается в волосах. Несколько грубых рывков – и ее голова запрокидывается, открывая горло.

– Вся эта изысканная кожа, которую я обожаю покрывать метками? Она рождена из зверства. Каждый раз, когда смотрю на тебя, это напоминает о мертвых.

Тихий звук срывается с ее губ. Слеза стекает по щеке, и я наблюдаю за ее падением в немом восхищении. Хочется поймать ее языком, ворваться поцелуем в ее рот и проглотить все сломанные звуки, которые она издает, пока Бриони не поймет, что так всё всегда и должно было закончится.

– Ты вообще можешь представить то насилие, которое потребовалось, чтобы сделать меня таким чудовищем? – спрашиваю ее. – А я чудовищен до самой, блядь, глубины души, Девалиант. Твоя семья сделала меня таким. Хочу, чтобы ты знала: когда вырву твое сердце, это не будет личным. Просто пророчество. Есть старая поговорка в Сциллари: Drevikt, vahn nevikt. В отмщении – возрождение.

Притягиваю ее ближе, пока мои губы не касаются ее челюсти на каждом слове.

– Мы восстанем из пепла. И когда сделаем это, утащим наших врагов во тьму. Все мы платим за грехи наших предков в конце концов. Ты просто заплатишь кровью вместо золота. И в этом есть порочная симметрия, не так ли? Дочь дома, построенного на мертвых богах и поглощенной магии, обреченная умирать, и умирать, и умирать снова. Искупая преступления истории единственной монетой, которой торгуем мы, чудовища: страданием.

Кусаю мочку ее уха и провожу языком по этому месту. Испытываю глубокое удовлетворение, когда она вздрагивает, ладони взлетают, чтобы ухватиться за мои плечи.

– Если в этом уродливом мире и есть какое-то милосердие, так это то, что смертные жизни столь мимолетны. Не то что мы, проклятые нести раны сквозь века. Боль задерживается, гноится, и в конце концов пожирает нас заживо.

Смягчаю хватку на ее запястьях.

– Слушай очень внимательно, – говорю холодно и отрывисто. – Ты больше не переступишь этот порог, или я сдеру плоть с твоего тела и использую ее, чтобы переплести истории всего, что твой род отнял у меня. Вы, Девалианты, и ваши войны, и ваше бездонное, блядь, чувство вседозволенности. Скажи, что ты понимаешь.

Интересно, чувствует ли она, как во мне нарастает звериный оскал, бешеный и жаждущий схватки. Потому что она только что взорвала бомбу на нейтральной полосе между нами, и теперь меня оставили истекать кровью.

Она лишь смотрит на меня, лицо полно эмоции, которую не могу назвать.

– Скажи что-нибудь, – рычу я.

Но она не говорит. Вместо этого просто наклоняется вперед и медленно прижимается щекой к изгибу моего плеча.

Прекрати. Прекрати. Блядь, прекрати.

Не хочу этого от нее. Не хочу, чтобы она показывала мне все сломанные части себя и напоминала, что в другой жизни я мог бы любить ее так чертовски сильно, что истекал бы этим чувством.

Не повезло, Волк. Мы не всегда получаем то, что хотим.

Впиваюсь пальцами в ее затылок.

– Скажи, что ты ненавидишь меня.

Ее губы невыносимо мягки, когда касаются моей челюсти. Она остается безмолвной, просто прикасаясь ко мне. Приближаясь туда, где я всё еще чувствую свой запах на ней.

– Я могу это устроить, – говорю ей. – Мог бы заставить тебя ненавидеть меня так сильно, что ты выцарапаешь собственное сердце, только чтобы освободиться от меня, – тяжело дышу, борясь за контроль. Проигрывая. – Скажи это. Напомни, кто мы друг для друга.

Ее костяшки скользят по моей щеке. Губы приоткрываются на вздохе, и я пропал. Припечатываю свой рот к ее, заглатывая изумленный стон. Она открывается для меня, отчаянная. На вкус Бриони как дождь и разрушение. Как гибель миров.

– Ничего не изменилось, – дрожу, осознаю это. Трепещу напротив нее. – Мы просто трахаем друг друга. Вот и всё. Понимаешь? Это ничего не значит.

Она обвивает меня руками, грудь вздымается, пока она прижимает меня к себе.

– Всё хорошо, – шепчет она. – Эвандер. Всё хорошо.

Я не могу дышать. Не могу думать. Позволяю ей обнимать меня, будто она пытается удержать все расколотые куски моей души вместе.