Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"

Автор книги: Элизабет Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 35 страниц)

Ритмичный стук клинков, попадающих в цель, встречает меня, когда вхожу в оружейную Волка.

Дыхание перехватывает. Он без рубашки, – мускулы перекатываются, пока мужчина посылает кинжал в одну из соломенных мишеней, выстроившихся на другой стороне комнаты. Теплое свечение осветительных знаков на стенах танцует по крыльям и усеянной бисеринами пота коже. Волк проводит ладонью по влажным волосам и прицеливается в мишень. Вдох. Он выпускает оружие из рук.

Тук. Клинки группируются так тесно, что рукояти почти соприкасаются.

– Привет, – произношу, прислоняясь к двери.

Он оглядывается. Взгляд медленно скользит по моему телу, вбирая подпоясанный шелковый халат и всё еще мокрые после купальни волосы.

– Вижу, тебе удалось не искромсать себя о розы снова, – он посылает очередной клинок в полет. – Прогресс.

– Мы с розами пришли к взаимопониманию, – пересекаю комнату, приближаясь к оружейным стойкам и провожу пальцем по одному из стилетов. – Хочу поговорить о ножах.

Он падает в кресло, вытягивая ноги. Ничего не могу поделать, – мой взгляд задерживается на том, как его мускулы смещаются от движения, на дорожке темных волос, исчезающей за поясом, и на изящных V-образных линиях его торса. Этот сладостный, едва уловимый изгиб, подчеркнутый светом и тенью.

– Сперва дай поработать магией над сегодняшними боевыми трофеями, а потом посмотрим, сможешь ли убедить меня насчет оружия, – говорит он, похлопывая по бедру.

Уже потеряла счет, сколько ночей мы этим занимаемся. Целительские сеансы превратились в своего рода ритуал, пропитанный тем невысказанным, что бурлит между нами. Ему это нравится, думаю. То, как я опускаюсь на его бедра, позволяя своему телу погрузиться в его, – медленно и плавно. То, что я чересчур упряма, чтобы молить о наслаждении, которое он предлагает всякий раз.

Это лишь очередная игра. Но сегодня я хочу выбить его из равновесия. Хочу получить свою победу.

Поэтому иду к нему. Приподнимаю подол халата и сажусь на него верхом, прижимаясь коленями к его бедрам. Запах окутывает меня – пот, дым, нотка пряности. Ладонь Волка вжимается в мою поясницу, притягивая вплотную, пока я не оказываюсь у его груди, – ощущаю, как он дышит, каждый подъем и спад. Его тепло просачивается сквозь шелковый халат, и вся выдержка, что у меня есть, уходит на то, чтобы не тереться об него, унимая боль меж бедер.

Вторая ладонь ложится на мое обнаженное колено, высекая искры, пока он скользит пальцами всё выше, выше и выше по внутренней стороне бедра – а затем вниз. Задевая. Дразня. Когда его сила наконец тянется ко мне, я вздыхаю. Она погружается глубоко и ищет сегодняшние повреждения – порезы, синяки, переломы, разрывы. И я хочу этого. Отчаянно. Безнадежно.

Каждое касание несет свой смысл. То как сжимаются его пальцы, как бы говорит: позволь мне раздеть тебя. Медленное скольжение магии: я мог бы заставить тебя чувствовать себя так хорошо. И то и дело его глаза поднимаются к моим в безмолвном послании, которое слышу с каждым задыхающимся вздохом: позволь мне взять тебя. Он проделал бы это так искусно. Разнес бы меня на куски, а затем собрал обратно – сияющую и обновленную.

Но сегодня не об этом. Поэтому стискиваю зубы, напрягаю мышцы и глотаю стоны, подступающие к горлу. Шаг за шагом он исцеляет меня, успокаивая боль и страдания, пока моя кожа снова не становится нетронутой.

– В один из дней, – шепчет он, – ты останешься прямо здесь после того, как исцелю тебя, я заставлю забыть обо всех причинах, почему тебе не следует отдаться мне.

– Но не сегодня, – говорю я.

– Нет, – соглашается он. – Не сегодня, – Волк откидывается назад, его сила отступает, а ладони опадают. – Излагай свое дело.

– Ты сказал мне заслужить кинжалы. Хочу состязаться с тобой за них.

Эти янтарные глаза вспыхивают интересом.

– Слушаю.

Поймала.

– Три броска в мишень. Кто попадет ближе к центру три раза подряд, тот и выиграл.

– Ты хочешь бросить вызов божеству в метании ножей, – произносит он ровно. – Вечному, тренировавшемуся веками. Просто чтобы прояснить ситуацию.

– Если я выиграю, – продолжаю, будто он ничего и не говорил, – ты отдашь мне оставшиеся два кинжала. И позволишь пролить первую кровь, когда явишься за мной в Вартену.

– А когда ты проиграешь, что с этого получу я? Бесплатное представление и шанс позлорадствовать?

Когда, не если. Его высокомерие взбесило бы, не будь оно именно тем, на что я рассчитывала.

Улыбаюсь и откидываюсь назад, опираясь ладонями на его бедра.

– Если я проиграю наше пари, ты можешь сделать со мной всё, что захочешь. Только этой ночью.

Он замирает, взгляд темнеет, пока проходится по мне, – янтарные радужки почти поглощены черным. Волк, при всей своей силе и жестокости, всё еще просто мужчина, – так просто.

– Всё? – его голос – низкий, хриплый шепот.

Хорошо. Пусть будет голоден. Пусть изголодается.

– Всё. Без ограничений, без стоп-слов. По рукам?

Его грудь вздымается и опадает быстрее, ладони сжимаются на моих бедрах.

– Такое чувство, что ты нацелена нарочно провалиться, – его пальцы скользят вниз по моему животу – медленно и дразняще. – Бедняжка, моя врагиня, ты что, лежала в постели с рукой меж бедер, гадая, каков бы я был на ощупь? В этом всё дело? Потому что тебе не обязательно проигрывать состязание, чтобы я вошел в тебя…

Перехватываю его запястье – так близко к тому месту, где уже истекаю влагой и изнываю от желания.

– Выиграй сегодня – и можешь опустить эту ладонь еще на дюйм.

Уголок его рта подергивается.

– Только на дюйм?

– Может, на два, если будешь вести себя хорошо.

Он наклоняет голову, изучая меня так, будто пытается разгадать.

– Ты ведь понимаешь, что я, скорее всего, попаду в эти мишени с завязанными глазами?

– Тогда докажи. Мы завяжем тебе глаза.

– Хм, – он проводит второй ладонью вверх по моему боку. – Когда я выиграю…

– Если.

– Когда я выиграю, – произносит он, впиваясь пальцами, – буду использовать это тело. Трахать его столько раз, сколько захочу. И когда я закончу, единственное имя, которое ты вспомнишь, будет моим – и все те способы, какими я могу заставить тебя выкрикивать его, – он наклоняется вперед, скользя губами по моей челюсти, и шепчет: – Может, даже позволю тебе кончить, если ты очень сладко попросишь.

От обещания в его голосе мои бедра сжимаются. Но я заставляю себя соскользнуть с его колен и выхватываю лоскут ткани из корзины для мусора у оружейного стеллажа – какую-то старую тряпку, которую он использует, чтобы протирать ножи. Волк следит за моими движениями, пока завязываю ткань поверх его глаз, стараясь не цеплять волосы.

– Начинай, как будешь готов, – говорю, вкладывая кинжал ему в ладонь.

Он встает, проверяя баланс оружия. Затем делает глубокий вдох и бросает. Клинок рассекает воздух, вонзаясь в центр самой дальней мишени. Вручаю ему еще один нож, наблюдая, как растет самодовольная ухмылка с каждым попаданием в цель.

Сдернув повязку, он сверкает мне дерзкой усмешкой.

– Превзойди. Если сможешь.

Прохожу мимо него, позволяя плечу задеть его грудь. Он резко втягивает воздух, и сквозь меня проносится трепет – предвкушение.

– Знаешь, что я люблю в пари? – рассматриваю оружейный шкаф, пальцы скользят по рукоятям и лезвиям. – Всё дело в деталях. В точных словах. Формулировках. В нашем уговоре я не уточнила тип оружия, которое мы обязаны использовать. Только то, что попадание должно быть как можно ближе к центру.

Вижу тот самый миг, когда до него доходит. Взгляд Волка вспыхивает и фиксируется на моей руке, смыкающейся на рекурсивном луке³⁸, что висит на стене.

– Одно из преимуществ взросления в Хеллевиге, – продолжаю, пробуя натяжение и силу тетивы, – в том, что всех благородных девушек обучают «изящным» искусствам. Живопись, фортепиано… – моя улыбка становится хищной. – Стрельба из лука.

Он рычит, пока накладываю первую стрелу, воображая, что целюсь в его сердце. Оттягиваю тетиву, пока оперение не касается щеки, и делаю вдох. Слегка смещаю прицел. Выдох…

И отпускаю.

Стрела вонзается в крайнюю левую мишень. В яблочко.

Ладонь Волка сжимается в кулак – едва заметная реакция.

– Похоже, те «изящные» искусства окупились, – говорю невинно. – Минус один. Поднимем ставки.

Опускаю лук и тянусь к поясу халата. Шелк шепчет, падая на пол. Глаза Волка вспыхивают, вбирая черное кружево и шелк ночной рубашки. Прозрачная сетка облегает грудь и бедра, не скрывая совершенно ничего. Есть нагота… а есть это. Приманка, подвешенная на крючок, чтобы искусить чудовище.

– Какого хрена ты творишь? – его голос – низкий, хриплый шепот.

– А на что это похоже? Ты сказал удивить тебя, если хочу получить полный набор ножей, – провожу ладонью по своему боку, улыбаясь, когда он неотрывно следит за этим движение. На челюсти Волка ходит мускул. – Так что считай это благодарностью за подарок. Ты ведь раздобыл это для меня? Оно пришло в свертке с одеждой в прошлом месяце.

Скольжу пальцем по тонкому кружеву, едва прикрывающему сосок. С его губ срывается резкий выдох. Волк бормочет себе под нос что-то похожее на проклятие.

– Скажи-ка, – произношу, потянувшись за второй стрелой. – Когда принес это домой, о чем ты думал? Как я ее ношу? – бросаю на него лукавый взгляд, накладывая стрелу и оттягивая тетиву. – Или ты был чересчур занят, воображая все те способы, какими снимешь это с меня?

Стрела вонзается в мишень прямо рядом с первой. Идеальное попадание.

Я ухмыляюсь.

– Два из двух. Уверен, что не хочешь просто сдаться?

Он так неподвижен – каждый мускул напряжен, Волк готов броситься. Схватить. Невозможно скрыть голод в выражении его лица, – будто он обдумывает все способы, какими подчинит меня, заявит права, сделает своей.

Но я еще не закончила.

Вращаю третью стрелу меж пальцев.

– Нет? Тогда ладно, последний вопрос. В этих твоих фантазиях – ты не торопился раздевать меня или просто перегнул и трахнул прямо так?

Его грудь вздымается, ладони сжимаются в кулаки. Волк ровно там, где я хочу, и эта власть головокружительна. Порочно то, как сильно желаю, чтобы он стоял на коленях предо мной. В моей власти, хоть раз.

– Ты правда хочешь знать? – спрашивает он грубо.

– Я правда хочу выиграть, – отзываюсь с медленной усмешкой.

И, может быть, немного помучить его в процессе. Расплата за все те ночи, когда он оставлял меня изнывать от желания после целительских сеансов.

Угли в его радужках пылают.

– Думал о том, чтобы взять тебя всеми возможными способами, – признание будто вырвано откуда-то из глубины. Из особого больного места. – У каждой стены. Согнутой над каждым столом. В каждой постели. Я трахал тебя тысячу раз в своей голове. Каждый раз по разному. Заставлял кричать. Молить. Заставлял ломаться.

Жар скапливается между ног. Знаю, что он делает, – говорит, что сделает со мной, если я проиграю. Заставляет воображать все те способы, какими возьмет меня. Но я живу с Волком, оставляющим меня влажной и жаждущей, уже пять недель. Каждую гребаную ночь он исцеляет меня, и тело поет, – как хорошо он мог бы меня трахнуть.

Это не сработает.

Я снова поднимаю лук.

– Как печально. Потому что сегодня ты отправишься в постель изнывающим от голода и отчаяния. В полном одиночестве.

Пускаю последнюю стрелу. Она вонзается прямо в центр – ни миллиметра пространства меж нею и ее сестрами. Безупречная группа.

Победа.

– Я выиграла, – дразню, поворачиваясь к нему. – Скажи, что я выиграла честно.

Он глядит на меня – и выглядит разъяренным. Изголодавшимся.

– Давай же, Волк. Три маленьких слова. «Ты меня победила».

Хмурясь, он выхватывает у меня лук и отбрасывает в сторону.

– Честно? Это было жульничество, высокомерное ты создание.

Я медлю, ухмыляясь.

– Правда? Или я переиграла более сильного противника? Ход, контрход. Обезоружить, атаковать, – помнишь? Не моя вина, что ты сам влетел в ловушку.

На один задохнувшийся миг не могу сказать, поцелует он меня или убьет.

Но затем он смеется – и это самый прекрасный звук, который когда-либо слышала – гулкий, глубокий. И опасный.

Его веселье будто перерезает мне глотку.

– Просто подожди, – произносит он, наклоняясь к оружейному шкафу и извлекая кожаный сверток. – Когда меньше всего будешь ждать. Расплата будет той еще сукой, Девалиант.

Волк кладет сверток на стол и разворачивает, открывая два кинжала, безупречно подходящих к тем, что он дал мне в саду. Они изысканны – сталь складчатая и слоеная, с безошибочно узнаваемым волнистым узором турпорийской работы. Это не просто оружие. Произведение искусства.

– Довольна? – спрашивает он.

– Сойдет.

– «Сойдет», значит? Целые королевства сравнивали с землей ради такой стали. Может, проявишь хоть немного признательности.

Не могу сказать, серьезен ли он или пытается вывести меня из себя. С ним невозможно угадать.

Тянусь к клинкам, но он вдруг оказывается у меня за спиной, запах вторгается в мои чувства. Мешая сосредоточиться на чем-либо, кроме него.

– Хочешь узнать секрет? – спрашивает Волк, выхватывая кинжал из ножен.

Он приставляет лезвие над моей ключицей. Не надавливая. Сталь просто покоится там, как обещание. Угроза.

– Первый порез всегда особенный. Эти клинки древние. Они пробовали королей и воинов. Полководцев и воров, – его свободная ладонь скользит вверх, сжимая мою челюсть и запрокидывая голову назад. – Они помнят каждую каплю крови, что когда-либо крестила их.

Мое дыхание учащается.

– Вот как?

Чувствую его улыбку на своей шее – голодную и острую.

– О, да. Они помнят всё.

Внезапная яркая вспышка боли – он режет лезвием поперек моей груди. Губы приоткрываются на вздохе. Прежде чем успеваю осознать происходящее, он наклоняется и…

Язык проходится по неглубокому порезу.

Из меня вырывается хныканье, Волк отвечает стоном, вбирая струйку крови. Он завершает свое пиршество нежным поцелуем.

– Уже несколько недель хочу попробовать тебя на вкус, – бормочет он. – С тех пор, как перестала со мной разговаривать. Сводила с ума, блядь.

Это не может происходить на самом деле.

Но происходит. И хуже того – я поддаюсь этому. Ему. Этой темной, извращенной свящи между нами, что слишком похожа на падение с обрыва. Ни ухватиться, ни спастись – только он, я и долгое падение на самое дно.

Когда Волк наконец отстраняется, его зрачки расширены, черный поглощает золотистые радужки. Он поднимает окровавленный кинжал и проводит языком по кромке. Смакуя каждую каплю меня.

– Как думаешь, сколько это продлится? – его голос низкий и хриплый от желания. – Еще месяц? Два? Пока мне не наскучит?

Чем интереснее ты будешь, тем дольше проживешь.

И вот так – момент разбивается вдребезги. Красная пелена затмевает зрение. С рычанием выбираюсь из его хватки и толкаю мужчину обратно в кресло. Он падает с удивленным кряхтением, эти громадные крылья широко распахиваются. Затем я выхватываю кинжал из его пальцев и полосую поперек голой груди.

Слизываю порез, прежде чем он успевает зажить.

– Теперь этот клинок запомнит и твой вкус, – шиплю, вонзая кинжал в кресло в дюйме от его головы. – И я тоже.

Мы оба тяжело дышим, груди соприкасаются. Сердца бьются друг о друга. Он свирепо глядит на меня снизу, но ладони скользят к моему заду, рывком прижимая к возбужденному члену.

– Блядь, как же я тебя ненавижу, – рычит он.

Наклоняюсь ближе, касаясь губами его уха.

– Тогда ненавидь жестче.

Его бедра дергаются, подаваясь вверх навстречу мне в медленном, грязном трении, от которого перехватывает дыхание. Я отвечаю ему, даже не задумываясь – тела впадают в ритм, такой же естественный, как насилие. Неграциозный. Безыскусный. Такой же неизбежный, как гравитация. Откидываю голову назад, когда он толкается в меня. Кресло скрипит с каждым движением, вторя рваному дыханию.

– Я ненавижу всё в тебе, – ладони блуждают по моей спине и бокам, хватая. – Ненавижу твой умный хренов рот и то, как он задает чересчур много вопросов. Ненавижу то, как ты ощущаешься в моих руках.

Лжец, – думаю я, когда он наклоняет голову и проходится языком по моему пульсу. – Тебе это нравится.

Вжимаюсь в него сильнее, в погоне за трением. Пальцы впиваются в бедра – достаточно сильно, чтобы оставить синяки и пометить меня. Представляю, как он покрывает мое тело синими, багровыми и желтыми пятнами в форме его пальцев. Представляю отпечатки его зубов. Каждая отметина стала бы свидетельством разрушающегося контроля, спрятанным под моей одеждой, словно тайны.

– Ненавижу, как ты трогаешь меня, – хрипит Волк, губы движутся к моей челюсти. – Ненавижу, что у меня встает так чертовски сильно всякий раз, когда я тебя вижу.

Это агрессивно – почти жестоко – то, как мы сталкиваемся. То, как его бедра бьются в мои, как твердый член трется о мою промежность сквозь одежду.

Но в этом есть и поэзия. В грубых звуках, что он издает, когда я оседлываю его как надо. В благоговении прикосновений, его губ, когда он покрывает поцелуями мою шею. Дыхание шепчет тайны там, где бьется мой пульс. Как темная литургия. Поклонение.

И, может быть, это безумие – отчаянный порыв предложить себя его губам и ладоням, вобрать всю его тьму. Позволить его граням порезать меня, пока оба не истечем кровью.

Плевать я хотел, умрешь ты или нет, – сказал он недели назад. Но я уж позабочусь, чтобы он меня запомнил. Вырежу себя так глубоко в его костях, что когда Волк наконец убьет, он никогда не освободится от меня.

Обхватываю ладонью его горло, сжимая, пока не чувствую, как пульс бьется о мою ладонь. Достаточно сильно, чтобы выразить мысль.

Наклонившись, позволяю губам задеть его ухо.

– Это убивает тебя, да? – шепчу я. – Желать меня?

Он каменеет подо мной.

Поймала.

– Если хочешь понять кого-то, нужно познать его природу, верно? – произношу, бросая его собственные слова обратно. – Знаешь, что думаю? Ты прячешься за жестокостью, потому что так легче, чем признать, что я заставляю тебя чувствовать что-то кроме ярости.

Он глумится.

– Заткнись. Ты – пустое место.

– Из-за «пустого места» ты бы не стал мерить шагами коридор перед моей дверью, потому что я с тобой не разговариваю. «Пустое место» не сводило бы тебя с ума, – вдавливаю ногти в его грудь, смакуя то, как дергаются мускулы. – Держу пари, не проходит и дня, чтобы ты не думал обо мне. Ты ненавидишь меня, потому что я у тебя под кожей, а ты всё пытаешься выковырять меня. Разваливался на куски, когда не говорила с тобой, потому что тебе это нужно, правда? Мое внимание, прикосновения… я, – снова качаю бедрами – на этот раз медленно, нарочито. Смакуя то, как его губы приоткрываются на вздохе. – Да, тебе это нужно так чертовски сильно, что ты доводишь себя до разрядки, думая обо всех способах, какими мог бы взять меня. Готова спорить, ты кончаешь с моим именем на губах и ненавидишь себя после, – провожу губами по его челюсти и выдыхаю: – Готова поспорить, желание трахнуть меня сжирает тебя. Заживо.

Медленно отстраняюсь, впитывая зрелище – Волк в моей власти, бессловесный хоть раз.

– Скажи мне, Волк, – произношу в заряженное пространство между нашими ртами. – Когда ты грезишь обо мне – эта фантазия с моей кровью на твоих ладонях? Или с твоим языком меж моих бедер?

Его пальцы впиваются в мои бедра так сильно, что наверняка оставят синяки, и на миг я думаю – может, он наконец сорвется и возьмет то, чего мы оба так отчаянно хотим.

Но я не даю ему шанса.

С последним, порочным толчком выдираю свой нож из кресла и слезаю с колен Волка. Не оглядываюсь, собирая клинки и подхватывая упавший халат.

– Пойду наслажусь моими новыми ножами. Сладких снов, – говорю с усмешкой и легким взмахом руки.

Никто не предупреждает, что править – значит быть лицедейкой³⁹.

Кап.

Тебя могут научить всем правильным вещам на отцовских коленях – сиди прямо, думай, прежде чем говорить, доверяй инстинктам, – но притворяться целой, когда ты разваливаешься на части? Для этого нужно мастерство. Для этого нужна…

Волна набегает и затягивает тебя под воду. Чем сильнее тонешь, тем дольше умираешь. А чем дольше умираешь, тем глубже погружаешься.

Вниз.

Кап.

Тело Якоря – золото. Познаешь ему цену по тому, как с тобой обращаются у алтаря. Оракул всегда пропускает мои волосы сквозь пальцы, и ее касание нежное – до поры до времени.

– Хорошая девочка, – воркует она, за миг до того, как вгоняет клинок мне в ребра.

Когда, задыхаясь, возвращаюсь к жизни, она, снова здесь. С теми же словами. «Хорошая девочка. Такая хорошая девочка». Словно я – комнатная зверушка, исполнившая трюк.

Да пошла ты.

Кап.

Кровь – вот мой боевой раскрас. Не принимаю омовения после церемонии. Этому телу нужно напоминание. Ему нужно знать, что оно – не просто тонущие в пустоте легкие, – оно принадлежит женщине, и эта женщина – я.

Поэтому стаскиваю себя с алтаря и позволяю крови капать сквозь золотое храмовое платье. Позволяю ей раскрашивать кожу. Собираюсь трахаться прямо в этой крови.

Мне просто нужно выйти из храма, спуститься на десять ступеней и сесть в карету.

Кап.

– Ваше Высочество? – Кас, мой страж, пристраивается рядом.

Не смотрю на него.

– Хочу этого в карете.

Многие любовники называли меня по-разному. Ледяная королева. Бессердечная. Ледяная стерва. Они ожидают нежности после того, как позволила проникнуть в себя, – будто чем-то им обязана. Будто они вправе на большее, чем я готова дать.

Меня не интересуют чувства. Пытаюсь удержать тело живым, а для этого ему нужны прикосновения.

– Всё, что пожелаете, – произносит Кас, когда мы выходим из храма.

Поэтому и держу его подле себя. Он не просит того, чего не могу дать, и кровь его не смущает. Даже возбуждает.

Ощущения обрушиваются волнами – зрение, слух, осязание. Солнце бьет в глаза. Слишком много голосов. Слишком резко. Так много всего. Трюк в том, чтобы сосредоточиться на чем-то малом, когда всё ощущается чересчур огромным: давление пальцев Каса, вес моего платья, то, как колотится сердце. Мое дыхание.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Не думай о том, что всё еще не чувствуешь пальцев. Вдох. Выдох.

Заставляю ноги продолжать движение.

Найди твердую почву. Давай, Тео.

Слегка спотыкаюсь, чужие ладони смыкаются вокруг моих рук, удерживая прежде, чем дрожащие колени успевают подогнуться.

– Я держу Вас, Ваше Высочество, – голос Каса – низкий и размеренный. Заземляющий.

Встречаю взгляд моего телохранителя: эти глаза, не упускающие ничего, подмечают мои нетвердые движения. Никакой мягкости, никакой нежности – лишь острая оценка профессионала, осматривающего подопечную.

– Толпа? – спрашиваю я.

– Хуже обычного, – его внимание скользит к баррикадам у храма и к людскому морю за ними. – Придется двигаться быстро.

В городе всё пошло наперекосяк с тех пор, как «погибла» Бриони. О, мы устроили прекрасные публичные похороны две недели назад: пустой гроб, притворные слезы дяди, убедительно сообщившего всем, что за их принцессой явился Волк. Но лусинийская традиция предписывает погребальный костер с телом на всеобщем обозрении, и поколения Девалиантов соблюдали этот обычай. А всё, что Идрис смог предъявить, – пропитанное кровью платье Бриони. Забавно, какими скептичными становятся массы, когда ты не способен предъявить труп для сожжения.

Единственный человек в Вартене, кто знает наверняка, что моя сестра жива, – это я. Уничтожаю каждое письмо, принесенное Волком от нее, как только прочитываю. И теперь, когда она исчезла – или, по крайней мере, так считают люди, – коллективное горе города перешло во что-то более уродливое. Неспокойное. Жаждущее ответов, которых мы не даем.

– Где принцесса Бриони?

– Почему они не сжигают ее? Где тело?

Океанские волны смыкаются над моей головой, толкая в свои глубины.

Подбородок выше, взгляд вперед. Не позволяй им увидеть.

Вот в чем состоит представление. Та часть, которой никто тебя не учит. Та, которую усваиваешь, если хочешь выжить в этом мире.

Хватка Каса крепнет, пока он почти несет меня вниз по храмовым ступеням. В тот миг, как мы пересекаем порог, толпа вздымается, налегая на деревянные заграждения. Мои стражники образуют защитный круг, когда приближаемся к ожидающей карете, их ладони покоятся на рукоятях мечей.

Кас подталкивает меня в карету. В тот самый миг, как мы трогаемся с места, а занавесь уединения опадает, уже сижу у него на коленях, притягивая его рот к своему.

– Трахни меня, – говорю, размазывая свою кровь по его шее и обхватывая ладонью горло.

Когда кусаю его за губу, он рычит, ладони ложатся на мои бедра, подтягивая ближе. Мы оба знаем, что это такое. Чем мы друг для друга являемся. Он – та твердая опора, за которую я цепляюсь, когда прилив грозит утянуть на дно. А я – выход для его жестоких граней.

Всё еще слышу крики толпы за окнами кареты.

Где она, где она, где-она-где-она-где-она…

Кас издает низкий горловой звук.

– Скажи, как ты хочешь.

– Просто заткнись и трогай меня. Хочу ощутить боль после. Не хочу думать, не сейчас.

Это не романтика. Даже не совсем влечение, хотя я способна оценить чистые, брутальные линии его тела. Нет, всё ради того, чтобы чувствовать себя живой. Тепло и ощущения, кратковременное головокружение от исступленного соития. Ради того, чтобы касаться кого-то достаточно долго, чтобы напомнить себе: кровь еще течет по моим венам, и те части, что кажутся сломанными и онемелыми, всё еще способны воспламеняться.

Мне нужно заполонить это тело таким количеством удовольствия, чтобы оно забыло, что когда-либо было мертво.

Мужские пальцы находят путь под мои юбки, задирая ткань вверх. Находят завязки исподнего…

Крик снаружи пронзает затуманенный разум. За ним – еще один. И еще.

– Ваше Высочество! – один из стражников колотит по крыше. – Заграждения…

Внезапный натиск голосов заглушает остаток предупреждения. Карета дергается и останавливается, когда в нее вжимаются тела. В щелях занавесок ловлю проблески лиц, искаженных отчаянием, тянущиеся, хватающие руки.

– Где она? Где принцесса Бриони?

Вдох. Выдох. Запри это внутри. Не позволяй задеть тебя.

Кас снимает меня с колен и усаживает на противоположную скамью, уже потянувшись к мечу. Все следы внимательного любовника сменились закаленным в боях телохранителем.

– Сидеть, – приказывает он.

Тела бьются о повозку со всех сторон, раскачивая ее на колесах. Стражники кричат.

– Назад! Я сказал, назад, будьте вы прокляты!

Но они не отступают. И не отступят. Слышу это в их голосах – ту грань истерики, что делает людей опасными. Напор тел чересчур плотен, едва позволяя нам продвигаться на дюйм. Стражники с боем пробивают путь, и я улавливаю обрывки их криков сквозь гул.

Наконец лошади прорываются, карета совершает яростный рывок. Мы несемся по улице под гром копыт. Кас остается в приседе рядом со мной, одна ладонь всё еще на мече – на всякий случай.

К тому времени как мы достигаем дворцовых ворот, руки перестают трястись. Я делаю ровно три глубоких вдоха. Вдох. Выдох. Отложить всё на потом. Сможешь развалиться на куски в уединении.

– Ты в порядке? – спрашивает Кас подчеркнуто нейтральным тоном.

– Доложишь через час, – говорю, не отвечая на его вопрос.

Океан в сознании утягивает меня еще глубже во тьму.

Распахиваю дверь в кабинет Идриса без стука. Сцена, встречающая меня, – именно то, чего ожидала, и всё же каким-то образом разочаровывает.

– Серьезно? – тяну, вбирая зрелище перед собой. – На торговых соглашениях из Боргунда?

Леди Марис взвизгивает, сползая со стола. Бумаги порхают на пол. Ее юбки задраны до талии, а на горле распускается засос.

У Идриса не хватает даже любезности выглядеть пристыженным. Он просто опирается на стол, заправляя себя обратно в брюки. Судя по расширенным зрачкам и тому, как он слегка покачивается, дядя под кайфом не от одной лишь порочности и вина.

Жалкий.

– Вон, – говорю леди Марис. Не повышаю голоса. Мне это не нужно.

– Ваше Высочество, клянусь, я не хотела…

– Если следующие слова из Вашего рта не будут какой-то вариацией «этого больше не повторится», устрою так, что это Вам придется объяснять лорду Арену, почему его предложение было смято под Вашим задом. Уверена, он будет счастлив отложить свои зимние поставки, пока мы составляем замену.

Марис заливается краской. Она делает нетвердый книксен, бормочет что-то, что можно с натяжкой принять за «прошу прощения, Ваше Высочество», и бежит.

Дядя щурится на меня, пытаясь, – причем безуспешно – изобразить то самое неодобрения, что обрушивал на меня в детстве, когда я таскала сладости до ужина.

– Стук был бы весьма кстати.

– Как и трезвый император.

Идрис закатывает глаза, хватая бутылку вина, вечно стоящую на краю стола.

– Выпей, Тео, – он пьет прямо из бутылки, его кадык дергается. – Может, это поможет вытащить кол, навечно засевший у тебя в заднице.

Я стискиваю зубы. Не бросаться туда и не бить дядю по лицу. Спокойствие. Выдержка. Контроль.

– Наш народ становится беспокойным, – говорю, заставляя челюсть расслабиться. – Они пытались вытащить меня из кареты после того, как совершила подношение.

Он одергивает одежду и проглатывает глоток вина.

– Что ты от меня хочешь? Я уже приказал им платить подношения, и они снова в храме.

– Некоторые снова в храме. Не все. Ты должен…

– Пойти туда и утихомирить их? Расцеловать младенцев? Что? – он совершает резкий жест бутылкой, вино выплескивается. – Они перебесятся, или Исполнитель убьет их. Я император, а не нянька.

Клянусь богами, этот человек бесполезен. Я бы сказала, удивительно, что он вообще способен одеться поутру, но он и этого не делает сам.

– Перебесятся? – мой голос повышается. – Город до сих пор рвет себя на части из-за Бриони, и твое решение – какое оно, собственно? Пить и совокупляться со всем, у чего есть пульс, пока они не потеряют интерес?

– Я запросил буферную зону вокруг дворца, и все королевские подношения больше не будут проходить через публичные улицы. Решено. Довольна?

– Довольна? Решено? – из груди вырывается резкий смех. – Всё, на что ты способен, это – «Давайте избегать главных улиц, а?» – в то время как народ требует ответов о том, что на самом деле случилось с их принцессой?

Бутылка замирает на полпути к его рту.

Вот так, – думаю с диким удовлетворением. – Наконец-то я завладела твоим вниманием, да?

– Будь очень осторожна со своими следующими словами, Теодора, – его голос падает до низкого, опасного тона.

– Или что? – шагаю вперед, губа кривится в отвращении. – Ты хуже, чем когда-либо был мой отец. По крайней мере, у него хватило порядочности умереть до того, как он утянул бы нас всех на дно.

Бутылка разбивается о стену рядом с моей головой. Я не вздрагиваю.

– Неблагодарная маленькая дрянь, – Идрис шагает вперед. – Я занял трон, когда твой никчемный отец больше не справлялся. Удерживал это королевство от подозрений, что наша семья разваливается. Я жертвовал…

– Жертвовал? Ты напал на свою племянницу и бросил ее умирать на горе. Ты был причиной того, что она вообще там оказалась!