Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"

Автор книги: Элизабет Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 35 страниц)

Медленно Девалиант поворачивается ко мне лицом. Эти фиалковые глаза пробегают по перепачканной кровью и покрытой пылью одежде. Быстро. Оценивающе. Будто она пытается прочесть меня. Пытается найти сломанные места, на которые можно надавить, пока что-то не треснет прямо перед ней.

– Вот так ты возвращаешься домой каждую ночь, да? – спрашивает она тихо. – После убийства клятвопреступников?

Вот где, по ее мнению, я был. Складывал тела. Перерезал глотки новым драгоценным вартенцам. И с какой стати ей думать иначе? Для нее я только это – убийца, чудовище, кошмар, о котором рассказывают истории. Она понятия не имеет, что мне пришлось увидеть сегодня. Потому что с чего бы ей вообще пришло в голову, что ее народ столетиями разделывал и пожирал нас? Что пока она считает войну далеким прошлым, некоторые из нас всё еще роются в руинах и находят трупы для погребения?

Да и зачем ее поправлять? Зачем говорить правду, когда ложь гораздо удобнее?

– Именно так, Принцесса. Каждую гребаную ночь, – посылаю ей порочную усмешку. – Иногда я даже не смываю кровь перед ужином. Позволяю ей засохнуть на коже, потому что мне нравится это ощущение.

Отслеживаю неглубокие подъемы и падения ее груди, пульс на горле. Я мог бы вонзить зубы в это место и попробовать на вкус ее ужас. Мог бы прижать пальцы, пока она не начнет умолять сделать вдох.

Какая легкая мишень. Такое идеальное отвлечение.

Не повезло, Девалиант. Ты – единственное, до чего я могу дотянуться, а милосердие на сегодня кончилось.

– Хочешь знать, каково это – убивать их? – спрашиваю низким голосом. – Праведно. Словно создан для этого. Вылеплен ради этого. Вот что заставляет чувствовать себя живым, когда всё остальное – лишь помехи. А когда всё кончается, я просто голоден. До следующего. И следующего. И следующего, и следующего. Нет гребаного дна. Мог бы вырезать вас всех до последнего и всё равно проснуться голодным.

– Прекрати, – шепчет она.

Эта мольба лишь подпитывает голод. Темную, извращенную часть меня, что хочет давить, пока она не сломается.

Из меня вырывается жестокий, глумливый смех.

– Ой, послушай, как ты молишь – совсем как они. Честно говоря, ожидал большего от тебя, Принцесса. Ты меня утомляешь. Все эти обещания, весь этот потенциал – а ты просто еще одно разочарование, да?

«Утомляешь». Слово, которое, как я обещал, станет ее смертным приговором. Пусть хоть кто-то скажет, что мне неизвестно на какие именно раны надавить. Хочу, чтобы она вцепилась в меня, искалечила, вскрыла. Вонзила ногти в кожу. А я всё равно буду здесь, требовать больше, жестче, прямо сейчас. Лучше ей видеть мясника, чем того, кто разваливается на куски.

Эффект мгновенен. Замечаю момент, когда до нее доходит, – то, как ее глаза распахиваются, полыхая от ярости.

Да, вот оно. Вот он, огонь. Хорошая девочка. Дай мне его.

– Утомляешь, – повторяю, когда она не клюет на приманку. Когда она лишь тяжело дышит этими мелкими судорожными вдохами. – Может, Амара ничему, блядь, тебя не научила в итоге. Ее добрая воля наконец вытравила из тебя боевой дух, а? Или вот такой ты была на алтаре? – спрашиваю, чтобы провернуть нож еще глубже. – Лежала там как покорный ягненок каждый раз, когда они вонзали кинжал? Готов поспорить, ты и тогда молила. Уверен, плакала. Точно знаю, ты была жалкой.

Она взрывается.

С рыком впечатывает ладони мне в грудь с такой силой, что выбивает дыхание. Я отшатываюсь назад на пятках – во мне разворачивается свирепая гордость.

Наконец-то.

– Ой, да ладно. Знаю, ты способна на большее, – шиплю я. – Вгрызайся в меня.

Она толкает жестче.

– Прекрати!

– Зачем? Это самое честное, что ты делала за последние недели, – выхватываю кинжал с пояса и насильно вкладываю ей в ладонь. – Вот. Ты хочешь ранить меня? Сделай это как следует. Чтобы пошло в счет. Врежь лезвие так глубоко, чтобы я чувствовал это днями.

Как в ту ночь в твоих покоях, когда ты исполосовала меня так сильно, что я до сих пор помню эту боль.

Ее гнев питает ту тьму во мне, что голодала неделями. Годами. Она всё нарастает – эта буря внутри черепа, огонь, трещащий под кожей и по венам.

Я хочу почувствовать ее зубы.

Девалиант швыряет нож прочь, и он со звоном отлетает в тень.

– Прекрати, – говорит она снова, в голосе появляется что-то надорванное, чересчур близкое к беспокойству, на мой взгляд. – Просто. Прекрати.

– С какой стати? – хватаю ее за бедра и поднимаю, вбивая спиной в дверь. Она извивается, пытаясь вырваться, но я толкаюсь бедрами вперед, пригвождая ее на месте. – Разве я не даю тебе то, чего ты ждешь? Чудовище? Злодея? Ну так вот он я, Девалиант. Тот самый ублюдок, которого ты встретила в Хеллевиге, – провожу губами вдоль ее челюсти, почти не касаясь. – Тебе же понравилось той ночью у тебя в комнате, правда, свирепая девочка? Резать меня. Заставлять истекать кровью. Готов поспорить, это был единственный раз в твоей жалкой жизни, когда ты почувствовала себя сильной. Потому что Алексиос выцедил тебя досуха и использовал снова, и снова, и снова…

Она бьется в моих руках, как зверь, попавший в силок, – свирепая, рычащая, ослепительная в своей ярости. И она так сногсшибательна, так прекрасна, что я едва могу дышать.

– Сегодня была одна женщина, – лгу, слова выплескиваются наружу быстрее, чем я могу их остановить. Что угодно, лишь бы поддерживать этот огонь. Что угодно, лишь бы заставить ее причинить мне боль. – Напомнила тебя, вообще-то. Похожее лицо, та же манера дышать, будто ей все обязаны, – подаюсь вперед и задеваю губами ее ухо. – Когда я убивал ее, думал о тебе. Представлял, что это твое горло в моих руках. Твой голос умоляет прикончить. Будешь молить меня, Девалиант? Будешь просить?

Посмотри на меня, – требую безмолвно. – Не смей отступать. Не сейчас. Рань меня. Пожалуйста, пожалуйста, блядь, сделай мне больно.

И она делает. Ее ногти разрывают плоть моего плеча, оставляя следы, пока она борется против моей хватки.

– Да пошел ты, – рычит она. – Ты мне отвратителен. Я тебя ненавижу.

Из меня вырывается дрожащий оскал.

– Хорошо. Ненавидь сильнее. Ненавидь, пока делаешь мне больно. Ненавидь меня каждое мгновение. Сделай так, чтобы это было единственным, что я чувствую.

Образы стробоскопом проносятся в сознании – крылья и незрячие глаза, потроха и смерть. Все те погубленные жизни. Зловоние погребальных костров, руины и горе – настолько сокрушительное, что его некуда послать, кроме как наружу.

Не могу дышать. Она – то, что удерживает меня в целости. Единственный человек в двух мирах, кто может уничтожить меня так, как я хочу. Она – зазубренное стекло, готовое разрезать плоть, пока не выплесну всю эту гниль.

Ее глаза впиваются в мои, осознание проносится по ее чертам. На лице проступает постепенное смягчение – ужасное, расцветающее понимание.

И я пришпилен. Пойман. Не способен шевельнуться.

Не говори этого. Не смей, блядь, этого говорить.

Ее ладонь обвивает мой затылок – прикосновение нежное.

– Что-то пошло не так сегодня. Тебе больно. Я вижу, – когда не делаю ничего, кроме как смотрю на нее сверху, тяжело дыша, она шепчет: – Что случилось, Эвандер? Почему ты так отчаянно пытаешься заставить меня причинить тебе боль?

Звук моего настоящего имени на ее языке – точно клинок в грудь.

О, да пошла ты. Пошла нахуй за то, как на меня смотришь. Пошла ты, блядь.

Впечатываю ладонь в дверь рядом с ее головой – лишь бы посмотреть, как она вздрогнет. Чтобы стереть эту ужасную нежность с ее лица.

– Хочешь знать, что заводит меня больше, чем убийство? – произношу севшим голосом. – Играть с тобой. Трахать тебе мозги. Потому что сдери всю эту наигранную сладость – ты так же искорежена, как я. Такая же голодная. Такая же свирепая. Поэтому, когда резала меня, ты ожила. Потому что впервые в своей убогой жизни ты была той, кто держит нож, – встречаю ее взгляд, позволяя увидеть каждую уродливую, извивающуюся вещь внутри меня. Заставляя ее отвести глаза. – Мы одинаковы, Девалиант. Оба гнием изнутри. Единственная разница в том, что я, по крайней мере, честен в этом.

Роняю ее на пол и выбираюсь прочь, шагая по коридору без оглядки. Не останавливаюсь, пока не оказываюсь забаррикадирован в своей комнате, захлопнув за спиной дверь. Только тогда позволяю плечам обмякнуть.

Потроха, запекшиеся на камне. Груды окровавленных перьев. КД. Кровавый Двор.

Что-то вздымается в горле. Шатаясь добираюсь до уборной и рушусь на колени перед унитазом. А затем меня рвет – извергаю всё, что есть в желудке, пока не остается ничего, кроме крови и желчи.

Есть старая вартенская сказка, где говорится, что каждый рождается с двумя змеями, свернувшимися вокруг сердца.

Обе начинают жизнь с равным возможностями, вскормленные человеческими чувствами. Темная змея питается яростью, болью и тем, что мы хороним глубоко внутри. Светлая змея поедает любовь и счастье – всё то радостное, от чего становится хорошо.

Одной из змей суждено обвиться вокруг твоих ребер плотнее и стать частью тебя. Со временем она питает тебя теми чувствами, которыми кормилась, и отдает обратно всё, что забрала. Другой змее суждено голодать и умереть.

Выживает та, которую ты кормишь.

Всякий раз, как я входила в Пустоту, темная змея становилась лишь жирнее. Когда дядя бросил меня на Дуэхавне, и я очнулась со всей той яростью внутри, она обожралась на пиру.

И теперь я не знаю, как перестать кормить ее.

Мы одинаковы, Девалиант. Оба гнием изнутри. Единственная разница в том, что я, по крайней мере, честен в этом.

Шипы раздирают кожу, пока дергаю сорняки, но я приветствую эту боль. Десять маленьких порезов, десять мгновений отвлечения от его голоса, скручивающего мысли. Рвануть. Ужалить. Истечь кровью. Яркие, горячие точки реальности в бесчувственном тумане всего остального. Если крепче ухвачусь за эту боль, может, сумею ненадолго заглушить всё прочее. Эту боль я выбрала сама. Она подчиняется мне.

Сдери всю эту наигранную сладость – и ты так же искорежена, как я. Такая же голодная. Такая же свирепая, – эхом повторяются в голове слова Волка.

– Ты снова их расстраиваешь.

Сердце бьется о ребра при звуке его голоса. Не отрываю взгляда от земли, отказываясь замечать его присутствие. Отказываясь дарить Волку удовлетворение.

– Розам не нравится, когда ты истекаешь на них кровью в гневе.

– Они задушены запустением, – произношу сквозь зубы. – Удивительно, что они вообще что-то чувствуют.

– Девалиант. Посмотри на меня.

Так и подмывает велеть ему оставить меня в покое, но едва ли он послушает. Волк хочет сломить меня.

Вскидываю подбородок. Его силуэт подсвечен сзади умирающим солнцем, перья позолочены янтарем. Волк без рубашки – мускулы и сияющая кожа напоказ. Такой прекрасный, что тело сводит болью.

Он преодолевает расстояние несколькими размеренными шагами.

– Дай посмотреть.

Пальцы смыкаются на моем запястье, поворачивая ладонь, чтобы изучить повреждения. Электрический ток течет по нервам в точке соприкосновения.

– Эти глубокие, – произносит он, проводя большим пальцем по самому сильному порезу. Едва подавляю болезненное шипение. – Розы наказывают тебя. Так они говорят. Так дают понять, когда пора остановиться.

Выдергиваю ладони из его хватки.

– Справлюсь с парой царапин.

Задумчивый наклон головы.

– Это ты наказываешь себя за что-то? Или просто срываешь досаду на моем саде, потому что не можешь сорвать ее на мне?

– Уж ты-то знаешь толк в том, как отвлечься от гнева, правда?

Его глаза на краткий миг смыкаются.

– То, что ты с собой делаешь, – не о прошлой ночи.

Я могла бы уклоняться, как всегда. Спрятаться за яростью и ненавистью, повторять привычные пустые слова, которыми держу людей на расстоянии вытянутой руки. Но это на нем не сработает. Никогда не срабатывало – с того самого мгновения в Хеллевиге, когда он взглянул на меня, понял голод под моей кожей и позволил разрезать себя.

А та темная змея всё кормилась, и кормилась, и кормилась.

– Поэтому тебя и зовут Волком? – глумлюсь я. – Потому что ты вцепился в меня, как пес в кость? Сорняки сами себя не выдернут.

– То есть первым твоим порывом было швырнуть себя в розовый куст и истекать на него кровью, пока что-то не поддастся? Либо шипы, либо твоя кожа?

– Так это ты позволяешь им расти как попало! Может, если бы тебя волновало что-то помимо роли мясника для миров и игр со мной, твои цветы не пожирали бы проклятую башню!

– Довольно.

Эмоция мелькает на его лице – вспыхивает и гаснет слишком быстро, чтобы уловить, но, не знай я его лучше, назвала бы это сожалением.

Затем он присаживается на корточки позади меня, распахивая крылья для равновесия. Волк притягивает меня меж своих ног, спина прижата к его груди. Так близко, его запах вторгается в мои ощущения – цитрус и петрикор³⁶. Он наполняет легкие, пока у меня не начинает кружиться голова.

– Вот так, – Волк обхватывает меня, заточая меж своих рук. – Здесь нужна сноровка.

Резко вдыхаю, когда он берет мои ладони, – всё во мне внезапно вспыхивает жизнью от его прикосновения. Желанием.

– Если хочешь понять что-то, – бормочет он мне в ухо, – нужно познать его природу. То, что заставляет чувствовать, – его голос понижается до интимного. Будто мы делимся тайнами в темноте. – Эти розы не такие, как их обычные двойники в Вартене. Они чувствуют любую досаду и нетерпение, хлещущие по ним. Прислушайся. Они пытаются тебе что-то сказать, но ты слишком занята борьбой, чтобы услышать. Чувствуй мои руки.

Смотрю, как он кладет свои ладони под мои и разрыхляет почву. Его движения медленны, почти благоговейны, пока Волк показывает, как выманить самые упрямые сорняки.

– Когда розы ощущают от тебя только гнев, они хлещут в ответ, стоит приблизиться. Терпение – вот ключ. Нельзя идти напролом, как женщина на тропе войны, иначе тебя разорвут в клочья. Не нужно торопиться.

Мое лицо заливает жаром, желудок совершает кульбит. Знаю, что он говорит не только о розах.

– Мягче, мягче, – журит он, когда я порываюсь выдрать скрученный корень. – Докажи, что ты не угроза, и, возможно, тебя удивит, с какой охотой они откроются и позволят добраться до того, что их ранит.

– С каких это пор тебе захотелось быть мягким?

Тяжелый выдох в мой затылок.

– Пять минут. Это всё, о чем прошу. Пять минут, когда ты не борешься со мной на каждом шагу. Позволь направлять тебя, – его пальцы переплетаются с моими, погружая ладонь в почву. – Выдохни из себя гнев, – приказывает он мягко. – Это жестокое побуждение главенствовать, заставить мир гнуться и ломаться под твою волю – ты должна отпустить его. Здесь оно приведет лишь к тому, что ты истечешь кровью до последней капли.

– Скажи, что ты видишь в этом иронию, – шепчу я.

Его зубы задевают мочку моего уха в предостережении.

– Не давай повода передумать насчет этого маленького урока, – шепчет он в ответ.

Выдохни из себя гнев. Отпусти его. Две змеи, обвившиеся вокруг твоего сердца. Какая выживет?

Та, которую ты кормишь.

И я замолкаю. Позволяю Волку вести, его тело движется вместе с моим, пока он показывает, как задобрить розы. Очень похоже на своеобразный танец– медленное скольжение его мозолей по моим костяшкам, непристойный способ, каким мы состыковываемся, ритмичное сжатие и скольжение пальцев в земле. Толчок и притяжение. Отдача и принятие. Он наступает – я отхожу. Он требует – я уступаю. Снова и снова, неумолимые, как океанский прилив, стачивающий камень.

– Вот так, – одобрение в его голосе посылает жидкий жар в низ живота. – Ты быстро учишься.

Это ощущается… хорошо. Излить себя в эту простую задачу и позволить всему остальному отступить на задний план. Плотное тепло его тела просачивается в мою кожу, заземляя. Усмиряя. Бессознательно растворяюсь в нем, тело обмякает.

Если он и удивлен капитуляцией, то не показывает этого. Только смещает вес, чтобы лучше поддерживать меня.

Я теряюсь в ощущениях. Скольжение его мозолей по моим ладоням. Ровный стук сердца в мой позвоночник. Здесь нет места гневу. Есть только это. Он. Я. Розы.

– Так почему тебя зовут Волком? – спрашиваю, заполняя тишину.

– У многих богов по несколько имен, – говорит он, наклоняясь через меня, чтобы дернуть узел бирюзовых сорняков. – Тех, что даны при рождении. И тех, что мы зарабатываем.

– Это не ответ.

Краем глаза вижу кривую усмешку.

– Как, по-твоему, меня следовало бы называть?

– Ястреб, может быть. Из-за крыльев. Или другое птичье имя.

Он мягко смеется, сжимая одну руку на талии, пока наклоняется вперед, чтобы шепнуть на ухо:

– Я напоминаю тебе птицу? – его зубы задевают мою шею. – Или волка?

Ну, тут он меня поймал.

– Крылья не уникальны в Сциллари, – добавляет он. – Заработанные имена не происходят от того, с чем мы все рождаемся.

– Тогда как ты заработал свое имя?

Он замолкает, а затем говорит.

– Ты задаешь чересчур много вопросов.

Я не давлю. Складываю тайну его имени вместе со всеми остальными – почему он позволяет этим розам дичать, когда явно их любит, почему ненавидит мою семью. Все эти крупицы, которые он прячет, громоздятся, как камни. Потому что сейчас он досягаем. Уязвим. Мужчина под божеством – тот, кто, возможно, нравился бы мне, если бы мы не были теми, кто мы есть.

– Это почти мило, – говорю в сгущающиеся сумерки, – когда ты не грозишься сожрать мое сердце.

Запинка в его дыхании. Чувствую шепот улыбки, спрятанной в изгибе моей шеи.

– Ох, Бриони Девалиант. Это был комплимент? Мне стоит тревожиться?

– Просто наслаждаюсь переменой темпа, – сосредотачиваюсь на гипнотическом движении его пальцев поверх моих. На том, как кожа мерцает звездной пылью в опускающейся ночи – такой поразительный контраст опалесцирующему³⁷ блеску моей собственной. – Жду, когда мы вернемся к нашей обычной враждебности.

Руки, обнимающие меня, напрягаются, а затем расслабляются.

– Не всё должно быть битвой. Иногда божество – это просто мужчина, желающий, чтобы тебе стало хорошо после того, как он заставил тебя чувствовать себя плохо, – он замолкает, и когда говорит снова, слова будто вытягивают из него силой. – Иногда он говорит и делает непроизносимое дерьмо, которое не может забрать обратно. Он лажает и пытается всё исправить.

– Это твой способ извиниться? – рискую бросить на него взгляд.

– Да. Это не было… – он выдувает короткий, досадливый выдох. Отдающий теплом прямо в мой затылок. – Прошлая ночь была не о тебе. Не совсем.

Вчера на его лице была эмоция. Под маниакальным блеском, рычанием и лязгом челюстей у моей яремной вены пряталась боль – такая глубокая, что резала, как стекло.

– Что-то ранило тебя, – говорю, тщательно выбирая слова.

Что-то сломало тебя.

– Да.

Мое сердце спотыкается и запинается. Я прочищаю горло.

– Многие раны кровоточат под кожей, – тихо говорю, думая о своих днях в Хеллевиге. – Их не видно, но чувствуешь их с каждым вздохом. Хуже, когда кто-то еще видит, как ты разваливаешься на части, – мои руки теперь дрожат, но я заставляю себя продолжать. – Особенно если это кто-то, кого ты ненавидишь. Будто вручаешь ему нож, зная, что истечешь кровью по всему полу. Но так одновременно и легче, потому что этот человек уже изнывает от желания ранить тебя. И это значит, что тебе не придется самой запускать пальцы в рану. Получаешь агонию без вины.

Он ничего не говорит. Только кладет подбородок на мое плечо, и что-то в груди сбивается от этой будничной близости. От того, как легко мы подходим друг другу, когда не сражаемся.

– Ты не обязан рассказывать подробности, – говорю я. – Храни свои тайны, если нуждаешься в них. Но никогда больше не используй мои руки, чтобы ранить себя. Только не так.

Его грудь расширяется за моей спиной на вдохе.

– Не буду, – наконец произносит он так тихо, что я едва слышу.

Мы остаемся в таком положении еще несколько минут. Смотрим, как истекает солнце, слушаем, как ветер шелестит меж деревьев. Его ладонь гладит мою.

Затем он выпускает меня и поднимается на ноги. Сразу же чувствую пустоту.

– Вот, – он отстегивает двойные ножны на поясе. Когда вкладывает их мне в ладонь, рукояти еще теплые от его кожи. – Два метательных клинка, турпорийская сталь. Один – для ухода за моим садом, а второй – в качестве извинения.

Провожу пальцем по кинжалу.

– А другие два, о которых говорила Амара?

Он сверкает усмешкой.

– Я не расстаюсь сталью, выкованной богами, по прихоти, врагиня. Тебе придется заслужить их. Удиви – и они твои, – он шагает обратно к башне. – Постарайся больше не злить мои розы, – бросает он через плечо. – Как закончишь здесь, найди меня. Позабочусь о твоих ранах.

Остаюсь одна – и со мной лишь исчезающее ощущение его прикосновений.

Если хочешь понять кого-то, нужно познать его природу.

Выдыхаю и думаю о ладонях Эвандера, направлявших мои. Закрываю глаза, вдыхаю сладкий аромат роз и позволяю всем чувствам истечь, пока не остается ничего, кроме цели.

Выживает та змея, которую ты кормишь.

Шипы расступаются предо мной, как вода.