Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"
Автор книги: Элизабет Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 35 страниц)
Она делает паузу.
– Ты сражался в той войне.
Воспоминания колотят изнутри о свод черепа. Вкус пепла, крики. Окровавленная, скользкая рука брата, стискивающая мою, пока его лицо искажается в агонии.
Покончи с этим. Пожалуйста. Так больно.
Сжимаю веки – и рывком возвращаю себя в реальность.
– Да, – говорю плоско. – Я сражался.
– В Хеллевиге не так много уцелевших книг о войне, – ее голос становится мягким, осторожным. – Слышала, Амальтея приказала уничтожить большинство из них по условию ее сделки с Алексиосом. Но те, что у нас есть, рассказывают только вартенскую сторону, – она ерзает, бросая на меня извиняющийся взгляд. – Там говорится, что платить подношение Вечному лучше, чем потерять еще больше людей. Алексиос и Темный Король убивали нас в огромных количествах, и почти вся моя семья погибла, прежде чем Амальтея…
Она замечает выражение моего лица, слова умирают на губах. Должно быть, она чувствует это – внезапный треск моей магии, дрожащий в воздухе, искры жара.
Но безрассудное создание несется дальше.
– Ни одно из тех упоминаний не говорит о том, что вартенцы делали во время Крестовых походов Богоубийц…
– Никогда не называй это так, – обрываю ее, выплевывая слова сквозь зубы. – Не при божестве. Если хочешь продолжать дышать.
Не говорю ей, как это называем мы в Сциллари. Пожирание. Будто простой язык способен охватить масштаб того опустошения, широту всего, что мы потеряли. Всего, что они украли.
Она тяжело сглатывает.
– Как мне следует это называть?
Моя улыбка – мертвая, пустая, нет ни тепла, ни смеха.
– Война. Чистка. Выбраковка. Выбирай сама. Но назови это «крестовым походом» снова, и у нас возникнут проблемы.
– Не подумала, – ее голос падает до шепота. – Мне жаль.
Жаль.
Ей, блядь, жаль.
Было бы ей всё еще жаль, если бы она знала? Если бы могла заглянуть внутрь, увидеть все сломанные куски меня, что когда-то были братом, сыном, божеством, которому надлежало править. Всё, что ее семья отняла.
Мне следует растерзать это хрупкое подношение ее раскаяния и изодрать в клочья. Даже такое существо, как я, способно распознать в нем опасность. Смертоносную, обезоруживающую приманку.
– Будь осторожна, – предупреждаю я. – Сострадание – отравленная чаша, когда ее предлагают зверю.
Потому что она не знает. Не может знать, чего мне стоит оставлять ее в живых. Позволять стоять здесь и притворяться, что ей есть хоть какое-то дело до моих мертвых.
Поворачиваюсь и иду обратно к двери, пока не сделал того, о чем пожалею.
– Уроки начнутся завтра на рассвете, – бросаю через плечо. – В северном саду. Тренироваться будешь с Амарой. Не опаздывай.
Двери грохочут за мной, закрываясь. Приваливаюсь к дереву и выдыхаю – медленно, контролируемо.
Есть тысяча причин, по которым бессмертные сходят с ума, – постепенная гниль, что съедает изнутри. Поэтому мы ищем собственного разрушения, преследуя желанную тьму на дне морей, переполненных кровью.
Даже чудовища устают от тяжести воспоминаний.
Волк и вправду прислушался. Я сказала, что не хочу шелка, и он принес мне гардероб солдата: прочную кожу, практичные сапоги, свободные брюки. Одежду, созданную для движения. Для действия.
Провожу пальцами по материалу, ощупывая ткань, столь отличную от моих лусинийских платьев. Поднимая одну из рубашек, замечаю, как на пол падает клочок черного. Жар ползет по шее, когда я подхватываю его и понимаю, что это такое. Назвать это ночной рубашкой было бы щедро. Тончайший шелк и кружево, призванные обрамлять, а не прикрывать.
Так. Вот оно – возмездие на мою просьбу. Издевательский вызов.
Ход, контрход. Обезоружить, атаковать.
И я могу представить это с сокрушительной ясностью: его ладони срывают ткань с моего тела. Золотые крылья распахиваются широко, пока Волк прижимает меня к постели. Зубы царапают кожу вдоль горла, пока он…
– Хватит, – рычу, зажмуриваясь. Коже становится слишком тесно, меня бросает в жар.
Заталкиваю ночную рубашку под стопку одежды. Если Волк думает, что я стану расхаживать в этом клочке небытия, он бредит. Скорее удавлю его ей.
Стиснув зубы, натягиваю кожаный доспех. Всё сидит безупречно, что одновременно впечатляет и тревожит. Резко распахиваю дверь – и едва не пропускаю записку, приколотую к дереву длинным шипом розы. Под ней, на другом шипе, свисает клинок в богато украшенных ножнах.
– Козел, – бормочу, выдирая записку.
Влетаю обратно в комнату и хватаю перо с письменного стола, чтобы нацарапать послание под его строчками.
Проталкиваю шип обратно сквозь бумагу и пришпиливаю к двери.
Утренний воздух встречает леденящей прохладой, едва выхожу наружу. Ветерок шевелит волосы, и я делаю глубокий вдох. Здесь пахнет иначе, чем в Хеллевиге, – душистый аромат роз, цветущая зелень и… магия. Его сила насыщает всё поместье.
– Всё еще дышишь, как погляжу.
Оборачиваюсь на этот прохладный, язвительный голос. Амара приземляется в приседе, темные крылья укладываются за спиной. Солнечный свет, пробивающийся сквозь листву, заставляет фиалковые отливы перьев мерцать.
– Не звучи так разочарованно, – говорю, скрещивая руки на груди.
– Как Волк с тобой обращается? – она наклоняет голову, изучая меня бледно-голубыми глазами. – Уже пытался сожрать?
– Пока нет. Хотя тебе было бы всё равно, даже если бы попытался – учитывая, что ты бросила меня здесь, как мусор.
Амара пожимает плечами.
– Он занимается клятвопреступниками. Я – своим дерьмом. У меня было не так много вариантов, поскольку ты была занята умиранием на горе, когда я тебя нашла. «Пожалуйста», кстати.
– Если он должен заниматься мной, зачем здесь ты?
– Шантаж, – она усмехается. – Это освященная временем традиция между Волком и мной. Если бы он попытался тренировать тебя сам, переломил бы пополам меньше чем за минуту, – ее взгляд падает на клинок у бедра. – Совет? Не рвись выхватывать его, не будь жадной. Сначала нужно научиться и сделать оружие из собственного тела, – она разминает плечи, расслабляя мускулы. – Урок первый. Опрокинь меня на задницу. Ужасно любопытно посмотреть, как ты попытаешься.
Достаточно трезво оцениваю ситуацию, чтобы понять: она пытается разозлить меня, – но какая-то строптивая часть всё равно откликается, рыча. Словно только и ждала повода врезать по чему-нибудь, пока костяшки не треснут.
– Давай же, – говорит Амара. – Я здесь не для общения. Бей.
Становлюсь в стойку, пытаясь вспомнить, как стояли дворцовые стражники, когда спарринговались друг с другом. Вдох, выдох. Сжимаю пальцы в кулаки и бросаюсь вперед, направляю всю силу тела в удар.
И натыкаюсь лишь на воздух, когда Амара ускользает из зоны досягаемости.
Хлесткий звук ее ладони, врезающейся мне в щеку, вышибает дыхание из легких. Зрение сужается в туннель, мир кренится вбок, пока я шатаюсь. Даже не заметила, как она двинулась.
– Жалкая, – плюет она. – Это всё, на что ты способна? Вот с чем прикажете работать? Неудивительно, что твой дядя решил, будто может выпотрошить тебя, как рыбу.
Стою, прижимая ладонь к горящей щеке, пытаясь осознать, что только что произошло.
– Еще раз, – рявкает она. – Шевели задницей!
Бросаюсь на нее. Амара перехватывает мое запястье, использует инерцию против меня же и отправляет в полет. Тяжело ударяюсь о землю и перекатываюсь, сдирая кожу на ладонях о гравий. Заставляю себя подняться на колени, прежде чем она успевает вбить мне ногу в ребра.
– Ты сдерживаешься, – Амара переступает через меня, ставит ступню между лопаток и вдавливает в грязь. Зубы лязгают от удара. – Столько ярости и боли – а ты чересчур труслива, чтобы использовать их. Вставай и покажи, ради чего он держит у себя Девалиант вместо того, чтобы повесить твою голову на стену.
Выплевываю полный рот крови.
– Да пошла ты.
Она лишь смеется.
– О, Принцесса. Ты бы со мной не справилась, даже если б я позволила. Неужели из вашей крови вытравил весь боевой дух вместе с достоинством?
Снова пытаюсь схватить ее, но следующий жестокий удар Амары отшвыривает меня в сторону. Звезды взрываются перед глазами.
– Ой, я задела твои чувства? – она наклоняется надо мной и хватает за волосы, задирая голову. – Бедняжка. Может, слетать с твоей задницей на Дуэхавн и оставить там на съедение воронам? Я сэкономила бы нам обеим кучу времени и избавила от проблем, если бы позволила тебе сдохнуть, как того хотел Алексиос.
Вырываюсь, рыча сквозь зубы, но она вгоняет колено мне в позвоночник и впечатывает лицом вниз.
– Ты и вправду думала что это будет так легко? Впорхнешь сюда и внезапно станешь воительницей? Ты настолько слаба, что не способна справиться даже с разминкой, – она вдавливает мое лицо в грязь, сжимая волосы так сильно, что становится больно. – Мир хочет разорвать тебя на части с той самой секунды, как ты выползла из материнской щели с этой особенной девалиантовской кровью. Скажи, Принцесса, от чего ты откажешься, чтобы дышать еще один день? От гордости? Достоинства? Может, если очень повезет, придется всего лишь встать на колени и отсосать Волку…
Что-то внутри ломается.
Это прорыв плотины – годы подавленной ярости затопляют меня разом. Каждое унижение, обида, каждый раз, когда мне приходилось лежать и, блядь, терпеть.
Позже я буду размышлять, что это говорит обо мне. О том, как жадно бросилась в объятия насилия в тот самый миг, как вкусила свободу. О том, каким правильным оказалось наконец пролить чужую кровь, и заставить кого-то другого страдать.
Но в это мгновение ничего не имеет значения.
Вырываюсь из ее хватки и с размаху бью затылком прямо по носу Амары. Свет взрывается в глазах от удара, но едва чувствую это за порочным приливом удовлетворения, когда ее пальцы разжимаются и она отшатывается.
– Вот это уже получше, – рычит она. – Давай, Принцесса. Покажи из чего ты сделана.
С рычанием прыгаю на нее, и мы рушимся на землю. Какая-то отдаленная часть меня визжит, – Амара разорвет меня на куски. Следует подумать дважды, прежде чем нападать на полубогиню. Но остальная часть упивается. Наслаждается шансом драться за свое право на существование и быть чем-то большим, чем просто подставленное горло.
И я бью, и пинаю, и царапаюсь, сражаясь грязно. Даже подло. Беспорядочно, отчаянно, и по-настоящему. Амара отвечает мне той же монетой. Ее локоть врезается в мою скулу, а костяшки разбивают губу, скуловую кость и бровь. Но я не останавливаюсь. Не могу. Потому что остановиться – значит сдаться, а я уже пролила слишком много крови, чтобы позволить и этой течь напрасно.
Мои пальцы находят ее волосы и сильно дергают. Амара шипит и в отместку бьет коленом в ребра. Мы катимся по земле, каждая борется за превосходство, оставляя в грязи кровь и кожу.
Каким-то образом я получаю преимущество и выворачиваю ее руку за спину, вдавливая вниз. Мы обе тяжело дышим и взмокли, грудные клетки вздымаются от натуги.
– Вот оно, – произносит Амара с прерывистым смехом, и в ее голосе появляется тепло, похожее на одобрение. – Черт, знала, что ты умеешь кусаться.
– Ты позволила мне победить, – говорю я.
– Очевидно, – она поворачивает голову, чтобы ухмыльнуться мне. – Но тебе нужно было узнать, каково это – выигрывать. Нужно было попробовать победу на вкус. Как иначе ты научишься жаждать этого?
Перекатываюсь в сторону, каждый дюйм тела вопит протестом. Амара приподнимается на локтях, выглядя оживленной.
– Ой, да ладно тебе. Не будь такой злюкой. Чертовски хорошее выступление для первой настоящей драки.
– Ты безумна.
– Вероятно, – Амара хватает меня за руку и помогает подняться. – Но я та самая безумная стерва, которая сохранит тебе жизнь достаточно долго, чтобы развлечь Волка. Всегда «пожалуйста», – она дергает подбородком в сторону башни. – Иди приводи себя в порядок, сестренка. И если у Волка будут какие-то жалобы по поводу состояния его новой игрушки, скажи, что он может засунуть их себе в задницу.
Сестренка. Слово ударяет, точно клинок в грудь. На секунду я снова в Хеллевиге, в дворцовых садах, с Тео, мы хихикаем над какой-то ерундой. Прошлое кажется другой жизнью, зернистым воспоминанием, принадлежащим кому-то другому. Кому-то более… мягкому.
Сильно трясу головой, запирая чувство внутри.
– Почему ты меня так назвала?
Амара поднимает взгляд.
– Что?
– Сестренка. Почему ты это сказала?
Она открывает рот, потом закрывает. Впервые за всё время, что я ее знаю, Амара выглядит почти… растерянной.
– Просто тренеры так говорят, – наконец произносит она, но это звучит как ложь. – Не ищи скрытого смысла, – она изучает меня, оценивая ущерб. С трудом дышу через нос, а левый глаз заплывает. – Боль – превосходный учитель, – говорит она мягко. – Действенный, хоть и не самый добрый. Синяки? Кровь? Ты их заработала. Носи с гордостью.
Мои чувства обострены до предела, будто Амара содрала кожу и выставила наружу всю злую кашу, кипевшую внутри. Запустила руку прямо в грудную клетку и сомкнула пальцы на всех моих мягких, уязвимых местах.
И я чувствую себя живее, чем за последние годы.
Черные траурные полотнища драпируют почти каждое здание в Хеллевиге. Увядшие лепестки роз усеивают дороги, втоптанные в землю бесчисленными сапогами, а мостовая перепачкана воском тысячи догоревших поминальных свечей. Весь город скорбит о потере своей принцессы.
Я повидал немало горя. По правде говоря, даже слишком много. В военной Сциллари, когда тела громоздились быстрее, чем мы могли сжигать их, наши похороны становились публичными действами – тысячи сосудов, плывущих в небеса, и в каждом – пепел демисов, возвращаемых звездам. От этого нельзя было укрыться.
«Смерть» Бриони Девалиант напоминает мне те церемонии – запахи, святилища на каждом углу. Некоторые смерти оставляют после себя неизгладимый след.
Лечу незримым над массами, собравшимися у дворцовых ворот. Сотни тел, прижатых друг к другу, море черной ткани и красных вуалей, знаменующих уход королевской особы. Уже то, что они вообще пришли, свидетельствует о статусе Бриони среди ее народа. К этому часу наверняка распространились слухи, что она была клятвопреступницей, – а предателей публично не оплакивают. По ним не скорбят. Но она? Люди выкрикивают ее имя.
– Где тело? Где тело принцессы?
– Убийцы!
– Принцесса Бриони жива!
Она-то жива, спору нет. Носит мои рубашки, бродит по башне, как будто это ее владения. Моя персональная чума.
Следую изгибу реки Аракс к месту назначения. Богатство центра Хеллевига уступает место всё более сомнительным кварталам по мере удаления. Шелковая улица находится на границе меж наследственным богатством и новой нищетой, где почетные торговцы трутся плечом к плечу с преступниками.
Приземляюсь у старой кожевни – единственная зацепка насчет тех ублюдков, что торгуют плотью полубогов. Зловоние дыма и дубленой кожи тяжко висит в воздухе, пока я протискиваюсь сквозь просевший дверной проем в то, что осталось от здания.
Всё выпотрошено. Сломанные балки капают обугленной трухой на пол, повсюду битое стекло из выбитых окон. Обломков немного, а значит, здание опустошили до того, как разрушить.
Шелковая улица – пустышка.
Сообщаю Алексиосу, готовясь к сокрушительному давлению его присутствия.
Они всё сожгли.
Его сознание врезается в мое.
Всё равно ищи. Мне нужна зацепка. Разнеси всё вдребезги, если понадобится.
Опускаюсь на корточки у опрокинутого стола, проводя пальцами по выщерблинам в дереве. Такие отметины остаются, когда рубишь снова и снова, вкладывая в удары всю мощь. В самый раз для турпорийского клинка, предназначенного перерубать кость.
И сквозь запах гари и обугленного дерева я ощущаю его. Древнюю энергию, впитавшуюся прямиком в поверхность, – силу полубога. Свежую. Угасающую.
Желчь обжигает горло. Вспыхивает образ тел, привязанных к столу, – обнаженных, распластанных, вскрытых. Наверняка начинали с верхней части крыльев, расщепляя хрящи и связки.
Блядь. Блядь, блядь, блядь.
У нас проблема. Эти уроды больше не просто мародерствуют на полях сражений. Кто-то подбрасывает им свежие жертвы. Здесь держали демисов на прошлой неделе. Чую запах.
Дерьмо.
Давление в голове нарастает вместе с его гневом.
Ладно, я поручу Зефир разузнать, не пропадали ли демисы.
Переворачиваю носком сапога сломанный ящик и в последний раз осматриваю здание. Здесь больше нечего искать.
Стоит привлечь Темного Короля?
Подождем доклад Зефир. Может, Северин и хочет мира не меньше нас, но я скорее сожру гвозди, чем буду иметь с ним дело.
Боль в моем черепе раскаляется до добела, превращаясь в настоящую агонию.
И еще кое-что, раз уж ты закончил. Сделай круг над Хеллевигом на обратном пути и убедись, что тебя заметили. Город наглеет, не имея возможности рыдать над трупом своей принцессы. Напомни, почему им следует тебя бояться.
Затем он исчезает, и связь резко обрывается. Боль пропадает в один миг.
С облегченным вздохом творю незримость и выскальзываю в дневной свет. Пока я на крыльях направляюсь к дворцовым воротам, собрались новые сотни скорбящих, перегородив главную улицу.
Приземлившись на открытый балкон, распахиваю крылья и сбрасываю магию. Толпа, разинув рты, глазеет на меня. Требуется несколько секунд, чтобы до них дошло – чтобы они поняли, что видят. Кого видят.
Затем надвигается паника.
Вздохи и визги разносятся по площади. Люди в ужасе отшатываются, спотыкаясь друг о друга в попытках сбежать.
Я не могу сдержать усмешки. Да, верно. Хорошенько посмотрите, не отводите глаз.
Мощным взмахом крыльев снова поднимаюсь в небо и облетаю дворец. Надеюсь, мой образ выжжен в их никудышних черепах.
Когда улица пустеет, сажусь на просторный балкон у восточного шпиля дворца. Воздух пропитан ладаном и духами, балюстрада уставлена полуоплавленными свечами и усыпана лепестками. Кто-то устроил здесь алтарь. Миниатюрный портрет моей Девалиант покоится в обрамлении черных лент и роз.
Поднимаю его, изучая тонкие мазки кисти. Художник довольно сносно запечатлел ее физическую красоту – серебристые волосы, светящуюся кожу, фиалковые радужки. Но портрету недостает напряжения – того, как она рычит и огрызается. Картина изображает фарфоровую куклу, а у меня же есть оригинал – неидеальный, дышащий, полный ярости.
– Положи, – голос за моей спиной звучит холодно и отрывисто.
– Принцесса Теодора, полагаю? – произношу любезно, всё еще рассматривая портрет. – Знаете, совсем не похоже на Вашу сестру. Слишком идеально. Слишком безупречно. При первой встрече меня поразило, каким голодным был ее взгляд. Что-то вроде загнанного зверя, всё еще притворяющегося цивилизованным. А это? – с пренебрежением щелкаю пальцем по нарисованной поверхности. – Скучно. Уныло. Вам бы сжечь его, честно говоря. Оскорбительно.
– Я сказала, положи. Или запихну его в твою гребаную глотку.
Медленно оборачиваюсь. Теодора Девалиант выглядит так, будто вот-вот вырвет мне яремную вену. Ее рыжие волосы спутаны, зеленые глаза пылают. Физическое сходство с сестрой налицо – подобие в чертах, не в цвете. Но если моя девочка горит, полная неуемной энергии и жгучей потребности, то эта холодна до глубины души. Даже манера держаться иная – туго взнузданная. Контролируемая.
Мне нравится видеть контраст, знать, что моя Девалиант – дикая.
– Разве Вас никто не учил, что угрожать богам глупо? – спрашиваю ее.
Не хами, – написала моя Девалиант в записке. Чую, сестра сделает просьбу трудновыполнимой.
– Ты не первый наглый ублюдок из Сциллари, которого я посылаю к черту. Спроси своего брата. Он уже имел такое удовольствие.
Ну конечно, Бастьену доводилось пересечься с Теодорой Девалиант при исполнении обязанностей. Любопытно, увидел ли он то же, что и я сейчас, – это полное отсутствие страха, которое было бы похвальным, не будь столь безрассудным. Треклятые Девалианты. Бросают вызов чудовищам везде, где появляются.
Она делает еще шаг.
– Ты явился злорадствовать или тебя заводит мучить скорбящие семьи?
Хм. Ставлю портрет на место и обращаю на нее свое внимание. Посмотрим, как разыграется эта партия.
– Над чем именно мне, по-Вашему, злорадствовать? Уточните.
– Ты убил мою сестру, – в ее голосе дрожь, трещина в ледяной невозмутимости. – Выследил, как зверя, и бросил истекать кровью на Дуэхавне. Одну.
На мгновение могу лишь смотреть на нее. Так вот какую сказку сплел себе Хеллевиг? Я – черносердный злодей, зарезавший их драгоценную принцессу? Они не ошибутся, но несколько несносно, что они блеют об этом, когда даже еще не видели мою подлинную работу.
– Она жила и умерла в служении Алексиосу, – продолжает Теодора. – И ее заклеймили клятвопреступницей за преступления, которых она не совершала. Что ты сделал с ее телом? – когда я лишь выгибаю бровь – потому что, честно говоря, этой Девалиант сейчас чересчур много, – она хватает меня за грудки. – Отвечай. Плевать мне на ту метку у нее на запястье, прах Бриони должен покоиться в склепе вместе с семьей. Она заслуживает публичного погребального костра.
Пытаюсь напомнить себе, что эта женщина думает, будто потеряла сестру. Если раню ее за самонадеянность, моя Девалиант никогда не даст забыть об этом. Я наслаждаюсь ее яростью, но не до такой же степени.
– Осторожнее, – говорю почти ласково. – Сегодня Вы не моя цель, но я всегда могу сделать исключение.
Ее пальцы сжимаются крепче. В этой тоже есть гнев. Ни намека на страх. Только ярость, и горе, и что-то более острое, горькое. Ненависть, возможно. Передается по крови или, может, дело в обстоятельствах.
– Если ты не…
– То что? Заплачешь? Будешь угрожать? – разжимаю ее хватку. – Вот в чем проблема этой трагической истории. Если бы я убил твою сестру, то не сработал бы так неряшливо. Казнить Девалиантов в наши дни – редкое удовольствие. Я люблю растягивать процесс. Она просто… сменила место.
– «Сменила место», – медленно повторяет другая Девалиант, переваривая мои слова. – Где она?
– В безопасном месте. И, по счастливому совпадению, в весьма недосягаемом.
Она делает медленный, судорожный вдох и смахивает влагу с глаз.
– Она у тебя?
– Она там, где сама предпочла находиться. Я согласился доставить известие.
Брови Теодоры взлетают.
– С каких это пор Волк Астерии превратился в прославленного почтового голубя на побегушках у человека?
Будь я проклят, хотел бы и сам знать.
– С тех пор, как человек, о котором идет речь, стал моим новым любимым развлечением, – огрызаюсь я. Что не так с этими девалиантовскими девицами? Почему они задают так много вопросов? – И, возможно, тебе интересно будет узнать, что ее нашли истекающей кровью на Дуэхавне. И передали под мою опеку.
Понимание вспыхивает в ее чертах, она прячет его быстро, – но недостаточно. Теодора точно знает, кто пытался убить ее сестру.
– Понятно, – только и произносит она.
Я мог бы надавить и потребовать имя. Но хочу услышать его из уст моей Девалиант.
– Хорошо, – запрыгиваю на край балкона. – И пока я играю роль почтового голубя, Вам, возможно, стоит что-то сделать с беснующейся толпой у ворот. Я отпугнул их, пока, но Алексиосу уже порядком надоели их скудные подношения. А когда Вечный теряет терпение? – бросаю холодную улыбку через плечо. – Люди обычно умирают с криком.
– Волк. Скажи ей… – она прочищает горло. – Скажи Бриони, что я люблю ее, хорошо?
Я склоняю голову. А затем падаю в открытый воздух, расправляя крылья, пока лечу к горизонту.
Снег падает на башню, пока я снижаюсь.
Приземляюсь во внутреннем дворе, – лед рушится под сапогами с приглушенным хрустом. Покрытые инеем деревья потрескивают и стонут в тишине, а вдали волны Осбуйского моря разбиваются о берег. Мои крылья укладываются на спине, когда направляюсь по садовой тропе.
И тут вижу ее: она стоит под аркой из ветвей, запрокинув голову. Бриони Девалиант владеет способностью приковывать мое внимание, не произнося ни слова.
– Знаешь, Девалиант, – говорю, приближаясь, – есть более быстрые способы умереть, чем переохлаждение. И более легкие. Если ты, конечно, добиваешься именно этого.
Она не вздрагивает от моего голоса, лишь продолжает неотрывно смотреть в затянутое тучами небо, пока снежинки оседают в ее волосах, точно корона из осколков звезд.
– Я никогда прежде не видела снегопада, – говорит она тихо и завороженно.
Такое маленькое признание, ничтожное в великой схеме вещей. Но оно выбивает воздух из моих легких, – потому что как эта женщина, движущаяся по жизни так, будто рождена покорять, могла сохранить в себе части, еще не тронутые этим миром?
– В Хеллевиге не бывает снега? – спрашиваю я.
Она качает головой.
– Магия, удерживающая Покров, запирает тепло внутри города. Даже при том, что мы так близко к Дуэхавну, там никогда не бывает достаточно холодно, – ее смех так горек, что посылает болезненный толчок через мою грудь. – Не то чтобы я могла уехать и увидеть его. Девалиант обязана оставаться в Хеллевиге, чтобы служить якорем для Покрова, и я была удобным выбором. Ни правящих обязанностей. Ни дипломатических миссий. Так что никогда не покидала город.
– Никогда?
– Нет, – она обхватывает себя руками. – Бывало, таращилась на горы из окна. Прижималась лицом к стеклу и воображала, каков снег на ощупь, каков на вкус. Ты не представляешь, как часто я думала пробраться на железнодорожную станцию и убежать. Жалко, да?
– Ничуть нет, – слова выходят грубее, чем намеревался.
Я представляю это дикое, свирепое создание, меряющее шагами свой вольер. Жаждущее свободы. Голодное до чувств – до чего угодно, лишь бы не ощущать это медленное удушье непрожитой жизни. Знаю, каково это – желать настолько сильно, что ощущаешь как боль. Словно крик, нарастающий в глубине горла, который ты никогда не можешь выпустить.
Мысль о Бриони Девалиант в клетке – непристойна. Она не была создана для того, чтобы сидеть на месте.
– Оправдало ожидания? – спрашиваю я. – Стоило всех этих томлений?
Она поднимает ладонь, позволяя снежинкам опускаться на нее.
– Всё иначе, чем я думала. Более колючее, что ли, – она делает паузу, подыскивая слова. – Но в то же время более мягкое. Как будто мир затих. Как будто… затаил дыхание.
Как и ты, – думаю я. – Сплошные противоречия. Достаточно острая, чтобы ранить, достаточно мягкая, чтобы сломаться.
– К утру растает, – говорю ей.
Она хмыкает и роняет руку.
– Если бы снег лежал вечно, мы бы не останавливались, чтобы им любоваться.
Когда она наконец поворачивается ко мне лицом, я замираю. Лицо разбито. Один глаз заплыл черным и опух, нижняя губа рассечена по центру, дуга скулы треснута.
– Вижу, Амара не сдерживала ударов на тренировке сегодня, – произношу ровным тоном.
Девалиант замирает, словно только сейчас осознает побои. Будто эта боль – нечто отдаленное. И разве это не в ее духе – быть настолько оторванной от собственной относительной хрупкости, чтобы даже не замечать, когда она разбита.
– Что не так, Волк? – голос глумлив. – Разве не этого ты хотел? Чтобы Амара выбила из меня слабость? Или зол, что она разукрасила твою игрушку прежде, чем сам получил шанс?
– О, я не имею ничего против крови в стремлении к совершенству. Но это? – указываю на ее увечья. – Неизящно. Есть способы разбить вещь получше и сделать ее сильнее, действуя куда более ловкой рукой, – опускаюсь на осыпающуюся каменную скамью вдоль садовой дорожки, широко разводя ноги. – Иди сюда. Расскажи, какой урок стоил Амаре того, чтобы уничтожить это прелестное личико.
Она не двигается. Лишь наблюдает за мной одним здоровым глазом, будто пытается разгадать в чем подвох.
– Иди сюда, Девалиант. Если не хочешь завтра объяснять Амаре, почему не можешь тренироваться из-за того, что всё еще изувечена.
Это срабатывает. Девушка подходит медленно, каждый шаг осторожен, словно приближается к дикому зверю. Обвиваю рукой талию и усаживаю к себе на колени, игнорируя ее резкий вдох.
– Урок, – побуждаю, прижимая ее плотнее. – В чем он был?
Ее челюсть сжимается.
– В том, что какой бы сильной я ни стала, всегда найдется кто-то, кто напомнит мне, кто я и где мое место. В грязи, под чьим-то сапогом.
А, так вот чем занималась Амара. Напоминала Девалиант о ее положении в великой иерархии: мышь может пролить сколько угодно крови, но ей никогда не стать ястребом. Брутально действенная тактика. Готов спорить, Амара подхватила ее в свои времена в бойцовых ямах.
– Даже первым снегопадом нельзя насладиться так, чтобы кто-то не втоптал тебя лицом в грязь, да? – распластываю ладони на ее бедрах. – Закрой глаза. Согрею тебя.
Она медлит, но затем веки смыкаются.
Мои пальцы скользят под подол рубашки, касаясь голой кожи.
– Я мог бы сделать это приятным, – говорю, позволяя магии вспыхнуть ровно настолько, чтобы она судорожно выдохнула. – Заставить тебя почувствовать это прямо между бедер, пока ты не станешь умолять о вещах, которых еще даже не осознаешь, что хочешь.
– Нет, – ответ почти резок. – Просто… вылечи.
Девалиант не создана для мольбы, но однажды я сделаю из этого искусство.
Сперва исцелить. Завоевать позже. Звезды, даруйте мне терпение, потому что, даруй вы мне силу, точно сделаю нечто, о чем пожалею.
Скольжу силой по ее телу, оценивая повреждения: разбитая скула, лопнувшие сосуды, сломанный нос, два треснувших ребра. Амара явно заботилась о том, чтобы урок усвоился, не причинив увечий, способных ее убить.
– Будет больно, – предупреждаю я. – Особенно ребра. Их нужно вправить на место. Постарайся не шевелиться ради меня.
После того, как она кивает, тянусь к глубинному источнику магии внутри и позволяю ему искрить по венам. Унимаю пламя до контролируемого горения, погружая его в повреждения, сращивая кость и сглаживая плоть. Ее тело – гримуар34, летопись насилия и жестокости, скрытая в прелестной оболочке, которую так и хочется трахнуть.
Есть что-то интимное в том, чтобы проникать под ее кожу вот так. Дарить ей нечто близкое к поклонению, на что способны эти руки убийцы. Пристально смотрю на девушку, подмечая, как она отзывается, когда я протаскиваю по ней свою магию. Какие места заставляют ее вцепляться мне в плечи. Какие – сжимать мои бедра своими.
Затем дыхание Девалиант сбивается. Медленно, так медленно она подается к моей ладони и тянется навстречу теплу. И всё, что я могу, это не…
Поглотить ее.
Но я научился терпению. Она уступит, но не сегодня.
Когда наконец добираюсь до ее ребер, она напрягается. Мягкий вздох боли покидает тело. Провожу успокаивающей рукой по ее лопаткам и начинаю напевать. Старая песня из дома, которого больше нет, из жизни – вычищенной и выпотрошенной. Мать пела мне ее, когда я был демисом, – еще ребенком, учившимся контролировать силу. Колыбельная помогала сосредоточиться, давала то, на чем можно сфокусироваться, пока боролся, чтобы не испепелить всё в пределах досягаемости. Песня, призванная успокаивать. Укреплять.
Девалиант придвигается ближе, пока погружаюсь в нее на клеточном уровне, находя все карманы запекшейся крови и осколков костей, не позволяя себе пропустить ни единой царапины или синяка. Раздробленная архитектура ее тела собирается воедино, пока не остается одно совершенство. Чистый холст, выскобленный добела и загрунтованный заново.
