Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"
Автор книги: Элизабет Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 35 страниц)
Дверь спальни резко распахивается.
Меня пронзает дрожь, когда в комнату врывается Теодора – медные кудри взъерошены, под глазами темные круги. Она направляется к гардеробу и принимается выдвигать ящики один за другим.
– Вставай, Бри. Нужно одеть тебя. Я всю ночь на ногах, пыталась угрозами и подкупом заставить кого-нибудь во дворце отвезти нас в храм без ведома дяди, – она вытаскивает ворох одежды. – Это место кишит бесхребетными идиотами.
Я приподнимаюсь на локтях.
– Тео, что…
– После вчерашнего я не доверяю Идрису твою безопасность, – она швыряет охапку ткани на мой матрас и тут же поворачивается, чтобы рыться в следующем ящике. – Припугну Главного Оракула, чтобы та связалась с Алексиосом, и сама вступлю с ним в переговоры.
Меня пробирает озноб, когда перекидываю ноги через край кровати и… Постойте. Другая ночная рубашка. Серый шелк, мелкий узор из завитков. Когда я это надела?
Сон возвращается вспышками – янтарные глаза, горячая кожа под моими ладонями, губы у самого уха.
Как ты хочешь разорвать меня? Куда вонзишь свои когти и зубы и как сильно?
Глупо. Будь Волк в моей комнате, он перерезал бы мне горло и насвистывал, пока кровь стекала к его ногам.
– Бри, – резкий голос Теодоры прорезает спутанные мысли. – Снимай эту сорочку. Нам нужно двигаться.
Спешно стягиваю ночную рубашку. Теодора бросает мне нижнее платье, за ним – чулки. Натягиваю их, руки дрожат так сильно, что едва справляются с пуговицами.
– С чего ты взяла, что Алексиос вообще снизойдет до переговоров?
– С Амальтеей же снизошел, верно? Я буду убедительной, – сестра разворачивает меня и натягивает через голову мягкое муслиновое платье. – Видела, как Исполнитель приходит за сбором. Не позволю этому случиться с тобой.
У меня перехватывает дыхание. Я никогда не говорила с Тео о том дне в дворцовом лесу два года назад – о том, как быстро Волк убил. Как его сила давила на меня. О его тихих, яростных словах.
Никогда не давай повода прийти за тобой.
Сглатываю внезапную сухость во рту.
– Кого ты видела? Волка?
– Клинка. Того, у кого нет настоящих крыльев. Вместо них – словно живая тьма, стекающая по спине, – ловкими пальцами она зашнуровывает мой корсаж. – Видела его, когда Олдгейт перестал платить подношения, а дядя нас бросил. Поехала говорить с деревенскими старейшинами и напомнить, что от божьего взора не скрыться. Урок, который они усвоили сполна.
– Он убил их?
– Да. Всех до одного, – по ее телу пробегает дрожь. – Когда я добралась до деревни, он стоял на груде трупов, любуясь своей работой. Никогда прежде не видела столько смертей.
Видеть, как Волк убивает клятвопреступника, было достаточно скверно. Но я слышала, что его брат еще хуже. Клинок не славится аккуратными убийствами; он является ради резни и делает ее настолько кровавой и жестокой, насколько возможно.
– Ты говорила с ним? – спрашиваю, тяжело сглатывая.
– Можно и так сказать. Встала перед ним и оскорбила.
Из меня вырывается сдавленный смех.
– Тео, нет!
– Что он мог сделать? Убить Якорь значит нарушить Соглашения, даже у бессмертного цепного пса есть границы.
Прежде чем успеваю ответить, по коридору разносится грохот тяжелых шагов. Мгновением позже широкоплечая фигура Идриса заполняет дверной проем, и он хмурится, оценивая мое наполовину зашнурованное платье.
– Что бы вы ни замышляли, забудьте.
– Я сама отвезу ее в храм, – заявляет Теодора, заканчивая со шнуровкой. – Прямо сейчас не доверю тебе даже найти дорогу с толчка, не то что безопасность Бриони.
Идрис прожигает ее взглядом.
– Сделаешь хоть шаг к тем воротам вместе с ней, и я прикажу приволочь вас двоих обратно за волосы, – он дергает подбородком в мою сторону. – Пошли, Бриони.
– Дай ей обуться, – отрезает Теодора. – И не хватай ее перед слугами. Окажи эту малую милость.
– Милость? – он направляется в мою гардеробную, голос срывается на рев. – Она растранжирила ее в тот миг, как выставила свое предательское клеймо половине дворян империи и каждой королевской семье от столицы до Южных Пределов.
Идрис вылетает с парой туфель. Он швыряет их мне под ноги, презрительно кривя губы.
– Обувай.
Проскальзываю ступнями в туфли и завязываю ленты.
Теодора хватает плащ, набрасывает мне на плечи и аккуратно застегивает пряжки.
– Позволь мне поехать с Бриони. Ей не следует оставаться одной.
Наедине с тобой, – подразумевает она.
– Ни в коем случае. Оставайся и успокаивай дворян.
– Ты всерьез ожидаешь, что я буду изображать радушную хозяйку после того, как все они увидели на своей принцессе метку клятвопреступницы?
– Ты сообразительная девица, Теодора. Если эти лорды доставят хлопот, сделай то, что делаешь всегда: вытрахай из них непокорность.
Идрис хватает меня за руку и волочит к двери. Паника впивается в горло. Я выворачиваюсь, пытаясь отыскать лицо Тео. Сестра смотрит на меня – злая, испуганная, руки трясутся.
– Я люблю тебя, – произносит она.
– И я тебя люблю.
Идрис выдергивает меня прочь.
Слуги не смотрят, пока дядя тащит меня по дворцовой колоннаде. Все отводят глаза, будто один лишь взгляд на клятвопреступницу осквернит их. Несколько младших горничных и вовсе поворачиваются спиной.
Что ж. Похоже, я отрава.
Даже забавно, в каком-то мрачном смысле. Эти же люди прежде из кожи вон лезли чтобы заслужить хотя бы кроху внимания Принцессы Крови, а теперь избегают, точно я чумная. Типично. Стоит божеству осудить, все спешат бросить несчастного волкам.
– Шевелись, – рявкает Идрис, дергая меня за руку.
Скрежещу зубами, но шаг ускоряю. Он распахивает дверцу кареты, вталкивает меня внутрь и вваливается следом.
Внутренности сдавливает со всех сторон. Грудь сжимается. Где-то на краю сознания ощущаю первые толчки паники.
– Прекрати, – резко говорит Идрис.
Я моргаю.
– Прекратить что?
– Драматизм. От него никакого проку.
Верно. Глупая я. Как смею испытывать неудобные чувства по поводу того, что Вечный подставил меня.
– Трогай! – Идрис дважды колотит по крыше.
С внезапным рывком и скрежетом колес карета трогается по брусчатке. Провожаю взглядом скользящие мимо дворцовые стены, земля всё еще усыпана смятыми лепестками цветов и грязными лентами с моей погубленной свадьбы. Какая растрата.
Идрис скрещивает руки на груди и откидывается, постукивая носком сапога по полу в беспокойном ритме, пока карета громыхает по улицам. Несмотря на ранний час, вдоль нашего пути уже собрались толпы.
– Принцесса Бриони! Принцесса!
– Что, если Алексиос не согласится отменить мою метку? – спрашиваю, пряча лицо за занавеской.
Идрис издает тяжелый вздох.
– Разберемся, чего бы это ни стоило. Империя больше, чем ошибки одной девчонки.
Мои ошибки?
– Меня наказывают за твои провалы, – говорю я.
И вот он. Тот самый взгляд, который говорит, что он больше всего на свете хотел бы сомкнуть пальцы на моей шее и сжимать до тех пор, пока не перестану издавать звуки.
– Я не хочу обсуждать это с тобой, Бриони. Очевидно, Вечный считает, что на тебе лежит доля ответственности.
– Тео пыталась предупредить тебя, но ты не слушал. Никогда не слушаешь. Вечно занят заливанием вина в глотку.
На его челюсти дергается мускул.
– Вы с сестрой понятия не имеете, что я делаю ради Соглашений. Сколько мертвых Девалиантов мне пришлось похоронить, хоть знаешь? Сколько тел я одел и уложил, чтобы наши подданные не видели упадка семьи?
Вздрагиваю, дыхание становится частым и поверхностным.
– Если бы ты знала, сколько лжи я излил, сколько дерьма сожрал, чтобы поддерживать иллюзию, будто мы лишь семья, подверженная трагедиям… – его губы кривятся, когда дядя указывает на толпы вдоль дороги. – Империю не удержать, если все будут знать, что ты гниешь.
Меня отбрасывает в то ужасное утро в лесу, когда нашли тело отца. Идрис был бледен, а руки тряслись, пока он убирал волосы с моего лица.
Не смотри, – сказал он тогда.
Он казался… сломленным. Растерянным. И под шоком проглядывало нечто мрачное и обреченное.
Уведи ее, – приказал сестре отстраненным голосом. – И не давай смотреть.
Двор перешептывался. Что послужило причиной печального конца императора Тита? Строились теории, конечно. Уродливые слухи о его душевном упадке и еще более мерзкие перешептывания, что, возможно, Идрис убил брата ради власти.
Но дядя действовал быстро. «Трагическая охота», – так он сообщил газетам. – «Лошадь императора испугалась и сбросила его на дерево». Даже если кто-то и строил догадки после, то делал это за закрытыми дверями. Но на публике Лусени приняла это как очередную трагедию Девалиантов.
Кричащая толпа отвлекает от воспоминаний. Стража выстроилась вдоль дороги, оттесняя всех назад.
– Принцесса Бриони! Принцесса!
Через силу улыбаюсь и машу. Какой-то отец подсаживает дочь на плечи, чтобы та лучше видела, и я посылаю ей воздушный поцелуй. Теодора одобрила бы.
Веди себя нормально. Не показывай, что что-то не так.
Идрис издает горький смешок.
– Даже когда твоя жизнь летит к чертям, ты всё равно умудряешься держать лицо. Вот за что они тебя любят. У Одессы тоже был этот дар, помнишь? Способность обводить людей вокруг пальца.
Глаза жжет от слез. Прошел год с тех пор, как дочь Идриса шагнула с дворцового балкона.
– Я показываю им, что нам не всё равно, – отвечаю. – Мог бы и сам попробовать как-нибудь. Разве твоя дочь не хотела бы этого?
Его губы сжимаются.
– Ты не знаешь, каково это – пережить собственного ребенка и лгать о ее смерти. Так что избавь меня от обвинений и осуждения. Я сделал более чем достаточно. Может, тебе следовало делать меньше.
– Я никогда не просила их любви.
Между нами воцаряется молчание, прерываемое грохотом колес и криками снаружи. Затем Идрис вздыхает.
– Вот по какому краю мы ходим, да? Не дай им ничего – они тебя возненавидят. Дай всё – и они тебя уничтожат. В любом случае, мы истекаем кровью. Самое большее, на что можем надеяться, – порез, который убьет быстро.
Он тянется и похлопывает по моему колену. Будто этим неуклюжим касанием можно вместить широту и глубину того, что остается невысказанным. Все те пустоты, оставленные мертвыми.
Наш возница останавливает лошадей у подножия храма. Идрис вылезает и берет меня за руку, практически волоча внутрь. Еще слишком рано для начала подношений, и внутреннее святилище пусто. Единственные звуки – хрип моих выдохов, беспорядочный стук пульса, эхо наших шагов.
– Просто дыши, – бормочет Идрис.
Он ведет меня по коридору, и мы ныряем в низкий дверной проем, – тесную комнату, загроможденную старыми книгами и креслами с «крыльями». Пространство без окон, освещенное лишь оплывающими свечами. Главный Оракул читает за столом, лицо скрыто черной вуалью.
– Этой девушке не рады в храме, – произносит она, захлопывая книгу. Ее вуаль колышется от возмущенного вздоха. – Убирайтесь.
Идрис стискивает мою руку крепче, словно пытаясь удержать от побега.
– Я твой император. Когда отдаю приказ, ты его исполняешь. Хочу, чтобы ты связалась с Алексиосом по поводу метки моей племянницы.
Ни единого движения со стороны Оракула.
– Садись, – не понимаю, к кому она обращается, пока Оракул не сгибает палец в мою сторону. – Сюда. Сейчас.
Я опускаюсь в кресло.
Оракул хватает мое запястье и рывком придвигает руку ближе. Цепенею, глядя, как она обводит пальцем уродливую зарубку, рассекающую метку Алексиоса пополам. Изучает работу своего бога.
А затем чувствую это – чужое присутствие, вползающее в разум. Оракул. Она крушит мои хлипкие ментальные стены, словно их нет вовсе.
Вспыхивают воспоминания: дитя, просившее моего благословения, толпы у дворцовых ворот, дары, что они бросали мне под ноги вместо посещения храма. Повторяющиеся песнопения, рев крови в ушах. Удушающий. Голодный. Все эти голоса, зовущие мое имя. Затем…
Пустота. Снова одна в собственной голове, связь оборвана.
Оракул издает задумчивое, протяжное мычание. Вероятно, говорит с Алексиосом. Выясняет, насколько я теперь для него никчемна.
– Ну? – Идрис выбивает пальцами дробь по бедру. – Это можно исправить?
Она качает головой.
– Нет. Если Вечный Алексиос вынес решение, его не переубедить. Судьба вашей племянницы была предрешена в тот миг, когда толпы решили, что Принцесса Крови достойнее их почитания. Ее жизнь принадлежит Богу. Всегда принадлежала.
От ее слов перехватывает дыхание. Я брошена божеством, которое должно было оберегать меня. Божеством, которому мой род служил поколениями. Божеством, ради которого истекала кровью и умирала. И так это знала, конечно. Но услышать от Оракула – совсем другое дело.
– Должно же быть хоть что-то, – Идрис меряет комнату шагами. – Подношение. Жертва. Скажи ему назначить цену.
Оракул ударяет ладонью по столу, звеня подсвечниками.
– Я тебе не придворная девка и не одна из твоих лизоблюдов-лордов, так что не смей приказывать. Я Главный Оракул Хеллевига. Мой род восходит к Вечному, что ходил по мирам прежде, чем Алексиос сделал первый вдох.
– Ее убийство дестабилизирует город, – говорит дядя, проводя пальцами по волосам. – Люди обожают ее – они взбунтуются!
– Боги устают от империй, – Оракул пожимает плечами. – Они возвышаются и рушатся. Алексиос будет жить и после того, как ваша жалкая империя обратится в прах и забвение.
Я не могу дышать. Легкие отказываются работать. Едва разбираю их слова за грохотом собственного сердца.
Идрис останавливается, бросая на меня оценивающий взгляд.
– Бог примет смерть Бриони как возмездие? – спрашивает он Оракула, не сводя с меня глаз. – Поклянись.
– О, я уверена, он не просто примет ее. Возможно, даже вознаградит тебя за такое проявление преданности. Вонзи в нее нож, и он измерит твою веру количеством пролитой крови.
Нет. Нет, нет, нет.
Правда камнем оседает внутри. Сделка Волка, обещанный мне конец – всё будет отнято, дядя убьет меня. Он не сумеет сделать это безболезненно, не сумеет сделать быстро.
Что-то дикое мечется в груди, колотя по ребрам. Нужно бежать. Сейчас.
Вскакиваю с кресла и бросаюсь вон из комнаты.
– Бриони!
Туфли скользят, пока мчусь по извилистым коридорам. Понятия не имею, куда бегу – просто прочь, прочь, прочь…
Впереди открывается святилище, и я, споткнувшись, влетаю внутрь, колени ударяются о мраморный пол, когда меня выворачивает. Извергаю содержимое желудка за алтарем.
За спиной раздаются шаги. Идрис вздергивает меня за локоть, пальцы впиваются в кожу.
– Закончила истерику?
Я вырываюсь из его хватки.
– Не трогай меня.
– Думаешь, побег что-то изменит?
– Отпусти.
– Да твою же мать.
Он толкает меня. Врезаюсь в алтарный камень и падаю, череп с глухим стуком бьется об пол. Боль взрывается за глазами – ослепительная, злая.
– Черт, – бормочет он. – Глянь, до чего ты меня довела, – его голос доносится словно издалека, пока руки подхватывают меня. – Почему ты никогда не можешь облегчить дело? Вечно сопротивляешься. Создаешь проблемы.
Он поднимает меня, голова безвольно клонится к его груди, пока дядя несет меня.
Должно быть, я теряю сознание, потому что когда открываю глаза снова, мы в карете, и она движется. Голова раскалывается. Касаюсь виска, пальцы окрашивает красным.
– Куда… – язык кажется разбухшим. Моргаю, пытаясь прогнать тьму, застилающую зрение. – Мы едем во дворец?
Идрис отвечает не сразу, взгляд устремлен куда-то вдаль. Когда он наконец говорит, голос ровный. Холодный.
– Мы едем на Дуэхавн.
Четыре коротких слова, что удушающей петлей затягиваются вокруг горла.
Хребет Дуэхавн – кривая кость из камня и снега, место, где природа обнажила свою дикую, первобытную суть. На высоких склонах всё замерло. Тишина. Пики мерцают в послеполуденном свете, низкое солнце цепляется за ледяные утесы. Ни единого зеленого островка, который мог бы смягчить эти суровые грани. Ничего живого, ничего цветущего. То самое место, где всему приходит конец.
Подобающие декорации для того, что грядет.
Прижимаюсь лбом к окну. Может, если закрою глаза, всё это растает и окажется очередным кошмаром воскрешения, вытянутым из ила памяти и пережитых травм. Чем-то, что я нафантазировала, ударившись головой о храмовый пол. Но порез перестал кровоточить полчаса назад, и теперь я совершенно точно проснулась.
Кончики пальцев нащупывают сгиб локтя, обводят выпуклые линии, высеченные на коже.
Один. Дыши.
Два. Чувствую бархатное сиденье под собой. Слышу грохот колес.
Три. Мое имя – Бриони Девалиант.
Четыре. Я на хребте Дуэхавн, и мой дядя собирается убить меня.
Пять. Это явь.
Всё еще здесь. Всё еще качусь навстречу собственной смерти.
Втягиваю дрожащий вдох. Воздух в карете кажется слишком густым, и мне до безумия хочется наружу, наружу, наружу…
Краем глаза замечаю мерцание – Покров ловит солнечные лучи. Он висит над пиками, завеса звездного света, что колышется и танцует, как живое существо.
По его поверхности расцветают краски: розовый и мерцающее золото, индиго и красный, перетекая друг в друга над снежными склонами. Сверкает всюду, куда падает этот свет.
– Жестоко, правда? – бормочу я. – Как нечто столь изысканное может требовать такую чудовищную цену.
Губы Идриса сжимаются в мрачной гримасе.
– Творения богов таковы.
Тошнота подступает к горлу. Проглатываю ее и встречаю взгляд дяди.
– Ты ведь сделаешь это? То, что сказала Оракул.
– Ради Вартены.
Два слова. Будто они способны вместить начало и конец всего сущего.
Давлюсь горьким смехом. Конечно, он сделает. Благоволение Вечного стоит сотни принцесс-клятвопреступниц. Тысячи. Для него я меньше, чем ничто, – просто туша, которую можно сбросить в неглубокую могилу. Еще одна обреченная женщина, которую убьют и выбросят.
Убьют.
Нужно признать правду о том, что вот-вот произойдет.
Ярость вспыхивает мгновенно. Испепеляющая. Она заполняет голову ревущим шумом, сужая весь мир до стука пульса, до урагана мыслей. Что дала мне Вартена? Ничего, кроме жизни, проведенной в цепях алтаря. Думаю о каждом порезе, о каждом кинжале, вогнанном в меня по велению Вечного. И ради чего?
Пальцы сжимаются в кулаки. Что было бы, дай я всей этой ярости вырваться наружу хоть раз? Если бы я обратилась против всех, заставила бы их истекать кровью так же, как они заставляют меня?
Думаю о Волке на лесной поляне. О тех янтарных глазах, впивающихся в мои, горящих порочным интересом. По крайней мере, он выполняет свою работу честно. По крайней мере, Волк убивает быстро.
Отнесись ко мне как к равной.
– Не могу поверить, что говорю это, но я бы предпочла умереть от руки Волка, чем от твоей, – встаю, удерживая равновесие, держась за сиденье, и колочу по крыше. – Останови карету! – кричу вознице.
– Сядь, Бриони.
– Я сказала, останови.
– А я сказал, сядь.
Да к черту.
Карета немного замедляется. Дергаю дверную ручку и прыгаю на дорогу, острые камешки разлетаются под ногами.
Идрис хватает меня прежде, чем успеваю сделать шаг. Бью кулаком и попадаю во что-то мягкое. Он крякает, но хватка на моей руке становится только крепче, оставляя синяки.
– Пусти! – вырываюсь. – Убери от меня руки, жалкий ублюдок…
Он швыряет меня в грязь, придавливая всем своим весом, выбивая воздух из легких, пока я не начинаю задыхаться. Дядя вгоняет колено мне в грудину.
– Отпусти.
Я брыкаюсь, вкладывая в движения остаток сил. Царапаю всё, до чего дотягиваюсь. Но Идрис лишь сильнее давит коленом и обхватывает ладонью мое горло, сжимая, перекрывая воздух, пока перед глазами не начинают роиться яркие искры. Пока грохочущий белый шум не заглушает всё остальное.
Краем глаза улавливаю движение. Возница. Он смотрит на нас с открытым ртом, словно не зная, стоит ли ему вмешаться.
– Возвращайся в карету, – говорит Идрис, не отрывая от меня взгляда. Его большой палец вдавливается в горло. – Эта девица – клятвопреступница.
Рот возницы захлопывается. Он смотрит на меня снова, и я вижу это – момент, когда он решает, что я того не стою. Я ничто. Он поворачивается и шагает к своему месту, словно в десяти шагах от него никого не убивают.
Оставляя на произвол судьбы.
– Пожалуйста, – хриплю Идрису. Отчаянно хватаясь за жизнь. Выталкиваю слова сквозь смыкающееся горло. – Пожалуйста, просто позволь…
– Нет, – свободная рука Идриса тянется к сюртуку, и он извлекает усыпанный самоцветами кинжал. – Вечный хочет твоей смерти, и ты слышала Оракула. Лучше сделаю это сам, пока он не обратил свой взор на меня.
Я оскаливаю зубы. Ярость внутри мечется о ребра.
– К черту Вечного. К черту Вартену, и к черту тебя.
Он встречает мой взгляд. Держит его.
И затем погружает лезвие в живот.
Дядя вонзает оружие снова и снова, кряхтя от усилий. Всё происходит так быстро. Даже не чувствую, когда он проворачивает и вырывает клинок в последний раз. Всё настолько онемело, мне так холодно. Чувствую во рту вкус крови.
Сквозь черную пелену, застилающую зрение, вижу его склонившийся надо мной силуэт на фоне солнца.
– Я бы отвез тебя обратно для погребального костра, – говорит дядя, вытирая нож о штаны, – но не хотел бы вдобавок ко всему спровоцировать мятеж.
Его пальцы хватают подол моего платья. Несколькими жестокими взмахами он срезает пропитанную кровью ткань. Оставляя меня в одном плаще, нагую и распластанную, словно подношение.
– Но это сгодится для доказательства, – он выпрямляется и снова смотрит на меня, сжимая окровавленное платье. – Я сочиню хорошую историю, Бриони. Скажу, что ты была храброй. Не молила о пощаде, когда Волк пришел за тобой.
Его желвак дергается, и на мгновение кажется, будто ему почти жаль.
Почти.
Затем дядя забирается в карету и оставляет меня истекать кровью в грязи.
Воспоминания проносятся вспышками.
Я – младенец, получаю первую каплю крови Алексиоса в храме, чтобы образовать Метку, что связывает меня с ним.
Пять лет, – детские уколы пальцев на алтаре сменяются кинжалом в груди.
Шестнадцать, – вырезаю зарубки на коже после церемонии заякорения, потому что чувствую себя настолько оторванной от мира и потерянной, что теряю связь с реальностью.
Девятнадцать, – смотрю, как Идрис тащит тело отца из дворцового леса.
Двадцать, – дядя вваливается в мою спальню, разя вином. «Одесса упала. Мы скажем им, что это был несчастный случай. Сбросилась с Селестинской башни».
Двадцать один, – последний раз, когда я умираю.
Теряю счет возрасту, погружаясь в воспоминания. Они наслаиваются одно на другое: каждая боль от ножа, каждая смерть, каждое воскрешение. Каждый раз, когда я пересчитывала пять зарубок и понимала, что всё это реально. Вечность, спрессованная за глазами, проигрываемая снова, и снова, и снова.
Не та смерть, о которой я торговалась. Но, полагаю, это была еще одна ложь, которой себя утешала. Жертва, вымаливающая крохи достоинства, как голодная собака, выпрашивающая объедки со стола.
Все мы – лишь ходячие трупы на разных стадиях разложения, – сказал Волк. – Разница только в том, сколько мира мы заберем с собой, когда наконец уляжемся.
Болит всё, и одновременно – ничего. Лед и пламя, странное, парящее онемение, растекающееся по телу, пока окружение расплывается и становится блеклым по краям.
Бывают исходы и хуже, наверное. Более жестокие.
Но пока Пустота тянется забрать меня, думаю, что это тоже своего рода особенная жестокость.
Быть брошенной во тьме и холоде. Одной и неоплаканной.
Позабытой так скоро.
