Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"
Автор книги: Элизабет Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц)
Я киваю. Слышу невысказанную угрозу: или я сам сделаю это за тебя.
Девалиант держит клинок так, словно рождена для него.
Ее фиалковые глаза сужаются, пока девушка смещает тело в правильную стойку. Полуденное солнце золотит ее волосы, обращая серебро в пламя, и оставляет всполохи света на щеках, когда она опускает голову. Девалиант сосредоточена. Смертоносна. Прекрасна. Я мог бы смотреть на нее так часами.
Бросок.
Нож с приятным глухим стуком входит в мишень на противоположной стороне сада. Грудь распирает – от гордости, быть может. Или это чувство собственничества? С каждым днем, что она остается здесь, всё труднее уловить разницу.
Потому что правда в том, что я одержим ею.
– Еще, – командует Амара. – И на этот раз не забывай дышать. В плечах слишком много напряжения.
Девалиант сжимает очередной клинок. Она вдыхает, переносит вес вперед и отправляет нож в полет.
Ослепительно.
Подхожу ближе, издавая низкий свист.
– Только посмотри, какой прогресс с ножами, которые ты выманила у меня.
Ее голова резко оборачивается.
– Это был комплимент?
– Цени – я редко их раздаю, – перевожу взгляд на Амару. – Можно тебя на минуту?
Амара кивает.
– Продолжай упражняться, – говорит она Девалиант, следуя за мной.
Веду ее к осыпающимся остаткам фонтана, задушенного плетистыми розами. Она скрещивает руки на груди, крылья вздрагивают, – замечаю вспышки пурпурного под пудрой, приглушающей их яркость. Истинный оттенок – единственный в своем роде, столь же узнаваемый, как мой.
– В чем дело? – спрашивает она.
Засовываю руки в карманы, изображая спокойствие, которого не чувствовал с тех пор, как нашел те расчлененные тела в Хеллевиге.
– Имя «Росин» тебе что-нибудь говорит?
Она наклоняет голову, обдумывая.
– Нет. А должно?
– Я охотился на крыс в Вартене, – сохраняю небрежный тон, но в мыслях вспыхивают картины склада – аккуратно сложенные части тел, груды слипшихся от крови перьев. – На тех, что торгуют частями тел на черном рынке.
Она вздрагивает.
– Старыми или свежими?
– Свежими, – мрачно говорю я.
– Блядь, – грудь расширяется на рваном вдохе. – Ладно. Продолжай.
– Место, на которое я наткнулся в Хеллевиге, выглядело как разделочный цех Кровавого Двора. Всплыло имя «Росин» вместе с инициалами КД. Подумал, может, ты знаешь что-то, учитывая знакомство с их особым гостеприимством.
При упоминании Кровавого Двора Амара каменеет. Магия потрескивает в воздухе, земля дрожит под ногами. Лишь вопрос времени, когда она вознесется. Постоянное давление низкого уровня стало спутником Амары – мир растягивает себя, чтобы вместить еще одного Вечного, вытачивает пространство для нее.
– В ямах имена часто менялись, – наконец произносит она. – Одни выбирали сами, другие были навязаны нам… – она обрывает себя, тяжело сглатывая. – «Росин» не припоминаю, но многое из того времени просто вырезала из памяти. Некоторые воспоминания не стоят того, чтобы их хранить.
Я киваю. Вспоминание – само по себе жестокая штука. Как бы глубоко мы ни зарывали тела, они всегда находят способ выбраться наружу. Преследуют в полуночные часы и скребут, скребут, скребут путь из ила.
– Понимаю, – говорю я. – Если что-то всплывет – хоть обрывок сведений…
– Скажу тебе, – безрадостный смех. – Ничего так не бодрит, как прогулка по залитой кровью аллее памяти, да? Почти так же весело, как твои прогулки по пеплу Турпори.
Я морщусь.
– Амара.
– Просто пообещай мне кое-что. Если придется втянуть в это Алексиоса, поклянись, что не дашь ему найти меня, ладно? Не хочу, чтобы он знал, что меня забрали в ямы и что я сделала, чтобы выжить там. Он не может… Мне нужно, чтобы он всё еще думал…
Что-то во мне смягчается. За твердой оболочкой она всё еще та испуганная девочка, что сражалась, убивала и прогрызала себе путь через кошмар – только чтобы выбраться из него, потеряв часть себя.
– Даю слово.
– Просто… слышу, как мир шепчет, понимаешь? И, кажется, это значит, что я скоро стану…
– Вечной. Знаю. Я чувствую это.
Она вертит кольцо на пальце. Единственное, что сохранила от своего Избранного.
– Не знаю, готова ли я.
– Мы справимся.
Прошло пять столетий с моего вознесения. Воспоминания потускнели, оставив лишь оттиски – холод, сокрушительное давление. То, как магия расщепляла меня на куски, прежде чем собрать обратно. Со мной был брат, когда я выполз из собственного пепла, и он удерживал меня, пока мир содрогался и взбрыкивал, приноравливаясь к новому Вечному.
Цена божественности, – однажды сказала мать, – в том, что прежде ты должен умереть.
– Есть место, далекое от любых демисов, – говорю ей. – Где ты сможешь отпустить себя без побочного урона. Я помогу тебе пройти через худшее.
– Алексиос и Северин почувствуют это, – замечает она.
Пожимаю плечами.
– Тогда я испепелю гору. Устрою разрушительный припадок ярости и пусть думают, что это одно из моих переменчивых настроений.
– А если Алексиос сдерет с тебя шкуру за это?
– Ничего такого, чего не переживал раньше.
Она запускает пальцы в волосы, заставляя себя собраться. Выражение лица становится плоским, стены возводятся обратно.
– Спасибо, – шепчет она.
– Да уж, пожалуйста. Не упоминай об этом. Серьезно, ни единого, блядь, слова никому. Мне нужно поддерживать репутацию бессердечного ублюдка.
Амара фыркает, часть напряжения уходит из ее плеч. Взгляд скользит по саду туда, где Девалиант посылает очередной клинок.
– Она становится хороша. Быстрые рефлексы, природный талант. Кто бы мог подумать?
Гордость трепещет во мне.
– Я. Думаешь, почему позволил ей жить?
– Потому что до смерти хочешь трахнуть ее?
– Какой грязный рот. Зачем, еще раз скажи, я тебя терплю?
Амара одаряет меня взглядом.
– Потому что я одна из горстки богов, способных тебя выносить, а тебе нужно столько друзей, сколько можешь собрать. Хочешь рассказать мне, почему смотришь на нее этими глазами?
Да еб твою…
– Какими глазами? – спрашиваю, прикидываясь дураком.
– Ты знаешь какими, придурок. Между вами что-то меняется.
Вспыхивает воспоминание: Девалиант в моих руках, когда летел с ней над Осбу. Ее смех, когда ловил и притягивал ближе.
Только сегодня. На этого мгновение я доверяю тебе.
Моя грудь сжимается. Отряхиваю этот образ, закапывая чувственное воспоминание поглубже.
– Ничего не меняется. Мы играем в игру. Она развлекает, пока мне это не наскучит.
– Ну да, – Амара издает короткий смешок. – Просто развлечение.
Считаю до десяти и пытаюсь напомнить, что когда Амара не строит из себя невыносимую мелкую дрянь, мне на самом деле нравится ее общество. Попытка задушить ее ничего не решит. И вышло бы грязно.
– Почему тебя это заботит? Сама сбросила Девалиант в мой сад со словами: «Она теперь твоя проблема, мудак. Развлекайся, убивая».
– Всё меняется, – говорит она. – И люди тоже – обычно когда мы слишком заняты, глядя в другую сторону, чтобы заметить. Внезапно они перестают помещаться в те аккуратные маленькие коробочки, в которые мы их засунули.
– Тогда я ломаю им кости, пока не поместятся.
Забыть – не вариант. Как и простить.
– Просто помни, – говорит она, – в некоторых играх не бывает победителей. Только жертвы.
Холодный, твердый узел всё туже затягивается под ложечкой. Нужно прекратить это, пока мы оба не наговорили дерьма, которое не сможем забрать обратно.
– Хватит, – обрываю равнодушно. – Не хотелось бы, чтобы этот разговор стал неприятным.
Амара приподнимает бровь.
– Неприятным для кого? Для тебя? Меня? Для нее?
Не доверяю себе. Кивнув в сторону неба, говорю:
– Иди. Я закончу урок. И не забудь снова нанести пудру на крылья, если хочешь скрыть цвет.
Губы Амары сжимаются в тонкую линию, но она уже отступает и разворачивает корпус, готовясь к полету. Ветер крепчает, шевеля темные крылья.
– Я ухожу. Но, Эвандер? Если тебе придется уничтожить ее, не разбивай ей сердце.
Затем она взмывает в небо мощным нисходящим взмахом, сотрясающим ветви вокруг. Смотрю в небо, пока она не исчезает за раскачивающимися деревьями, слова эхом звучат как обвинение.
Когда ты прикончишь эту девушку…
Ладони сжимаются по бокам. Всё еще чувствую как тело Девалиант прижималось к моему тогда, в небе. То, как она смеялась – беззащитно, немного дико. Эмоции в ее глазах, когда я ловил ее. Доверие. На несколько часов она доверяла мне там, в облаках, и какая-то часть меня изнывает и зудит от желания снова увидеть этот взгляд.
Придется вырезать эту часть из себя.
В некоторых играх не бывает победителей. Только жертвы.
Девалиант не оборачивается при моем приближение. Ее внимание приковано к аккуратному ряду клинков, разложенных на столе, но я знаю, что она всем телом ощущает меня. Вижу это в едва уловимом напряжении плеч, в том, как голова слегка наклоняется – вслушиваясь и отслеживая меня. Чувствует меня так же остро, как я всегда чувствую ее.
– Амара закончила изображать учителя сегодня? – она проводит пальцами по кромке кинжала.
– У нее есть дела. Беру на себя твою тренировку сегодня.
– Повезло мне, – Девалиант выбирает кинжал, пробуя вес на ладони. – Тогда возобновим игру. Не хотелось бы отлынивать от роли твоего развлечения.
Дерьмо.
– Сколько ты услышала?
– То, что донесло ветром, и этого было достаточно, – она крутит клинок туда-сюда, движения взволнованные. – Не тревожься о том, что разобьешь мне сердце. Я не настолько глупа, чтобы отдать его тебе.
– А если бы я забрал его? – не могу удержаться.
Девалиант бросает на меня острый взгляд.
– Тебе пришлось бы вырезать его из груди.
Она взводит свои границы, отступая за броню. И кто может винить ее? Мы оба знаем, что это такое.
Заставляю выражение лица оставаться бесстрастным. Даже скучающим. Незачем давать понять, как глубоко она забралась мне под кожу. То, что я желаю ее, не обязано ничего значить. Может, если трахну, это решит проблему.
Шагаю вперед, пока не вторгаюсь в ее пространство, достаточно близко, чтобы почувствовать жар тела и увидеть созвездие веснушек, разбросанных по переносице. Искры серебра, вплетенные в аметист ее глаз.
– На чем Амара остановилась?
Дрожь пробегает по ней от моей близости.
– На компенсации бокового ветра при броске.
Опустив ладони на бедра, разворачиваю ее лицом к истерзанной мишени. Движение прижимает Девалиант вплотную ко мне, и она издает тихий вздох, который простреливает прямиком в член.
– У тебя дурная привычка, – говорю, проводя ладонями вверх по ее бокам, – выдыхать слишком рано. Сила идет отсюда, – распластываю пальцы под ее ребрами. – Из центра. Выдыхать нужно в бросок, – большие пальцы находят ямочки в основании позвоночника и надавливают с мягким упреком, глядя, как трепещут ее ресницы. – Одно текучее движение отсюда, – постукиваю по ее грудине, – сюда, – медленной тягой прохожусь пальцами вниз по руке. – Понимаешь? От центра к конечности.
Губы приоткрываются, и она тяжело сглатывает, тело подается навстречу моему, будто создано, чтобы помещаться там.
Проклятье, хочу делать с этой женщиной ужасные вещи.
Опасная мысль. Убей ее.
Отступаю, давая Девалиант пространство.
– Теперь отведи руку назад и прицелься в мишень. Учти расстояние, скорость ветра и дугу броска. Затем вдохни.
Девушка слушается, мышцы напрягаются, пока она сосредотачивается. Грудь расширяется на вдохе.
– Выдохни. И бросай.
Девалиант выпускает контролируемый выдох – а затем резко делает выпад вперед. Нож вонзается в мишень, на этот раз немного ближе к центру.
– Неплохо, – подбираю оружие, вжимая его в ее ожидающую ладонь. – Но в этот раз не обращайся с ним как с луком. Там всё сводится к точной механике натяжения и спуска, – снова огибаю ее своим телом. – Метание ножей – более интимное искусство.
– В каком смысле?
– Оно о том, чтобы научиться двигать телом в точности как надо. Как разворачиваться. Угол руки. Ритм дыхания… – демонстрирую движение, давая ей прочувствовать перекат бедер. – Каждая часть тебя работает как одно целое. Нужно выучить вес и баланс оружия, то, как оно сидит в руке. Нужное количество давления в правильный момент, – пальцы скользят вверх по внутренней стороне ее руки, девушку пробирает дрожь, с которой она, кажется, ничего не может поделать. – Ты слушаешь, что оно тебе говорит. Как хочет двигаться.
– А затем? – едва слышный шепот.
– Затем ты наращиваешь напряжение, – еще одна демонстрация, медленнее на этот раз. – Отводишь назад, чувствуя, как растет предвкушение. Как всё сужается до момента идеального совмещения. Когда отпускаешь нож в полет, дело не в том, чтобы принудить его попасть в цель. Дело в том, чтобы довериться, – вся эта тщательная подготовка и глубокое знание направят клинок.
Ее грудь поднимается и опускается, быстро.
– Как танец.
– Или соблазнение.
Она резко вдыхает.
– Я… Что?
– Нельзя просто повторять движения и ожидать, что это сработает. Нужно уделять внимание. Учиться касаться в точности так… – ладонь скользит вниз по ее боку, останавливаясь на бедре, – чтобы создать отклик, которого ты хочешь.
Еще один тихий звук срывается с ее губ – какой-то приглушенный, жаждущий. Молю звезды о терпении, а за неимением его – о достаточном равнодушии, чтобы унять твердеющий член.
Контролируй себя, жалкий уебок.
– Попробуй снова, – говорю ей, отступая. – Но на этот раз перестань столько думать. Позволь телу вспомнить, что оно хочет делать.
В Девалиант происходит перемена. Мышцы расслабляются, пальцы скользят по клинку в ласке – будто она изучает его, понимает. Брови сходятся в сосредоточении, когда она отводит руку назад. Нож покидает ладонь в идеальной дуге, и затем…
Тук.
Попала. В гребаный. Центр.
– Я сделала это! – она разворачивается ко мне, глаза сияют победой. – Ты видел? На самом деле…
Слова умирают, когда наши взгляды встречаются. Глаза падают на мой рот, и я знаю – знаю, – что она позволила бы мне поцеловать ее. Больше, чем позволила бы. Девалиант смотрит на меня так, будто готова впечатать меня в стену и взять то, что хочет.
Сделай это, – рычит чудовище во мне. – Возьми ее рот. Сделай своей.
Успокойся, блядь, – огрызается рациональная часть меня.
Не в силах остановить себя протягиваю руку и провожу костяшками по ее щеке.
– Ты хорошо справилась.
Мы стоим слишком близко. Достаточно, чтобы я чувствовал ее дыхание на своем лице, видел, как расширились зрачки. Всё, что мне нужно сделать, – наклониться на несколько дюймов…
Она моргает, будто выходя из транса, и отступает.
– Думаю, на сегодня, пожалуй, хватит. Можем продолжить завтра?
– Не смогу заниматься с тобой ближайшие несколько дней.
Брови Девалиант сходятся.
– Почему?
Запрокидываю голову, рассматривая небо и его темнеющие полосы бирюзы и фиалкового. Знакомое напряжение уже собирается, тело гармонизируется с магией в воздухе – зов мира.
– Ты когда-нибудь слышала об Этерии?
Складка углубляется.
– Нет. А должна?
– Это небесное событие, происходящее каждые сто лет или около того. Пересопряжение полярностей и энергий41, приносящее настоящее зрелище на небеса, – бросаю на нее взгляд, гадая, как она это воспримет. – Оно также запускает биологический императив42 в обитателях Сциллари. Особенно в самцах.
Краска заливает ее щеки.
– Вызывает гон43? У всех?
– Только у непривязанных.
– И ты…
– Весьма непривязан, – дарю ей быструю улыбку. – Люди почти истребили популяцию Вечных во время войны, и это дестабилизировало магию. Сциллари с тех пор пытается компенсировать.
– Побуждая стремление к… – она взмахивает рукой, и румянец углубляется, – спариванию.
Я киваю.
– Двое сильных демисов могут создать будущего Вечного. Дело Мира – решать, достоин ли демис вознесения, чтобы заявить права на территорию. Сциллари нужно как минимум восемь Вечных, чтобы оставаться стабильной. Десять предпочтительнее.
– Полагаю, это звучит разумно, – Девалиант прочищает горло, медля. – Ты упомянул, что война создала неравновесие в ваших числах. Думала, только Вечные могут убивать Вечных. Как люди сумели убрать столько вас, что мир всё еще компенсирует столетия спустя?
Лед кристаллизуется в венах.
Она не знает. Разумеется, не знает. Они вычистили историю добела, рисовали себя жертвами, пока пожирали нашу плоть и силу, пока подвешивали нас и разрезали на части и…
Запираю это, не давая ей ничего, кроме плоского взгляда, который оттачивал столетиями.
– Ты полна вопросов сегодня.
Она распознает минное поле и отступает. Умная девочка.
– Что насчет Амары?
Взвешиваю слова.
– Амара связана душой. Она почувствует притяжение своего Избранного и сделает всё возможное, чтобы избежать его. Он был недостоин ее.
– Ее Избранного? Кто?
– Совать нос в чужие романтические дела грубо, Девалиант. Разве тебе никто этого не говорил?
– Однажды или дважды, – произносит она с кривой усмешкой на губах.
– Что ж, если бы Амара хотела, чтобы ты знала подробности ее любовной жизни, она бы рассказала тебе. А пока уберусь куда-нибудь, где с меньшей вероятностью, – трахну тебя до беспамятства на каждой поверхности в этой башне, – буду мешать тебе.
– Ах. Ну что ж, тогда, – Девалиант отвешивает глумливый полупоклон, – надеюсь, ты останешься с целым членом.
– Твоя забота о моем члене должным образом отмечена и оценена.
Собираюсь укусить ее. Оставить отметины…
– Волк, – голос Девалиант прорезает туман похоти. – Есть кое-что еще. То имя, которое вы с Амарой упоминали раньше, – Росин. Кажется, видела его раньше.
Я замираю.
– Где?
– В Хеллевиге, – она резко трясет головой. – Но не могу вспомнить контекст. Когда пытаюсь, похоже на то, как пробираться сквозь туман. Разум просто уходит…
– К Дуэхавну, – заканчиваю, в точности зная, как травма запирает воспоминания под замок.
Она вздрагивает.
– Верно.
Последняя защита разума – возводить стены вокруг худших моментов, удерживая их там, где они не могут причинить большего урона. Но эти стены не разбирают. Они забирают всё – хорошее и плохое, – и хоронят это.
– Знаешь, где Амара нашла меня? – вопрос выходит осторожным, будто она готовится к удару.
– Да.
Девалиант выдыхает, и это звучит как капитуляция.
– Отнеси меня туда.
Нет. Каждый инстинкт вопит против. Везти ее обратно туда, где она почти умерла, где кто-то пытался убить ее, – напрашиваться на то, чтобы она сломалась. Оно того не стоит. Даже если это могло бы дать нужные ответы.
– Послушай меня, – ловлю ее подбородок в нежный захват, запрокидывая лицо к своему. – Ты не обязана возвращаться. Не сейчас. Только, когда будешь готова.
Медленно, так медленно она поднимает глаза к моим.
– Мне нужно увидеть это.
Будь я проклят. Когда она смотрит на меня так, я бессилен отказать ей.
– Хорошо, – бормочу, раскрывая объятия. – Иди сюда.
Она шагает в мои объятия без колебаний. Это застает меня врасплох – ее доверие, то, как она приникает ко мне так легко.
Распахиваю крылья и прижимаю Девалиант к себе, взмывая в небо.
Ветер на Дуэхавне жалит щеки, пока смотрю на хребет. Зазубренные пики связаны воедино прядями тумана, пронизанного отвесными, головокружительными обрывами. Наверху нет ничего зеленого. Ни деревьев, ни цветов, ни травы. Только суровые бурые и аспидно-серые скалы да переплетающиеся цвета Покрова, мерцающие в небе.
Дух захватывает – в жестоком, беспощадном смысле.
Пробираюсь по неровной земле, сланцевая крошка разлетается под сапогами. Это место не изменилось. Всё тот же дикий, безжалостный ландшафт, что поглотил мои крики. Что врезался в спину, пока вырывалась из хватки Идриса, и принял в землю кровь, когда клинок погрузился в плоть.
Интересно, не осталась ли какая-то часть меня здесь – разлитая по камням. Памятник Якорю. Женщине, которой я была.
Воспоминание пронзает – внезапное и яростное. Как я боролась с дядей, как он вонзал нож, как смотрела в небо, умирая.
Ты в порядке. Контролируешь себя. Это всего лишь место, оно не может ранить.
Один шаг. Второй. Заставляю себя идти к краю. Мир кренится, голова кружится, когда заглядываю за обрыв.
– Осторожнее. Падать далеко.
Цепляюсь взглядом за далекий горизонт, не доверяя себе посмотреть на Волка.
– Забвение манит, когда внутри головы становится слишком громко.
Гравий хрустит – Волк сокращает расстояние между нами, подступая сзади, достаточно близко, чтобы коснуться.
– Где ты сейчас? – спрашивает он так тихо, что голос почти теряется в ветре. – Внутри, в голове.
– Там, где тебе быть не захочется. Некрасивое место.
– Мне не привыкать к уродству.
Из горла вырывается горький смех.
– Это просьба устроить хороший, долгий осмотр моих шрамов и посмотреть, как я корчусь?
– Если это то, что тебе от меня нужно, – едва заметное движение, и я чувствую тепло его груди, прижавшейся к спине.
Почти не смея дышать, замираю, когда он тянется и ловит подбородок, поворачивая мое лицо к своему. Эти золотистые глаза мягко перебегают от одного глаза к другому, будто он пытается разгадать меня.
– Хочешь выговориться, врагиня?
Это чересчур мягко. Чересчур нежно. Почти могу убедить себя, что он не злодей моей истории. Что внутри, глубже, прячется что-то теплое – нечто подлинное. Потому что когда он зовет меня «врагиня», это похоже на то, как если бы он делился со мной тайной.
Но я лгу себе.
– Хочешь заглянуть мне в голову? – губы сжимаются, выворачиваюсь из его хватки. – Давай. Покопайся во всех темных углах. Может, это поможет тебе крепче спать, когда наконец прикончишь меня.
Волк выпускает медленный выдох. Затем поворачивается к ближайшему валуну и садится, раскинув крылья.
– Иди сюда.
Я медлю.
– Зачем?
– Просто подойди.
Когда приближаюсь к нему, Волк втягивает меня к себе на колени и оборачивает нас обоих громадными крыльями – золотистый кокон, укрывающий от мира.
Его дыхание теплое на моей шее.
– За страдание не дают наград, – произносит он низким голосом. – Боль – не игра. Хватит наказывать себя ею.
Не надо.
Звук, срывающийся с моих губ, – почти всхлип, но когда пытаюсь вырваться из его рук, Волк лишь удерживает меня крепче. Не давая двинуться.
Он продолжает говорить:
– Заглотишь достаточно этой ядовитой дряни – и в конце концов немеешь ко всему остальному. Пока единственным, что сможет пробиться, не станет боль: причинять ее, гоняться за ней. Единственный способ почувствовать хоть что-то.
Прекрати, – хочется взмолиться. – Прекрати, прекрати, прекрати.
Он не имеет права этого делать. Не имеет права залезать мне в грудь, выковыривать все уродливые осколки и вести себя так, будто понимает. Но Волк безжалостен, копает всё глубже. Теребит мои раны.
– И ты разносишь эту боль, как болезнь, – продолжает он, грудь поднимается и опадает напротив моей спины, – и уж наверняка делаешь всех вокруг такими же несчастными и покалеченными внутри, как ты сама. Потому что с какой стати тебе одной этим давиться? Что правильного в том, чтобы истекать кровью в одиночестве?
Крепко зажмуриваюсь.
– Зачем ты мне это говоришь? Почему тебе не всё равно?
– Потому что я триста лет делал больно всем вокруг, – он гладит мою щеку, пальцы касаются кожи нежнее крыльв мотылька. – Знаю: месть приятна, сперва. Чувствуешь себя могущественной, словно это ты держишь всё под контролем. Будто отбираешь обратно то, что у тебя украли, и переписываешь историю так, чтобы нож был в твоих руках. Но этого недостаточно. Никогда не будет. Ты разорвешь себя в клочья, выцедишь досуха, а та голодная пустота внутри просто проглотит всё и завоет, прося добавки.
– Тебе легко говорить, – отвечаю резко. – Ты когда-нибудь был бессилен? У тебя когда-нибудь отнимали всё?
– Да.
Что-то сильно сжимается в груди. Тысяча вопросов повисает в воздухе – неозвученных.
– Расскажи, что у тебя в голове, – шепчет он. – Всё хорошо. Я справлюсь с твоей тьмой.
И я…
Ломаюсь.
Отталкиваюсь от него и, шатаясь, поднимаюсь на ноги. Ледяной ветер хлещет в лицо, пока шагаю обратно к краю утеса – мне нужно пространство. Нужен воздух. Не могу позволить ему обнимать меня, пока разваливаюсь на куски, исповедуясь во всех своих уязвимостях перед врагом.
Но почему нет? Почему не рассказать кому-то? Почему не вывалить всё мое уродство к его ногам и не увидеть, сочтет ли он меня по-прежнему достойной быть его шедевром?
Камни, где мой дядя заколол меня, до сих пор ржавые от крови – даже сейчас. Я не могу отвести взгляд. Не могу перестать вспоминать. Рычащая, злобная тварь извивается в груди, отчаянно желая вонзить зубы и разодрать мир на части.
– Я хотела, чтобы это был ты, – произношу, обхватывая себя руками. – Тот, кто положит всему конец.
Волк молчит позади меня. Я уже в свободном падении, и правда, как битое стекло, сыплется из рта.
– То, что у меня было раньше… никогда по-настоящему не было жизнью. Истекала кровью там, где приказывали. Умирала так, как они хотели, чтобы я умирала. Мою волю отнимали до такой степени, что перестала узнавать собственное отражение.
Хруст гравия прорезает белый шум. Затем Волк оказывается у меня за спиной – не давит, не тянет. Просто дает опору.
– В конце концов, даже моя смерть не принадлежала мне, – с горечью говорю. – Когда сидела в той карете, пока Идрис вез меня сюда, не могла перестать думать: если это правда конец, если не уйду отсюда живой, то я заслуживаю, чтобы всё произошло на моих условиях. Так, как мы с тобой договаривались. Хоть одна вещь – полностью моя, даже если всего лишь способ, каким уйду из жизни.
Дрожь прокатывается по телу, ногти впиваются в ладони. Мне стоит замолчать. Нельзя отдавать ему еще больше себя. Но я не могу. Слова всё сыплются, и каждое режет глубже.
– Я боролась. Инстинкт, наверное. Звериная часть моего мозга была слишком глупа, чтобы понять, что меня уже не спасти. Брыкалась, вырывалась и царапалась, пока он не прижал меня к земле, – слезы стекают по щекам, и я вытираю их. – А потом Идрис бросил меня там. Одну. Истекающую кровью в грязи. Ты вообще можешь представить, каково это – умирать вот так? Выброшенной собственной семьей? По ночам мне не дает уснуть не нож. А то, что не стоила того, чтобы остаться. Не стоила того, чтобы сделать уход хоть немного легче. Я была ничем.
Камень, скребущий позвоночник сквозь плащ. Гравий, впивающийся в кожу, пока я вырывалась. Ладони на моем горле.
– Девалиант.
Голос Волка доносится откуда-то издалека, приглушенный пеленой. Не могу разобрать, забота это или нетерпение. Вой внутри головы нарастает до визга, и я не могу…
– Девалиант.
Отстраненно осознаю свое частое дыхание – вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох. Отмечающее мой распад на части.
– Бриони.
Уверена, мне померещилось. То, как мое имя прозвучало из его уст, как этим трем слогам приданы тщательный вес и нарочитое намерение.
– Бриони. Эй, дыши, хорошо? Смотри на меня, – приказывает Волк. Он обхватывает мое лицо ладонями, кожа тепла. – Дыши. Чувствуй, как моя грудь движется напротив твоей.
Зажмуриваюсь и пытаюсь подстроиться под его дыхание, расширяя ребра в такт его на вдохе, двигаясь в унисон. Всё остальное отпадает – ветер, жестокий обрыв и уродливое пятно на камнях. Вот так, шаг за шагом прогрызаю путь обратно к себе.
Первые капли дождя шлепаются на щеки. Поворачиваюсь к влаге, в отчаянии, желая всего, что могло бы заземлить меня в теле, в настоящем.
И не позволяю себе думать.
Схватив Волка за рубашку, притягиваю его вниз, пока губы мужчины не зависают над моими. Пока не чувствую вкус пряности в каждом его выдохе, не ощущаю биение пульса всюду, где мы соприкасаемся. Секунды растягиваются. Момент, пронизанный ритмом дождя, нашими рваными выдохами.
Затем я приподнимаюсь и провожу губами по его губам.
Это едва ли поцелуй. Просто осторожное касание, бережный обмен дыханием. Нерешительный вопрос – и такой же нерешительный ответ, полный всех невысказанных вещей, что тлеют между нами. Его рот – откровение. Твердый и мягкий одновременно, легчайшая царапина щетины, то, как его дыхание слегка запинается, когда я открываюсь ему. Нежный, жадный голод.
Волк замирает – совершенное, застывшее удивление, словно я ошеломила его. Готовлюсь к отторжению, к насмешкам, которые наверняка последуют. Потому что, разумеется, этот прекрасный Бог не хочет…
Он останавливает безудержный поток мыслей, возвращая меня обратно, положив ладонь на затылок. Не отказ – мгновенная перезагрузка. В его глазах вопрос, когда они встречают мои.
Дождь теперь льет сильнее, пропитывая одежду насквозь, приклеивая волосы к коже.
– Сделай это снова, – шепчу я – безрассудная, дикая и изнывающая. – Поцелуй меня так, будто я не Бриони Девалиант. Не хочу быть ею сейчас. Поцелуй меня так, будто я кто-то другой.
Меня трясет. Он не может не видеть этого, не может не знать, что я буквально вишу на волоске.
– Кем же ты хочешь быть? – спрашивает он, тихо, словно доверяет секрет. С нежностью, на которую у него нет права.
Твоей.
Вслух выходит другое.
– Как бы ты целовал меня, будь я твоей возлюбленной? Если бы мог взять меня как угодно, не сдерживаясь?
Рычание рокочет в нем. Ладонь на моем затылке сжимается, Волк медлит, грудь движется быстрее.
– К черту всё, – произносит он.
А затем властно накрывает мои губы своими.
Нет места ни мыслям, ни дыханию. Ничего не существует за пределами этого: наши губы встречаются, дождь на разгоряченной коже, то, как он вжимает пальцы в мою рубашку, чтобы рывком притянуть ближе. Будто изголодался – ненасытно. Я хочу утонуть в этом чувстве и никогда не всплывать за воздухом. Здесь нет истории. Нет будущего и сложностей. Ничего, кроме скольжения его пальцев сквозь мои мокрые волосы и трения моих бедер о его. Волк целует так, будто умирал от желания попробовать меня на вкус и теперь хочет насладиться им. Он целует так, будто, возможно, хочет оставить себе.
Целует как лжец.
– Я не должен этого делать, – выдыхает он.
– Ты и не делаешь, – задыхаюсь в его губы. – Мы просто притворяемся. Это не по-настоящему.
Какая-то сложная эмоция мелькает в его чертах. Затем он вжимается губами в мои, заставляя меня замолчать, заставляя нас обоих замолчать. Язык Волка скользит по моему, теперь уже нежнее. Исследуя. Наслаждаясь. Одна из его ладоней обхватывает затылок, бережно наклоняя голову, чтобы поцеловать глубже.
– Признайся в чем-нибудь, – выдыхаю, дрожа. Изнывая от желания. – Секрет, который ты рассказал бы ей – но никогда мне.
Пальцы крепче сжимают мои волосы.
– Когда ты не разговаривала со мной, поздними ночами я мерил шагами коридор под дверью, пытаясь придумать, как бы заставить тебя произнести хоть слово. А однажды ночью услышал сквозь дверь твои тихие вздохи. Ты старалась не шуметь, заглушала звуки, – он зарывается носом в мою шею, и шепотом договаривает: – Ты издаешь прелестнейшие стоны, когда кончаешь.
О, боги.
Вспыхивают образы всех тех мгновений, что он исцелял меня, – оставлял ноющей и жаждущей. И после его ухода я падала лицом в матрас, проскальзывала пальцами в промежность и воображала, что скачу на нем. Выкрикивала свою разрядку в подушку, думая, что он не услышит. Но Волк слышал.
