Текст книги "Волк и корона крови (ЛП)"
Автор книги: Элизабет Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 35 страниц)
Третий Оракул отвечает.
– Вы живете и умираете по милости Вечного, и он лишил вас ее. Больше говорить не о чем.
Милость. Как драгоценно.
– Верните всё как было, – резко говорит Теодора. – Моя сестра готова совершить подношение и исполнить свой долг, – она прожигает их взглядом, которым и заслужила прозвище холодной стервы. – Ваша обязанность – взять ее кровь.
– Вы больше не регент, принцесса, – говорит Главный Оракул. – Здесь у Вас нет власти.
Теодора вздрагивает, и я вижу, что колкость попала в цель. Она тяжело сглатывает при напоминании обо всем, чего лишилась.
– Ах да, – говорю я. – Запамятовала, что послушание – непременное условие для верных Алексиоса. Скажите, Вы получаете свое положение лишь потому, что являетесь бастардами от полубогов и людей, или существует экзамен на подобострастную преданность? Проверяет ли он отсутствие индивидуальности? Любопытно, как это устроено.
Оракулы ахают. Кажется, одна из них давится собственной слюной под вуалью.
– Бри, – говорит Теодора. – Пойдем. Мы уходим.
Уже тянусь к руке Тео, когда третий Оракул произносит:
– Если Вы сомневаетесь в наших словах, принцесса, взгляните на свою метку.
Я оборачиваюсь.
– Что Вы сказали?
Оракул указывает на мое запястье – золотой браслет Отмеченной, который ношу, сколько себя помню.
– Убедитесь сами.
Дрожащими пальцами расстегиваю застежку, дыхание учащается. Это, должно быть, ошибка. Какое-то извращенное, ритуальное унижение.
Браслет падает, на внутренней стороне запястья выжжена перечеркнутая метка Алексиоса. Тот самый символ, что провозглашал меня его Отмеченной с того дня, как я родилась и получила каплю его крови, как и всякий другой младенец в Лусени. Только теперь око закрыто.
И на мне стоит метка смерти.
Крохотная отметина. Вот и всё, что нужно, чтобы разрушить жизнь.
Все эти годы я истекала кровью ради Покрова – умирала сотнями смертей. Ложилась на алтарь снова и снова и чувствовала, как сердце останавливается, задолго до того, как вообще поняла смысл жертвы.
Вспыхивают воспоминания о маленькой девочке, сбитой с толку и перепуганной, слезы текут по щекам, пока она умоляет их остановиться. Молит не причинять боль, снова. Но церемониальный клинок рассекает кожу, мир меркнет по краям, и Пустота поднимается, чтобы забрать ее. Никто не слушает. Никому нет дела.
Боги не отвечают на мольбы. Чудовища редко это делают.
– Я ни разу не пропускала подношение, – едва слышно произношу, глядя на обличительный символ. – Ни единого раза.
Главный Оракул разглядывает меня молча.
– Месяцами люди в этом городе бросали розы к Вашим ногам, вместо того чтобы проливать свою кровь для Вечного. Он проявил к ним больше милосердия, чем ко многим другим. Вот каковы последствия.
Лицо горит. Я никогда не просила их поклонения. Лишь делала то, что требовалось Теодоре, – выставляла единый фронт, когда наш дядя бросил трон. Давала публике хоть малую толику уверенности, что Дом Девалиант не разваливается.
Но я наблюдала, как их осторожные вопросы обращались восхищением, а затем превратились в нечто куда более опасное: почитание. Каждое подношение и шепот молитвы в мое имя, давали Вечному всё больше поводов презирать меня. Следовало распознать тревожные знаки, когда толпы начали расти за дворцовыми стенами.
Дитя попросило моего благословения сегодня.
– Вы не можете говорить всерьез, – произносит Теодора, глаза пылают. – Они любят ее, потому что она за них умирает. Потому что Бриана та, кто выходит и показывает, что нам не плевать. Может, если бы Алексиос протащил свою задницу сквозь Покров, чтобы успокоить Отмеченных, вместо того чтобы посылать своих бешеных псов выреза́ть народ, люди не стремились бы так отчаянно нарушать клятвы.
Возмущенные вздохи проносятся среди Оракулов.
– Следи за языком, девчонка, – шипит Главный Оракул. – Или Вечный может решить, что твой язык лучше будет смотреться на его стене.
Тео делает шаг вперед.
– Тогда пусть спустится и вырежет его сам.
Я должна это исправить. Он не может просто обречь меня на казнь после жизни верной службы.
– Позвольте совершить подношение сейчас. Еще есть время…
– Нет, – обрывает Главный Оракул. – Суд Вечного окончателен. Его не отменит наглая девчонка, не знающая своего места.
Вот оно. Я – ничто. Хуже, чем Неотмеченная19. Та, кого следует сторониться, выследить и забить на улицах. Ведь с каких это пор боги бывают справедливы к тем, кого порабощают? Кем владеют? Я всего лишь инструмент, изживший полезность.
Руки дрожат, пока застегиваю браслет на запястье и скрываю метку. Поворачиваюсь и шагаю прочь из храма, Теодора и Сайлас пристраиваются позади. Мой стражник бросает скрытный взгляд. Любопытно, что он думает, зная, что принцесса, которую он поклялся защищать, теперь пария20.
Впрочем, это неважно. Когда явятся Исполнители, его мнение будет стоить меньше, чем ничто.
Солнечный свет во дворе чересчур ярок. Останавливаюсь перед самой большой статуей Алексиоса, изучая совершенные черты бога, приговорившего меня к смерти. Он возвышается над нами, высеченный из обсидиана и мрамора, красные самоцветы мерцают в резных складках облачения, призванные изображать капли крови.
– Бри, – голос Теодоры тих. – Что ты делаешь?
– Просто провожу минутку с моим палачом, – моргаю, сдерживая жгучие слезы. – Кажется, этого требует вежливость.
Взгляд цепляется за фреску, написанную на задней стене двора. Она изображает шестерых Исполнителей Алексиоса, парящих над дымом и руинами разрушенного города, с обнаженными мечами и широко раскинутыми крыльями. Диких и грозных. Прекрасных и жестоких.
И его.
Волк в самом центре. Позолоченные доспехи забрызганы кровью, радужки пылают, будто расплавленное золото. Помню тяжесть его взора. Удушающее давление силы, древней и непостижимо огромной.
Никогда не давай мне повода прийти за тобой.
Ну, вот и всё. Полагаю, он скоро явится за долгом.
Я не должна давать ему повода для нареканий. Пусть глядит мне в лицо и знает, что это не моя вина.
– Сайлас, – протягиваю ладонь, не отводя глаз от росписи. – Одолжи свой нож.
Пауза.
– Принцесса?
– Тот милый клинок, что ты так любишь. Давай сюда.
Вижу, как он гадает, не треснул ли рассудок его подопечной. Не поддалась ли я безумию, что бежит в крови Девалиантов подобно бомбе, ждущей подходящего момента, чтобы взорваться.
Небезосновательный страх. Моя семья не славится отменным душевным здоровьем после столь частых смертей и возвращений с того света. Мы умело это прячем, инсценируя смерти и меняя истории, но самоубийство уже стало чем-то вроде семейной традиции.
– Я не собираюсь покончить с собой, – бормочу, искривив губы в усмешке. – Во всяком случае, не насовсем.
Еще миг колебаний. Затем он вытягивает оружие из-за пояса и вкладывает мне в ладонь. Такая жалкая ставка против гнева божества, но придется обойтись этим.
– Скажи, что ты не собираешься делать то, о чем я думаю, – шипит Тео. – Скажи, что не намерена бросать вызов прямому приказу Вечного у его собственного храма.
– Я всего лишь исполняю долг Девалиант, – отвечаю, пожимая плечами. – Последнее подношение в память о былом.
– Здесь тебе не алтарь, безрассудная дура. Они не смогут воскресить тебя, если истечешь кровью прямо тут!
– Сила Алексиоса течет через каждую пядь этого святилища. Так что он либо принимает эту жертву и возвращает Метку, либо посылает псов прикончить меня. Дам ему пищу для размышлений, пока будет принимать решение
Вечный связал наш род с Покровом, используя кровь граждан по всей Вартене как симпатическую связь. Но он никогда не уточнял, где именно на территории храма мы обязаны истекать кровью. Посмотрим, как ему понравится эта маленькая лазейка.
Губы Тео сжимаются в линию, и она дергает подбородком.
– Ладно. Ложись.
Подхожу к подножию ступеней и укладываюсь на спину на теплые плиты. Сейчас или никогда.
– Ваше Высочество, – произносит Сайлас, – не думаю, что Вам следует…
– Тихо, – говорит ему Теодора тоном, не терпящим возражений. – Ступай, приведи Оракулов.
Сайлас ругается под нос, но разворачивается и бросается к дверям храма. Наверное, пытается придумать, как спасти эту безнадежную затею.
Я бы пожалела его, будь у меня в запасе хоть капля жалости. Но чудовищные короли и ритуальные жертвы не торгуют милосердием. Мы ведем обмен валютой крови.
Теодора опускается на колени рядом со мной.
– Хочешь, окажу честь?
Выдавливаю улыбку и отвечаю.
– Заманчиво, но нет. Сегодня я сама займусь собственным закланием.
Сосредоточиваюсь на ноже, ударах сердца о ребра, на тошнотворном толчке в желудке, когда поднимаю клинок. Вдыхаю через нос. Задерживаю дыхание.
И вгоняю пятнадцать сантиметров стали себе в грудь.
Боль взрывается внутри. Не могу дышать. Не могу кричать. Каждый мускул сводит судорогой.
Как тебе такое подношение, ублюдок? Думаю, когда взгляд снова находит каменное лицо Алексиоса. Достаточно сладко для тебя? Достаточно громко? Надеюсь, ты им подавишься.
Кто-то кричит – Оракулы здесь. Дергают, тянут меня. Закутанное вуалью лицо заслоняет статую.
– Что ты натворила, глупое дитя? – рычит она. Ах, Главный Оракул.
Я смеюсь – или пытаюсь.
– Вроде… это… очевидно. Чертовски… доходчиво выражаю мысль.
– Верните ее, – голос Теодоры срывается. Сквозь мутнеющее зрение вижу, как она хватает Главного Оракула за руку. – В тот миг, как ее сердце остановится, Вы проведете обряд, или клянусь всеми богами, я прикажу верным мне людям разнести этот храм и разорвать Вас голыми руками.
Тьма расползается, тянется ко мне, жаждет утащить в Пустоту. Странно, как после стольких смертей мне всё еще удается забывать эту часть – неумолимое соскальзывание в бездну, беспомощное чувство, что меня утягивает против воли, пока весь свет гаснет. Вниз, вниз, вниз. Ни воздуха, ни звука, лишь сокрушительное давление, словно хоронят заживо.
В эти последние, угасающие мгновения мысли блуждают вокруг Волка. Интересно, сработает ли это, или Алексиос пошлет его выследить меня и закончить то, что начал нож Сайласа. Если так, надеюсь, моя кровь запятнает руки Волка, его крылья, его душу – будь она у него вообще. Надеюсь, стану его вечным кошмаром.
Тени забирают меня. Они всегда забирают.
Затем сила Покрова оборачивается вокруг моей души и тянет, выволакивая наверх. Протаскивая сквозь удушающую черноту. Давление разбивается вдребезги, и Пустота выплевывает меня.
Прихожу в себя с судорожным вздохом, захлебываясь воздухом, пальцы уже шарят по рукаву в поисках шрамов.
Один. Дыши.
Два. Ветерок на лице и теплые плиты подо мной.
Три. Мое имя ‒ Бриони.
Четыре. Я у храма Алексиоса.
Пять. Это явь.
Открываю глаза, щурясь от резкого солнечного света. Опустив взгляд, не нахожу и следа раны, убившей меня, – лишь липкие, холодные остатки крови Алексиоса, размазанные по мне из чаши возрождения.
– Вставай, – резкий голос Главного Оракула рассекает туман. – И убирайся. Больше не возвращайся.
Ни ласковых слов, чтобы облегчить переход. Лишь сухой ритуал, минимум, необходимый, чтобы извлечь мою душу из Пустоты. Посыл ясен: им плевать. Меня больше не защищает служба Покрову.
Я более не нужна.
Требуется две попытки, чтобы подняться, даже с помощью Тео. Воскрешение не дается легко – тело всегда ломит после, будто его разбили на куски и криво склеили.
Сайлас маячит позади Оракулов с таким видом, будто предпочел бы оказаться где угодно еще. Прыгнуть в Рионское море, например. Или прогуляться с дворцовой стены. Честно говоря, я его понимаю.
Возвращаю нож, и он принимает его молча, наверняка жалея, что вообще отдал клинок.
– Ты в порядке? – тихо спрашивает Теодора, уводя меня вниз по ступеням. – Они не провели посмертный уход.
– Прекрасно, – слово вылетает безжизненно. – Настолько, насколько возможно.
Она помогает сесть в карету. Смотрю в окно, пока карета трогается ко дворцу. Годами этот путь определял мое существование – от дворца к храму, от храма ко дворцу, снова и снова. Жизнь, очерченная приказами и долгом. Я отдавала это тело богу так долго, что едва могу вспомнить, каково это – принадлежать себе.
И этого уже не вернуть.
Теодора сжимает мою руку.
– Мы всё исправим. Пока просто поддерживай видимость и не снимай браслет.
– Хорошо. И завтра вечером тоже сыграть роль? – губы кривятся в усмешке. – Раздвинуть ноги перед новоиспеченным мужем, как подобает послушной маленькой принцессе?
– По одной проблеме за раз, Бри.
Киваю. Дело не в том, что я не верю в планы сестры. Дело в том, что в глубине души уже готовлюсь к встрече с Волком.
Смрад наполняет легкие – тот самый, что встречал тысячу раз прежде: запах смертного, смешанный с силой, не принадлежащей человеку.
Мужчина не подозревает, что на него ведется охота. Впервые учуял его след после казни в Монторозе, столице Хейвенриджа. Потом следовал за ним на поезде до Вальчека и наблюдал, как он занимался своими делами последнюю неделю. Терпеливо выжидал. Помимо запаха, ничего примечательного в нем нет. Невзрачное лицо, заурядное телосложение, скучная жизнь. Он носит Метку Алексиоса, но это не спасет – он станет очередной зарубкой в моем многовековом послужном списке. Вчера я видел, как он стриг ногти на ногах за обеденным столом, собрал их в табачную жестянку и съел. Честно говоря, убивая его, оказываю миру услугу.
После того как смертный приведет меня куда нужно.
Он шагает по темной улице, ссутулив плечи и сунув руки в карманы. Следую по крышам, ступая бесшумно. В окнах по всему городу теплится свет, пока я перепрыгиваю со здания на здание. Из печных труб вьется дым, с дорог внизу изредка доносятся обрывки разговоров. Крылья напрягаются при приземлении на очередную крышу, но я держу их плотно прижатыми к спине. Пока незачем объявлять о своем присутствии.
Он сворачивает в узкий переулок сразу за главной дорогой и останавливается перед дрянной аптечной лавкой с выцветшей деревянной вывеской, скрипящей на ветру.
Как мило.
Моя цель стучит в дверь, и что-то темное сжимается внутри при звуке знакомого ритма, – знаке, которого я ждал: три быстрых, два медленных. Пароль плототорговцев21.
Дверь приоткрывается.
– Чего?
– К Мяснику.
Привратник хмыкает и распахивает дверь.
– Заходи.
Спрыгиваю на мостовую, окутывая себя невидимостью, и проскальзываю внутрь следом. Лавка выглядит достаточно безобидно. Сушеные растения свисают с потолочных балок вместе с костями и звериными шкурами. Полки прогибаются под весом цветных стеклянных банок, их содержимое плавает в мутных жидкостях и маслах. Коренья и листья заполняют крошечные шкафчики, встроенные в стену за прилавком.
Но это лишь ширма, дешевый фасад законности, скрывающий настоящий товар в подсобке.
Ноздри раздуваются, когда запах аптекаря достигает меня. Прищуриваюсь, глядя на высокого худого мужчину. Он баловался дрянью. И, судя по силе аромата, сидит на пыли уже много лет.
Люди, похоже, не в силах совладать с собой.
Следую за ними по коридору. Мужчины останавливаются перед дверью, и аптекарь возится с непомерно огромной связкой ключей.
– Сюда, – он кивает, зажигая свет. – Особый товар.
Воздух внутри холодный, пропитанный вонью консервантов. Полки забиты трофеями моего мира – книгами, свитками, безделушками и диковинами. Каменные изваяния сцилларийских тварей громоздятся рядом с бюстами, демонстрирующими украшения, которые наши демисы носили в битвах. Тут же, в открытых бархатных коробочках, рассыпаны драгоценные камни, напитанные божественной силой, что светится изнутри. Награбленное с тысяч загубленных жизней, снятое с трупов и вынесенное из домов во времена, когда люди оккупировали мой мир.
Магия вздымается вместе с гневом, жар скользит по коже, но я загоняю ее вглубь, пока она не выдала моего присутствия.
Еще не время.
Аптекарь подходит к резному деревянному шкафу и извлекает сверток, завернутый в шелк.
Что-то отзывается во мне – резонанс, словно тронул струну и почувствовал, как другая завибрировала в лад. Сила узнает силу. Знаю, что в этом свертке, еще до того, как он его раскроет.
Нет. Не здесь. Не так.
– Только получил, – произносит он, кладя сверток на стол и осторожно разворачивая. – Нашли в старом военном тайнике. Содрали прямо со спины какого-то вознесшегося принца.
Он откидывает ткань, открывая четыре темных пера, искрящихся звездным светом. Перья Бастьена.
Я вырву им глотки.
Воспоминания проносятся вспышками: мой брат, прикованный к стене в грязной камере, запекшаяся кровь на полу и его обрубленные крылья. Не зря мой народ называет ту войну Пожиранием.
– Прекрасны, правда? – гляжу, как аптекарь поглаживает перо, и представляю, как отрезаю ему пальцы. – Разотри их в порошок – и получишь чистую силу. Большинству нужен лишь приход – словно глотаешь звезды. Но если примешь достаточно и позволишь магии накопиться в теле? Сила становится твоей.
Дьявол.
Я подозревал, что запретное знание всё еще ходит в некоторых уголках смертного мира – с него-то и началась война, из-за него Богов расчленяли на продажу. Но я не слышал, чтобы это произносили вслух, уже много лет. Трудился с Алексиосом и прочими Исполнителями, чтобы уничтожить любые следы этих сведений из памяти смертных и документов, что мы могли найти.
Покупатель берет перо с ткани, поднимает к свету, вертит так и сяк, глядя, как мерцает звездная пыль.
– Они старые. Это не повлияет на действенность?
– Если от Вечного – нет. Хочешь попробовать? Первая щепотка бесплатно.
Покупатель кивает, и аптекарь достает из-под прилавка серебряный поднос с крохотной щепоткой темного порошка в центре. Моя цель отбрасывает потные черные волосы с лица и наклоняется, чтобы втянуть пыль. Когда он выпрямляется, его рот приоткрывается в наслаждении, а кожа пульсирует свечением краденой магии Вечного.
Вот. Вот за что мой народ ломал себя, пытаясь остановить безумства. За что погибли бессчетные демисы.
– Святое дерьмо, – выдыхает он. – Это… Это…
– Нереально, да? – аптекарь ухмыляется и шевелит пальцами. – Давай, испытай силу. Просто сосредоточься слегка, и почувствуешь тягу. Посмотрим, что получишь.
Покупатель закрывает глаза, брови сходятся от сосредоточенности. Наблюдаю, как все тени в комнате отделяются от поверхностей, извиваются и закручиваются вокруг него, словно щупальца дыма. Ждут команды. Магия Бастьена – способность подчинять тьму и управлять ею по своей воле – течет сквозь этого человека, ослабленная, но безошибочно узнаваемая.
Так же быстро как появились, тени рассеиваются и успокаиваются.
– Дрянь, – тяжело дышит покупатель, утирая пот со лба. – Недолго длилось.
– Для стабильности поначалу нужно больше, чем щепотка, – объясняет аптекарь. – Но этот прилив? Он продержится несколько дней. Еще чувствуешь?
– Ага, – судорожный кивок. – Да, черт. Беру всё.
– Две тысячи аурелиев.
– Две тысячи? – покупатель качает головой и бранится шепотом. – Это грабеж. Я могу пойти в доки и взять вдвое больше товара за половину цены.
Аптекарь хмурится, его лицо мрачнеет от раздражения.
– Ты не сравнивай части полубогов в доках с силой Вечного. У меня есть другой покупатель, который убил бы за это, – он тычет пальцем в перья. – Хочешь их? Плати. Вечные нынче на деревьях не растут.
Мужчина тяжело сглатывает, медлит, но затем лезет в карман и вытаскивает влажную от пота пачку сложенных аурелиев.
А теперь пора добавить красного в мою книгу учета.
Одним рывком хватаю аптекаря за горло и впечатываю в стену. Покупатель шарахается к двери, но легкий импульс силы тормозит его на месте.
– Стоять, – рычу я. Он будет послушно ждать, пока не освобожусь, чтобы разобраться с ним.
Аптекарь скребет мое запястье – точь-в-точь рыба, бьющаяся на крючке. Только в этом случае крючок – разъяренный Бог, которого он не может видеть, и я на волосок от того, чтобы свернуть ублюдку шею. Но это было бы расточительством.
– Где ты взял перья?
– Э-Это не…
– Ты знал, – перебиваю тихим, почти светским тоном, – что в человеческом лице четырнадцать крупных костей? И более сорока двух мышц, работающих вместе, чтобы создавать те восхитительные микровыражения, которые вы, люди, так любите. То, что на твоем лице сейчас, – это особое выражение, означающее «я собираюсь солгать разъяренному Богу, который держит меня за горло», – сжимаю пальцы достаточно сильно, чтобы он захрипел. – Давай попробуем снова. Где, блядь, ты взял эти перья?
– Собиратели, – хрипит он. – Люди, которые рыщут в зонах боевых действий. Иногда они находят ценные вещи.
– Еще части Вечных переходили из рук в руки?
Аптекарь брыкается в моей хватке. Краденая сила потрескивает в нем, обжигая кожу в местах касания. Он пожирал нашу сущность так долго, что магия пропитала всё его тело. Но это его не спасет. Я могущественнее того, кого он поглощал. Я ‒ Вечный. Вознесшийся принц.
– Катись к черту, – выговаривает он, всё еще борясь и впиваясь ногтями в руку. – Я под защитой Алексиоса.
Этот самодовольный ублюдок думает, что неприкасаемый. Он понятия не имеет, кто я такой. Что я такое.
– Кажется, ты немного запутался в том, кто именно прижимает тебя к стене. Давай познакомимся?
Моя незримость спадает, и я позволяю ему хорошенько рассмотреть – мои золотые крылья, ярость, пылающую в глазах, и обещание мучительного, грязного конца. Его дыхание учащается, и он издает жалкий скулеж.
Ах, вот он. Обожаю этот звук.
– Да, ты узнаешь меня, верно? – бросаю взгляд на покупателя, застывшего у двери, и ухмыляюсь, видя, как по переду его штанов расползается темное пятно. – Твой приятель уже обмочился. Хочешь попробовать превзойти? Скажи, где взял эти перья, и я, возможно, склонюсь к милосердию.
Никогда этого не делаю, но ему пока незачем это знать.
Его тело трясется в моих руках. Мужчине требуется несколько попыток, чтобы заговорить.
– Р-рынок. Шелковая улица, под старой кожевней в Хеллевиге, – он всхлипывает. – Это всё, что знаю, клянусь. Прошу…
– Тс-с, тс-с, тс-с, – прижимаю палец к его губам. – Это было не так уж трудно, верно? Но осталось еще одно дельце.
Мысленно тянусь к ментальной привязи, что соединяет меня с Алексиосом, – мерцанию на границах сознания. Стоит слегка дернуть за нее, как его внимание переключается на меня.
В чем дело, Волк?
Мне нужно, чтобы ты сжег две Метки, – передаю я.
Зачем?
Алексиос сделает это без колебаний, но ему нравится напоминать, что, при всем моем могуществе, цепь держит он.
Потому что эти больные уроды торгуют частями Вечных. У них перья Бастьена.
Его молчание обладает сокрушительной тяжестью. Давление в черепе нарастает, когда его сила сгущается – темная и плотная, как сингулярность.
Покажи.
Моя воля растворяется в его. Я оказываюсь абсолютно беспомощен, когда он прокладывает путь внутрь, отнимая мое зрение и затопляя чувства своим присутствием. Алексиос ощущает тело аптекаря, прижатое к стене. Видит покупателя, съежившегося у двери. Он поворачивает нас к столу со снадобьями, где покоятся четыре пера, каждое – убийственный приговор всему, что он построил и ради чего проливал кровь.
Уничтожь их. Сделай это медленно. Пусть будет больно.
С наслаждением, – отвечаю я.
Вздергиваю запястье аптекаря и смотрю, как прорезь перечеркивает Метку. И глаз в центре треугольника смыкается.
– Нет, – скулит аптекарь, рыдая. – Нет…
Я снова заставляю его умолкнуть.
– Тихо. Пора вернуться к нашей беседе о знакомстве с силой Вечного. Оставить тебя разочарованным было бы… обидно, – провожу большим пальцем по его горлу. – Мало кто из людей знает, что мы можем делать с этими прелестными перьями на наших крыльях, когда становимся Вечными. Показать?
Его глаза округляются от ужаса.
– Прошу, я…
Разворачиваю крылья резким щелчком, и заточенная кромка маховых перьев разрубает его плечо до самой кости. Быстро и чисто, как скальпель.
Отсеченная рука аптекаря падает на пол с глухим стуком. Он захлебывается бульканьем, уставившись на кровоточащий обрубок в немом шоке.
– Теперь не так забавно, верно? – спрашиваю мягко. – Когда тебя потрошат на запчасти?
Не спеша расчленяю его.
Крики аптекаря разносятся вокруг, но я не позволяю мужчине умереть. Он прочувствует всё – каждый надрез, отделяющий кожу от мышц, мышцы от костей. Вырезаю свою ярость на его теле и рисую знаки кровью. Превращая его убийство в искусство. Каждая рана рассказывает историю о том, как он умирал, почему заслужил это и что привело Волка Астерии в дрянную лавчонку в Вальчеке. Я ломаю его так жестоко, что к концу он рыдает по мамочке, как гребаный младенец.
Когда хныканье мужчины стихает до беззвучных конвульсий, я наконец приканчиваю его. Моя магия разжимается, и его голова скатывается с плеч.
Почти разочаровывает.
Взгляд устремляется к покупателю, всё еще удерживаемому магической силой. Его дыхание вырывается из груди с рваными рывками и паническими всхлипами.
– И вот, ты остался один, – говорю с усмешкой. – Хочешь рассказать о тех доках, что упомянул ранее?
С этим я не играю в потроха. Но добиваюсь, чтобы он запел, и мужчина лепечет про доки в Вальчеке, принимающие поставки, но не знает откуда, не знает поставщиков – только куда идти, когда нужна доза. Так что мучаю его еще немного, чтобы убедиться в честности. К тому времени как мое пламя начинает сжигать его легкие, он уже скулит, что больше ничего не знает, и это знак – наконец прикончить ублюдка. Он сгорает изнутри в огне моей карающей силы, кожа плавится, кости чернеют. Его крики еще долго звенят эхом после того, как легкие осыпаются пеплом.
Когда всё кончено, кровь капает с моих крыльев и собирается лужицей у ног. Что-то во мне успокаивается. Затихает. Хочу запечатлеть это в костях как топливо для будущих охот. Для всех смертей, что дарую клятвопреступникам, плототорговцам, каждому покупателю, выкладывающему аурелии за части богов, чтобы поглощать нас, словно скот.
Подбираю перья Бастьена и убираю их в доспех, чтобы сжечь позже. Здесь еще есть кое-что, что нужно сделать.
Закрываю глаза и собираю магию, позволяя ей расти, пока кожа не начинает нагреваться. А затем высвобождаю испепеляющей волной, что обрушивается на комнату.
Когда открываю глаза, в лавке не осталось ничего, кроме парящих пылинок пепла и потрескивания раскаленного камня. Выхожу в ожидающую ночь. Булыжники дымятся позади, лужи вскипают паром. Прохожие шарахаются с пути.
Хорошо. Пусть помнят, что случается с плототорговцами в этом городе.
Голос Алексиоса вкрадывается в мысли, холодный, как клинок.
Если закончил играть с едой, ты нужен мне во дворце. Есть еще одно горло, которое тебе предстоит перерезать.
